Предел прочности

Две недели спустя от былого эйфорического подъема не осталось и следа. То облегчение и мощный прилив адреналина, которые несли их на волнах после каминг-аута — все эти бесконечные сообщения, новое обретенное Шейном предназначение в ответах незнакомцам, вдруг переставшим чувствовать себя одинокими — всё это безжалостно выгорело под мертвенным люминесцентным светом больничных ламп и в беспощадном жернове стационарного лечения. Реальность снова наотмашь ударила их по лицу. Рак не собирался брать паузу. Ему не было никакого дела до того, что в их жизни наконец-то произошло что-то хорошее. Илья стоял в ногах больничной койки Шейна, крепко скрестив руки на груди, и отрешенно слушал доктора Росса, пока его собственные мысли блуждали где-то очень далеко. Шейн полулежал, откинувшись на ослепительно белые подушки; его кожа была пугающе бледной и натянутой, а веки то и дело судорожно вздрагивали и опускались — словно тело парня само никак не могло решить, стоит ли вообще тратить силы на то, чтобы оставаться в сознании. Он выглядел еще меньше, чем всего неделю назад, буквально утопая в ворохе простыней и хитросплетениях медицинских трубок. Изнурение глубокими морщинами врезалось в его лицо. — Этот курс дался нам тяжело, — без обиняков констатировал Росс. Он даже не пытался смягчить удар. — Намного тяжелее, чем первый. Илья молча кивнул. Он наблюдал за этим кошмаром час за часом, день за днем. Он своими глазами видел, как тошнота упрямо отказывалась отступать, как боль въедливо просачивалась обратно вопреки всем убойным дозам анальгетиков, и как жизненные силы Шейна иссякали с каждым божьим днем всё быстрее. Когда эти очевидные вещи произносились вслух врачом, становилось только хуже. — Побочные эффекты оказались более стойкими, — продолжал Росс, бросив короткий взгляд на Шейна. — Показатели крови упали гораздо стремительнее, чем нам бы хотелось. Это вовсе не означает, что терапия не работает, просто в этот раз его организм принял действительно сокрушительный удар. К сожалению, химия имеет свойство накапливаться в тканях. Юна стояла по другую сторону кровати, сжав руки в замке так неистово, что её ногти побелели, утратив естественный розоватый оттенок. Дэвид подпирал плечом стену неподалеку — молчаливый, монументальный и собранный, он ни на секунду не сводил глаз со своего сына. На этой неделе им всем пришлось по-настоящему хлебнуть горя. Не было ни минуты передышки. Ни единого просвета. И никто из них, включая Илью, уже просто не понимал, откуда Шейну брать силы, чтобы выносить это дальше. — Когда вы заберете его домой, — произнес Росс, переводя всё свое внимание на Илью, — вам нужно будет очень бдительно следить за конкретными симптомами. Температура. Спутанность сознания. Боль, которую не получается купировать теми препаратами, что я прописал. Если он не сможет удерживать в организме даже воду. Если изменится характер дыхания. В таких случаях вы не ждете. Вы сразу же везете его обратно к нам. Илья впитывал каждое слово врача, намертво выжигая инструкции в своей памяти. — И не бойтесь показаться паникерами, — твердо, но с глубоким сочувствием добавил Росс. — Если приедете — значит, так надо. Вы будете делать ровно то, что от вас требуется. В этот момент Шейн слабо зашевелился, его брови мучительно сдвинулись к переносице. — Чувствую себя просто конченым дерьмом, — прохрипел он сорванным, сухим голосом. Росс тут же шагнул вплотную к постели, и его тон мгновенно смягчился: — Я знаю, Шейн. Знаю. — Я не хочу сюда возвращаться, — выдохнул Шейн, даже не открывая глаз. — Я просто хочу домой. Росс мягко положил ладонь на металлический поручень кровати: — Мы отпускаем тебя домой прямо сегодня именно потому, что здесь ты сделал всё, что от тебя требовалось. Шейн с трудом приоткрыл один глаз: — Обещаете? — Обещаю, — кивнул Росс. — Сейчас медсестры подготовят все документы на выписку. Когда медсестра вернулась с бумагами, практически сразу стало понятно, что самостоятельно Шейн из этого отделения не выйдет. Одно лишь деликатное упоминание инвалидного кресла легло на плечи парней тяжелее, чем они оба ожидали. — Я могу стоять, — едва слышно пробормотал Шейн, проявляя свое фирменное упрямство даже сейчас, на самом дне истощения. Росс не стал спорить или читать нотации. Он просто слегка присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне: — Я знаю, что ты можешь, Шейн. Но конкретно сегодня тебе этого делать не нужно. И именно эти слова окончательно сломили его сопротивление. Остатки тех крошечных сил, которые Шейн еще пытался судорожно удерживать, покинули его в одно мгновение. Его плечи безвольно опали, а голова бессильно откинулась назад на подушку. — Ладно, — едва различимым шепотом выдохнул он. Это чертово кресло ощущалось как какая-то невидимая черта, которую они были вынуждены переступить, но Илья не позволил себе скатиться в эту бездну рефлексии. Он аккуратно помог Шейну пересесть, бережно поправил плотный плед на его ногах, проверил, ровно ли встали ступни на металлические подставки. Шейн сразу же откинулся на спинку и закрыл глаза — сама необходимость просто удерживать тело в вертикальном положении сейчас требовала от него слишком многого. Пока они медленно двигались по коридору к выходу, Росс шел рядом, слегка придерживая ладонью спинку кресла. — За эти последние две недели ты сделал кое-что действительно великое, — негромко произнес доктор, обращаясь исключительно к Шейну. — И в физическом плане, и во всех остальных. Шейн умудрился выдавить из себя лишь бледное подобие улыбки: — Я просто… очень плохо умею отдыхать. Росс коротко, с грустной иронией хмыкнул: — Я заметил. — А затем добавил уже совершенно серьезно: — Позволь другим побыть сильными за тебя на этой неделе, Шейн. Шейн едва заметно качнул головой. Как только Шейна удалось устроить на пассажирском сиденье машины и укутать пледом, Илья достал телефон и отправил одно короткое сообщение в их общий круг — людям Шейна. «Мы дома. Этот курс ударил по нему очень сильно. Мне понадобится помощь на этой неделе». Ему не нужно было ничего объяснять или расписывать в деталях. Ответы посыпались моментально. «Уже выезжаю обратно в город». «Передай ему, что я везу еду, хочет он того или нет». «Общий сбор. Мы с вами, Илюх. Всё сделаем». Илья медленно, тяжело выдохнул, глядя на экран телефона в своей ладони, а затем перевел взгляд на Шейна. Тот бессильно привалился к подголовнику; глаза были закрыты, а дыхание — поверхностным, но хотя бы ровным. Окружающий мир снова стал невыносимо, пугающе тяжелым. Когда они вернулись, квартира встретила их какой-то другой, изменившейся атмосферой. На этот раз здесь было по-настоящему страшно — казалось, Шейн был просто физически не готов находиться в этих стенах. Илья заводил его внутрь мучительно медленно, выверяя каждый шаг; Шейн наваливался на него всем телом так сильно, как не позволял себе никогда прежде, и даже не думал за это извиняться. К моменту, когда они наконец добрались до гостиной, Шейн выглядел настолько опустошенным, что это выходило далеко за рамки обычного человеческого изнурения. Это была не та усталость, которую можно вылечить долгим, хорошим сном. И всё же — люди шли. Не все сразу, огромной толпой. Они приходили именно так, как приходят те, кто искренне любит и боится стать обузой или перегрузить. Тихие, деликатные стуки в дверь. Знакомые, приглушенные шаги. Нежные голоса, которые прежде чем переступить порог комнаты Шейна, шепотом спрашивали разрешения. Илья наблюдал за всем этим как бы со стороны, словно отделившись от собственного тела — его сердце было настолько переполнено болью и благодарностью, что он просто не знал, куда себя деть. Вокруг Шейна было так много потрясающих, невероятных людей. Его избранная семья и его родная семья, которые без лишних слов, напоминаний и просьб просто ежедневно вставали за него щитом. В один из дней Шейн лежал на диване, укрытый пледами до самой талии; его глаза были прикрыты, но он не спал. В последнее время он проводил в таком положении практически всё свое время. Джей-Джей сидел в ногах, подогнув под себя конечности, и своими большими пальцами аккуратно, медленными и точными движениями массировал икры Шейна, выбивая из мышц скопившуюся судорожную боль. Он почти не разговаривал в процессе — был предельно собран и серьезен, чем несказанно удивил бы любого, кто не знал его достаточно близко. С другого конца дивана, прямо на полу, устроился Хейден; рука Шейна безвольно покоилась на его колене, пока Хейден бережно, сантиметр за сантиметром, разминал его предплечья и кисти, снимая накопившуюся жесткость, аккуратно разгибая пальцы и что-то тихо, монотонно шепча в качестве поддержки — словно это было самым естественным и обычным делом на свете. Илья замер в дверном проеме, глядя, как от этих прикосновений постепенно разглаживаются страдальческие морщинки на лице Шейна. Это была забота в самом чистом её проявлении, без пафоса и показухи — просто родные, надежные руки, которые делали за тело Шейна то, что оно само сейчас сделать было не в состоянии. Позже Юна свернулась калачиком на кровати рядом со своим сыном — точно так же, как делала это, когда он был совсем маленьким. И её совершенно не волновал тот факт, что Шейну уже вообще-то тридцать лет и он вымахал гораздо выше нее. Она крепко прижимала его к своей груди, а в свободной руке держала телефон, читая вслух те самые сообщения, на которые у самого Шейна сейчас физически не хватало энергии. Письма от фанатов. От родителей. От спортсменов, которые до этого момента никогда в жизни не чувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы просто назвать вслух свои настоящие имена. Голос Юны порой заметно дрожал и срывался, но она упорно продолжала читать. — В этом пишут, что ты помог ему наконец-то начать дышать, — шептала она, нежно перебирая пальцами кожу на его облысевшей голове. — А вот здесь женщина пишет, что её дочь решилась открыться ей только благодаря твоему посту. Шейн ничего не отвечал. Он лишь сильнее вжимался в её тело, уткнувшись лицом в мягкую вязку маминого свитера и глубоко вдыхая её родной запах — как что-то, что еще способно было удержать его, привязать к этому ускользающему миру. Ткань свитера насквозь взмокла от горьких, тихих слез, которые он наконец-то позволил себе пролить. Ему было невыносимо, смертельно плохо, и это больше невозможно было скрыть. Илья сидел в кресле на другом конце комнаты, чувствуя, как у него самого судорогой перехватывает горло, а мир перед глазами плывет. Он никогда в жизни не видел, чтобы Шейн позволял кому-то вот так держать себя на руках, и только сейчас Илья с ужасающей ясностью осознал, насколько сильно Шейну всё это время была нужна его мама. В один из дней заглянула Джеки, крепко прижимая к груди укутанную в теплый комбинезон малышку Эмбер, чьи щечки ярко горели с мороза. Она пришла ненадолго. Ей и не нужно было оставаться надолго. Джеки двигалась очень тихо, чисто интуитивно: она мягко опустилась на колени прямо перед диваном, чтобы Эмбер могла хорошенько рассмотреть лицо Шейна. — Дядя Шейн сегодня слишком сильно устал, чтобы взять тебя на ручки, — шепотом объяснила Джеки своей годовалой дочке, словно та способна была понять каждое слово. — Но он всё равно очень хочет, чтобы его девочка его поцеловала. Эмбер послушно потянулась вперед своей забавной, неуклюжей годовалой походкой и чмокнула Шейна прямо в бледную щеку. Шейн улыбнулся — по-настоящему, открыто улыбнулся впервые за последние несколько дней; его глаза лихорадочно блеснули, и он прошептал что-то такое, что смогла расслышать и разобрать только Джеки. Когда они уже уходили, Джеки у самой двери крепко, весомо сжала руку Илье. Никаких лишних слов. Только один долгий взгляд, который говорил яснее любого текста: «Мы здесь. Мы с вами. Столько, сколько потребуется». Как-то вечером Илья из последних сил отчаянно боролся со сном, дежуря у постели во время очередного жестокого приступа тошноты у Шейна. Илья искренне, до умопомрачения не понимал, как это вообще возможно: он был готов поклясться, что Шейн не брал в рот ни крошки еды уже несколько дней подряд. Казалось, будто его желудок просто пожирал сам себя изнутри, изрыгая наружу эти жуткие остатки. Илье казалось, что он сам не спал уже добрую вечность, и что своей упрямой попыткой вывезти всё в одиночку он делает Шейну только хуже. В конце концов, сдавшись, он достал телефон и набрал Хейдену: «Ты свободен прямо сейчас?» Хейден даже не стал тратить время на ответное сообщение, но ровно через двадцать минут в замке повернулся ключ, и он вошел в квартиру. — Иди спать, друг. На тебе просто лица нет, ты уничтожен. Я побуду с ним, — одними губами прошептал Хейден Илье, бережно похлопав его по плечу, чтобы случайно не потревожить Шейна, который как раз только-только забылся тяжелым сном. — Он не может сделать даже крошечный глоток воды, его мгновенно выворачивает наизнанку, — изнуренно, на грани фола выдохнул Илья. — Я посижу здесь всю ночь, — твердо ответил Хейден. — Ложись. Если станет совсем хреново — я тебя сразу разбужу. Обещаю. Илья еще мгновение колебался, не в силах заставить себя уйти, но рассудок подсказывал, что он действительно на пределе. Он медленно поднялся, ладонью стер с лица слезы, которых даже сам не заметил в темноте, и на не слушающихся ногах побрел в сторону коридора — к душу и своей кровати. — Спасибо тебе, Хейден… вообще за всё, — тихо произнес он, притормозив в дверях. Хейден посмотрел на него из темноты гостиной, и его взгляд был абсолютно ровным и глубоким: — Это большая честь — любить его, Розанов. Перестань говорить мне «спасибо». Больше не нужно. Вся неделя тянулась в таком ключе, потому что Шейну это было жизненно необходимо. В этот раз он не оклемался быстро, как после прошлых курсов. Стало предельно ясно: лечение начало ломать и изнурять его так сильно, что он больше физически не мог притворяться, будто всё в порядке. И как-то так получилось, что посреди самой кошмарной недели в их жизни любовь умудрилась прозвучать громче, чем парализующий страх. Дни окончательно слились в сплошное, неразличимое марево, где время измерялось не часами, а моментами заботы. Как-то вечером, когда Шейн слишком долго пробыл на ногах и его измученное тело вконец отказалось служить, обычный поход в душ превратился для него в аналог марафонской дистанции. Он стоял в дверном проеме ванной, намертво вцепившись одной рукой в косяк; его дыхание было частым и поверхностным, а в глазах застыло немое извинение еще до того, как он успел открыть рот. — Я сам справлюсь, — на автомате выдавил он. Разумеется, ему никто не поверил. Джей-Джей шагнул вперед первым, уже на ходу засучивая рукава: — Друг, если ты прямо сейчас рухнешь там на кафель, никто из нас ментально не готов к поездке на скорой. Хейден коротко хмыкнул: — С нас более чем достаточно рака, Холландер. Травмы нам тут точно ни к чему. Они действовали медленно, очень осторожно и слаженно. Хейден занес в душевую кабину стул. Джей-Джей настроил воду, проверяя температуру. Илья держался вплотную к Шейну, бережно страхуя его со спины и тихо шепча слова поддержки, пока они втроем помогали ему снять одежду. Парни фактически приняли весь вес его тела на себя, полностью разгрузив его переставшие слушаться ноги. Горячий пар мгновенно заволок зеркало, окутывая комнату плотным теплом, и уже через пару секунд все трое помощников были мокрыми до нитки — липнущие к телу футболки, влажные волосы, от былого хоккеистского достоинства не осталось и следа. Но никто не чувствовал неловкости. Это было именно то, в чем прямо сейчас нуждался их друг. Шейн сидел на стуле, низко опустив голову под струи воды, бьющие по плечам; его глаза были закрыты, а тело наконец полностью сдалось, принимая эту тотальную заботу. Джей-Джей и Хейден тихо вышли, оставив Шейна на попечение надежных рук Ильи до тех пор, пока не пришло время выходить. В какой-то момент Илью просто накрыло. Всё и сразу. Он резко отступил на шаг назад, чувствуя, как его пальцы крупно, неудержимо дрожат, и с силой прижал ладонь к стене, чтобы удержать равновесие. В груди болезненно сжало, дыхание стало слишком частым и прерывистым. Мокрая одежда липла к коже, а капли воды с шумом срывались на пол, собираясь в лужи у ног. — Эй, — мгновенно отреагировал Хейден, который как раз вернулся, чтобы помочь. — Эй, Илья. Ты чего? Что происходит? Он быстро помог укутать Шейна в сухое полотенце, пока Джей-Джей вовремя перехватил инициативу и осторожно увел Шейна обратно в комнату, оставив Хейдена наедине с Розановым. Илья судорожно провел ладонью по лицу, размазывая влагу, которая теперь состояла далеко не только из водопроводной воды. — Я… я не знаю, делаю ли я достаточно, — с трудом вытолкнул он из себя, его голос надломлено задрожал. — Я так сильно стараюсь, Хейд, но мне всё равно кажется, что я подвожу его. Что я не справляюсь. Хейден не колебался ни секунды. Он протянул руку и мертвой хваткой сжал плечо Ильи: — Ты не подводишь его, слышишь? Ты делаешь абсолютно всё, что в твоих силах. А когда твоих сил не хватает — именно для этого здесь находимся мы. Илья низко опустил голову, позволяя слезам свободно течь по щекам, где их тут же поглощал густой душный пар. Хейден просто молча стоял рядом, оставаясь для него немым, надежным щитом, пока Илья судорожно пытался продышать эту панику. Когда он наконец успокоился, то переоделся в сухое, заодно предложив чистую одежду ребятам. Вернувшись в гостиную, Илья обнаружил Шейна в его привычном кресле. Тот выглядел смертельно уставшим, но при этом чистым, свежим и заметно расслабленным. Он перехватил взгляд Ильи, и уголок его губ едва заметно дернулся вверх. — Спасибо, — одними губами прошептал Шейн. Илья наклонился и нежно, надолго прижался губами к его лбу. Через несколько дней в дверь постучали — и этого визита точно никто из них не ожидал. Шейн дремал на диване, когда в квартиру осторожно вошел его главный тренер. Он держал в руках бейсболку, а его глаза широко распахнулись, когда он воочию оценил всю предпринятую клиническую обстановку: высившаяся у стены стойка с капельницей, гора пледов и Шейн, который едва нашел в себе силы пошевелиться. — Тренер, — удивленно выдохнул Шейн. Он чисто интуитивно дернулся, делая попытку принять более пристойное положение. — Я бы встал, но… — Нет-нет, — резко, но очень тепло остановил его тренер, быстро шагнув вперед. — Лежи. Даже не думай вставать. Шейн замер. — Я пришел сюда не ради того, чтобы ты тут передо мной отчитывался или держал лицо, — с явным комком в горле произнес мужчина. — Я пришел, потому что узнал, как тяжело тебе сейчас дается этот раунд. Мне нужно было увидеть тебя самому. В эту секунду в выражении лица Шейна что-то окончательно треснуло — там смешались облегчение, дикая благодарность и, возможно, глухая скорбь по прежней жизни. Он коротко кивнул, тяжело сглотнув. Они поговорили немного. О каких-то совершенно неважных вещах, которые на самом деле значили абсолютно всё. Когда тренер наконец собрался уходить, он крепко сжал плечо Шейна: — Ты отлично держишься, сынок. Продолжай бороться. В ту ночь, когда в квартире снова воцарилась тишина, Илья забрался под одеяло рядом с Шейном и принялся покрывать поцелуями каждый сантиметр его тела, до которого мог дотянуться. Это были мягкие, благоговейные поцелуи. Вдоль линии челюсти, в виски, в его облысевшую голову, в ключицы. Шейн слабо улыбался с закрытыми глазами; у него не было сил даже пошевелиться, но под руками Ильи ему было тепло и спокойно. — Как бы я хотел иметь силу всё это исправить, — прошептал Илья куда-то в его кожу. Шейн слабо потянулся рукой вверх, его пальцы судорожно запутались в ткани футболки Ильи: — Ты уже это делаешь. Илья так и держал его в своих объятиях, продолжая целовать, пока их обоих наконец не сморил сон — пока весь этот огромный, пугающий мир не сузился до двух сплетенных дыханий, тепла и абсолютной, тихой уверенности в том, что любовь продолжает свою невидимую работу. На следующий день Дэвид пришел один. Илья, открывший ему дверь, выглядел совершенно серым и опустошенным. Шла вторая неделя их так называемого периода восстановления, но Шейн по-прежнему балансировал в таком тяжелом состоянии, что доктору Россу пришлось официально сдвинуть сроки следующего курса химии, чтобы дать его организму хоть немного времени прийти в себя. Илья готов был честно признать: он на пределе. Дэвид не стал тратить время на долгие прелюдии. — Тебе нужно уйти, — мягко, но непреклонно сказал он. Илья непонимающе моргнул: — Что? — Выйди из дома, — пояснил Дэвид. — Хоть ненадолго. Прогуляйся, выпей кофе. Или просто посиди в тишине в своей машине, мне без разницы… Тебе позарез нужна передышка, Илья. — Я не могу его оставить, — тут же вскинулся Илья, слова начали испуганно натыкаться друг на друга. — А вдруг ему понадобится… — Ему нужен ты — отдохнувший и адекватный, — спокойно и с абсолютной уверенностью отрезал Дэвид. — А прямо сейчас ему нужен его отец. Илья замялся, его взгляд панически метнулся в сторону гостиной. Шейн лежал на диване под ворохом одеял; глаза были закрыты, лицо осунулось, но в полусне выглядело на удивление умиротворенным. Словно почувствовав этот разговор, Шейн шевельнулся. Не открывая глаз, он едва слышно пробормотал: — Иди, Илья… Пожалуйста. Илья пересек комнату, опустился на колени перед диваном и на долгую, бесконечную минуту прижался своим лбом к лбу Шейна: — Я скоро вернусь. — Я знаю, — прошептал Шейн. Дэвид дождался, пока за Ильей закроется входная дверь, и только после этого подошел ближе. Он аккуратно сел на край, а затем медленными, давно отточенными движениями приподнял сына, бережно прижимая его к своей груди — точно так же, как делал это, когда Шейн был совсем маленьким. Его голова устроилась прямо под ключицей отца, а крепкая рука Дэвида надежно зафиксировала его спину. Шейн даже не подумал протестовать. Он буквально растаял, обмяк в этих объятиях; запредельное истощение подчистую выжгло из него остатки любой мужской гордости. — Вот так, мальчик мой, — нежно пробормотал Дэвид. — Всё хорошо. Я держу тебя. Глаза Шейна оставались плотно закрытыми. — Я так устал, пап. — Я знаю. — У меня болит абсолютно всё. — Знаю, родной. Знаю. Они сидели так какое-то время. Дэвид, сам того не замечая, начал мерно, едва уловимо покачивать сына — этот ритм его тело помнило на каком-то подсознательном уровне, даже если разум об этом не просил. Дыхание Шейна было неровным, рваным, но постепенно, с каждой минутой, оно становилось всё более глубоким и спокойным. — Как я могу помочь тебе, сынок? — тихо спросил Дэвид. Шейн долго молчал. А затем совсем крошечным, детским голосом выдохнул: — Просто… побудь со мной. — Я никуда не уйду. Шейн шевельнулся, сильнее утыкаясь лицом в плотную вязку отцовского свитера: — Я люто ненавижу всё это. Дэвид нежно поцеловал его в макушку: — Ты имеешь на это полное право. Снова повисла долгая пауза. — Пап, мне кажется… я не переживу еще один круг в стационаре, — вдруг произнес Шейн. Слова прозвучали пугающе ровно, серо и абсолютно безжизненно. Дэвид ощутил, как эти слова ударили по нему с силой физического тарана. В груди мгновенно сперло дыхание, да так сильно, что на секунду он просто потерял дар речи. Он лишь крепче прижал Шейна к себе, уткнувшись подбородком в его голову, и изо всех сил зажмурился, заставляя себя оставаться твердым ради сына. — Хорошо, — наконец выдавил он сорванным голосом. — Хорошо. Мы не будем решать ничего прямо сейчас. Не думай об этом. Слабые пальцы Шейна судорожно сжались на его свитере: — Я так чертовски устал бороться, пап. Силы просто кончились. — Я знаю, малыш, — ответил Дэвид, и в этот раз он даже не попытался скрыть подступившие слезы. — Я знаю. — Я не чувствую в себе сил пройти через это снова, — добавил Шейн. Дэвид слегка отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть сыну в лицо: — Настоящая сила, Шейн — это не когда ты никогда не устаешь. Настоящая сила — это иметь мужество сказать правду, когда ты действительно на исходе. Шейн тяжело сглотнул: — Я… я так боюсь разочаровать тебя. Дэвид отчаянно закрутил головой, эмоции всё-таки прорвали его плотину, несмотря на все попытки держать себя в руках: — Ты никогда в жизни не сможешь меня разочаровать, сынок. Даже если будешь целенаправленно пытаться делать это каждый божий день до конца моих дней. Слышишь меня? Никогда. Они снова замолчали. Шейн медленно, размеренно дышал, а Дэвид молча забирал на себя весь его страх, освобождая от этого бремени сына. Спустя какое-то время Дэвид снова заговорил: — Поставь себе цель, Шейн. — произнес он очень тихо. Шейн слабо нахмурился: — Какую еще цель? — Что-то, что находится за пределами этой болезни, — пояснил Дэвид. — Что-то, что ты безумно захочешь сделать, когда всё это останется позади. Это не обязательно должно быть чем-то грандиозным. Просто что-то твое. То, что принадлежит только тебе. Шейн уставился невидящим взглядом в пустоту комнаты, напряженно думая. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал очень мягко и как-то удивленно — словно эта мысль окончательно оформилась у него в голове только в секунду её произнесения: — Мне кажется… у меня могло бы неплохо получиться помогать другим парням. Тем пацанам, которые написали мне. Которые сейчас до смерти напуганы. Рука Дэвида, поглаживающая его по спине, на секунду замерла; он почувствовал, как у него самого судорогой перехватило горло. — Что именно ты имеешь в виду? — Стать спортивным агентом, — медленно, обдумывая каждое слово, произнес Шейн. — Или, может быть, официальным правозащитником. Кем-то, кто знает эту лигу изнутри до мельчайших винтиков и сможет по-настоящему драться за них. Защищать их интересы. Сделать этот спорт хоть немного безопаснее, чем он был в свое время для меня. Дэвид улыбнулся, хотя в его глазах нестерпимо жгли слезы: — Шейн… это просто потрясающая, великая цель. Шейн едва заметно кивнул: — Это действительно помогает. Думать о том, что будет после всего этого дерьма. Дэвид снова поцеловал его в голову, его голос окончательно стал густым и хриплым: — Держись за эту мысль, сынок. Мертвой хваткой держись. И в те дни, когда тебе будет казаться, что ты не вывезешь очередной раунд химии, просто думай о каком-нибудь зеленом юнце, который не останется один на один со своим страхом только благодаря тебе. Дыхание Шейна постепенно выровнялось — запредельное истощение в конечном итоге взяло свое. Он уснул, свернувшись калачиком на груди своего отца, полностью доверив ему держать его страхи, пока сам он наконец-то отдыхал. Дэвид не шелохнулся. Ни разу за всю ночь.