Предел прочности

Шейн пришел в себя в отделении реанимации и интенсивной терапии, но хоть убей не помнил, как здесь оказался. Воспоминания возвращались обрывками, хаотичными вспышками: приглушенный голос доктора Росса; рука Ильи, слишком сильно, до боли сжимающая его ладонь; пропитанные паникой слова, повисшие где-то в стерильном пространстве между ними. Он помнил, как кто-то сказал, что им нужно «ударить по болезни сильнее». И помнил свою собственную отчетливую мысль о том, что его тело и так уже переехал грузовик — а они, оказывается, собирались сделать еще хуже. Болело абсолютно всё. Боль засела глубоко в костях таза — тяжелая, скрежещущая, словно туда заживо вкрутили массивные металлические болты. Каждый вдох отзывался внутри тупой изнуряющей волной. Каждое сглатывание требовало колоссальных усилий. Во рту застыл стойкий, тошнотворный привкус железа. Слизистую жгло. Шейн попробовал слегка повернуться, но собственное тело ответило резким, безапелляционным «нет». В реанимационном боксе стояла тишина — гнетущая и какая-то неестественная, где вместо человеческого дыхания раздавался лишь мерный писк и вздохи медицинских мониторов. Когда он приоткрыл глаза, их обожгло режущей болью; зрение сильно плыло, пока окружающее пространство не собралось воедино, деталь за деталью. Илья был здесь. Он сидел вплотную к кровати, низко сгорбившись, уперевшись локтями в колени и намертво переплетя пальцы в замке, похожем на безмолвную молитву. Его волосы выглядели ужасно — грязные, всклокоченные, словно он часами бесцельно запускал в них пятерню, даже не замечая этого. Лицо Ильи осунулось от беспредельной скорби, глаза покраснели от недосыпа, а челюсти были сжаты с такой силой, что на щеке отчетливо ходил желвак. Шейн попытался позвать его, но из пересохшего горла не вылетело ни звука. Илья тем не менее в ту же секунду вскинул голову — словно всё это время ждал именно этого мимолетного движения. — Эй, — негромко произнес он, слишком резко поднявшись со стула и шагнув к постели. — Эй, родной. Я здесь. Я рядом. Шейн медленно, тяжело моргнул. В груди давило, дыхание оставалось поверхностным и частым. Он сфокусировал взгляд на лице Ильи, мысленно цепляясь за него, как за единственный спасательный круг. — Всё хорошо, — едва слышно проговорил Илья, накрывая ладонью пальцы Шейна. — Всё в порядке. Ты сильно напугал меня, но теперь ты в порядке. Шейну до безумия хотелось сказать ему, что это чертова ложь. Ему хотелось закричать: «Мне больно», «Я смертельно устал» или «Я больше не знаю, найду ли силы пройти через это». Но вместо этого он смог лишь слабо, едва ощутимо приобнять пальцами ладонь Ильи. Илья сжал его руку в ответ — так, словно этого слабого жеста ему было более чем достаточно. Медсестры то и дело заходили и уходили. Точно так же утекало и время. Шейн то проваливался в тяжелое забытье, то снова выныривал на поверхность; сознание оставалось скользким, а боль взрывалась внутри без всякого предупреждения. Порой казалось, что его таз буквально горит в яростном огне. В другие моменты он не чувствовал вообще ничего. В какой-то момент в ногах кровати возник доктор Росс. Шейн не стал открывать глаза. В этом не было нужды — он уже по одному шагу и вздоху узнавал голос Росса. — Опухоль отреагировала, — констатировал врач. — Частично. Шейн тяжело сглотнул. — Но недостаточно, — безжалостно продолжил Росс. — Не так, как мы все надеялись. Шейн почувствовал, как эти слова свинцовым грузом осели где-то глубоко внутри. — Мы давили на нее так сильно, как только позволяли рамки безопасности, — тихо произнес доктор. — Твой организм принял сокрушительный удар. Слишком сильный. Илья начал задавать те вопросы, которые сам Шейн озвучить был не в состоянии. До слуха Холландера долетали лишь отдельные пугающие термины: «незначительный», «риски», «временное окно». Сам он в этот момент сосредоточился исключительно на том, чтобы просто продышать расцветающую внизу живота жгучую боль, не разрыдаться и удержать подступающую к горлу рвоту. В конце концов Росс произнес фразу, которая перечеркнула всё остальное: — Мы временно прекращаем химиотерапию. Глаза Шейна тут же распахнулись. Илья рядом с ним заметно окаменел. — На месяц, — поспешно уточнил Росс. — Это время необходимо исключительно для восстановления. Питание. Набор веса. Физические силы. Показатели крови. Нам нужно привести его в такое состояние, чтобы его организм был физически способен пережить операцию. Операция. Это слово прозвучало как что-то бесконечно далекое, пугающее и абсолютно неизбежное. — А если опухоль начнет расти? — глухо спросил Илья. Росс не стал вилять: — В ту секунду, когда мы увидим малейший рост, мы немедленно ложимся на операционный стол. Шейн снова закрыл глаза. Дни в реанимации окончательно превратились в сплошное серое пятно. Шейн люто, до скрежета зубовного ненавидел собственную слабость и то, что любое, даже самое базовое движение теперь требовало усилий целой команды людей. Большую часть времени он проводил во сне, и каждый раз, когда открывал глаза, видел вокруг себя лица близких, совершенно потеряв счет времени. В нем одновременно боролись два полярных чувства: глухое раздражение и безграничная, щемящая благодарность за ту невероятную заботу, которой его окружили. Он цеплялся за осознание того, что никогда, ни при каких обстоятельствах не останется один, и твердо знал, что рядом у постели всегда будет дежурить кто-то из любимых людей. Но в то же время его душила злость на самого себя за то, что он вообще в них нуждается. Ему нужна была помощь, чтобы просто сесть. Чтобы сделать глоток воды. Чтобы вместе с кем-то продышать очередной пик боли. И самым невыносимым была даже не сама физическая боль. Самым кошмарным было ожидание. Ожидание того, когда станет хоть немного лучше. Страх перед тем, что станет еще хуже. Мучительное ожидание того, какой очередной изощренный ад его собственное тело приготовило для него на сегодняшний день. Когда врачи наконец объявили, что его выписывают, Шейн не почувствовал долгожданного облегчения. Напротив, им овладел первобытный ужас. Потому что дом означал отсутствие круглосуточных мониторов, отсутствие медсестер под боком и никакой экстренной реанимационной бригады, если что-то пойдет не так. К тому же он был так… Господи, он так безумно устал. Он прекрасно понимал, почему его отпускают. Его состояние стабилизировали после самого кошмарного курса стационарного лечения за всю историю. Скорее всего, в больничные стены он вернется нескоро. Шейн отдавал себе отчет, что в родном пространстве ему будет комфортнее. И всё равно было чертовски страшно. Из отделения его везли в инвалидном кресле. Шейн всю дорогу упорно смотрел исключительно в пол, гипнотизируя взглядом узоры на больничном кафеле, потому что смотреть в глаза случайным людям сейчас было выше его сил. У рака нет и никогда не было никакого достоинства. Каждая мелочь здесь шла рука об руку со жгучим чувством стыда и унижения. Он не хотел, чтобы его жалели, и меньше всего на свете хотел сейчас «быть храбрым». Дома его бережно устроили в постели, тщательно взбили подушки, идеально подоткнули одеяла со всех сторон. Илья крутился рядом, изо всех сил стараясь не выглядеть излишне навязчивым сиделкой, но его руки всё равно постоянно оставались в пределах досягаемости Шейна. — Скоро все наши придут, — тихо сказал Илья. Шейн слабо кивнул. Даже просто разговаривать сейчас казалось неподъемным трудом. Когда позже в тот же день в прихожей раздался звонок, Шейн даже не шелохнулся. Он остался лежать в точно такой же позе — с полуприкрытыми веками и налившемся вековой тяжестью телом. До него донеслись приглушенные голоса, и вскоре комнату снова заполнили люди, которые искренне любили его, затапливая своим присутствием всё свободное пространство. И где-то там, глубоко под пластами изнуряющей боли, под уже привычным слоем истощения и под паническим страхом, что он может просто не пережить то, что ждет его впереди, Шейн вдруг отчетливо нащупал внутри кое-что еще… надежду. Так или иначе, но самый страшный, самый грязный этап этой бойни наконец-то подходил к концу. Жизнь Шейна превратилась в череду монотонных, обязательных и до безумия скучных процедур. Обезболивающее — каждые четыре часа. Противорвотное — через час после него. Анализы крови — раз в неделю. КТ и МРТ — каждую неделю. Приемы пищи, которые организовывались по расписанию, независимо от того, хотел он есть или нет. Объемы выпитой жидкости, которые строго измерялись, фиксировались и вливались в него чуть ли не уговорами. Рваный, фрагментарный сон — двадцать минут тут, сорок минут там, бесконечное балансирование на грани поверхностных полуснов-полукошмаров, которые так и не приносили долгожданного отдыха. Собственное тело больше не принадлежало Шейну в привычном смысле этого слова. Раньше оно было абсолютно предсказуемым. Ты тренируешь его, нагружаешь, доводишь до изнеможения, ломаешь, а затем выстраиваешь заново — еще более сильным, мощным и послушным. Теперь же оно ощущалось как абсолютно чужой, враждебный механизм. Оно стало капризным, импульсивным и в любую секунду готовым к очередному предательству. В иные дни он просыпался в относительно сносном состоянии, позволяя себе глупую иллюзию, будто они наконец-то миновали критический поворот. Но в другие утра боль сковывала тело с такой непреклонной силой, что даже обычный вдох превращался в тяжелую работу — и ему приходилось подолгу, неподвижно лежать на спине, долгие минуты мысленно уговаривая собственные ноги просто сделать движение. И именно в такие черные дни ему как никогда нужны были его люди. Квартира превратилась в зону тихого, бесперебойного дежурства. Больше никто не вваливался в дом с шумными приветствиями. Ребята деликатно стучали в дверь, ждали и одним только взглядом спрашивали разрешения, прежде чем переступить порог его комнаты. Шейн почти безвылазно оставался в постели, полусидя на горе подушек; его тело раскладывали с максимальной осторожностью — как хрупкую, дорогую вазу, которая рискует разлететься на осколки от любого неловкого прикосновения. Он люто ненавидел это ощущение собственной стеклянности. Джей-Джей приходил первым, практически каждый божий день. Иногда он без умолку болтал — о каких-то абсолютно неважных вещах, нес какую-то несусветную чушь, за которой у Шейна порой просто не было сил следить. В другие дни он просто молча устраивался рядом с ним на огромной кровати и часами листал ленту в своем телефоне. Джей-Джей никогда не задавал лишних вопросов, не лез в душу, и Шейн был безумно благодарен ему за это. Рядом с ним казалось, что их дружба вообще никак не изменилась под влиянием этой проклятой болезни. Шейн иногда ловил себя на мысли: делал ли это Джей-Джей осознанно, или ему действительно приходилось включать жесткую ментальную блокировку, чтобы спокойно вывозить эти дни рядом с угасающим другом? Хейден заглядывал после полудня, когда его дети ложились на дневной сон. От него всегда веяло каким-то абсолютным, монументальным спокойствием. Он устраивался прямо на полу, опершись спиной о каркас кровати, и одна его ладонь почти всегда машинально, легко покоилась на икре или лодыжке Шейна — заземляя его, удерживая в реальности без всякой нужды в пустых разговорах. Джеки тоже прибегала, как только выкраивала свободную минуту; она всегда первым делом внимательно вглядывалась в лицо Шейна, безошибочно сканируя уровень его истощения, прежде чем вообще решиться заговорить. Родители оставались дольше всех. Юна непрерывно изводила себя и всех вокруг паникой и стрессом по любому поводу. Она просто физически не могла иначе. Шейн любил её до безумия, отчаянно, но с точно такой же отчаянной силой ему бывало тяжело находиться с ней рядом — удушливый, беспрекословный груз её материнского страха всегда слишком сильно давил на него сверху. Он умом прекрасно понимал, как невыносимо тяжело ей видеть всё это, но в то же время в глубине души страстно желал, чтобы мама могла просто посидеть в тишине — точно так же, как это делали его друзья. Но Юна не могла. Ей жизненно необходимо было постоянно что-то исправлять, чинить, контролировать — а рак, к несчастью, был той вещью, которую она починить была не в силах. Поэтому она без устали загружала себя тонной бессмысленных бытовых задач. Шейну на самом деле хотелось от нее лишь одного — чтобы она просто была рядом, здесь и сейчас, но он также понимал, что для её собственной израненной психики это могло быть непосильной ношей. Дэвид понимал, что нужно Шейну, вообще без лишних слов. Он был именно тем человеком, которого Шейну больше всего хотелось видеть рядом в те моменты, когда земля уходила из-под ног и ситуация казалась абсолютно неуправляемой. В такие секунды — даже сильнее, чем Илью. И всё же именно Илья оставался его незыблемой, главной скалой. Илья был единственным, с кем Шейн мог позволить себе разрыдаться в голос, с кем мог разделить самые потаенные, черные и жуткие мысли, и на чье тепло мог безоговорочно положиться в поисках утешения. Шейн ценил их всех. До глубины души. Что по-настоящему удивляло его самого — так это то, с каким неистовым упорством и энергией он ушел в ответы на сообщения в своем блоге. Поначалу это было не более чем попыткой отвлечься. Хоть какое-то занятие на те долгие ночные часы, когда сон упрямо не шёл, а боль еще не успевала разгореться в полную силу, требуя к себе стопроцентного внимания. Но очень быстро это превратилось в нечто гораздо большее. Это стало его высшим предназначением. Его смыслом. Он отвечал на письма медленно, вдумчиво, взвешивая каждое слово. Одно или два сообщения в день. Иногда чуть больше, если чувствовал в себе хоть какую-то крупицу сил. Он писал прямо из постели; телефон казался невероятно тяжелым в исхудавших руках, а пальцы двигались по экрану медленно и сосредоточенно. Иногда в процессе набора текста он тихо плакал. Иногда — открыто улыбался. Илья, разумеется, заметил это. — Ты выглядишь таким счастливым, когда занимаешься этим, — заметил он как-то ночью, пристроившись рядом на краю постели и нежно прижавшись своим плечом к плечу Шейна. — Словно ты в эти минуты улетаешь куда-то очень далеко отсюда. Шейн тяжело сглотнул: — Это помогает. — Помогает в чем? — Помогает чувствовать, что… даже если я в итоге не выкарабкаюсь, — тихо, но отчетливо произнес Шейн, — я всё равно успел сделать в этой жизни кое-что по-настоящему важное. Илья ничего не ответил. Он просто нашел в темноте ладонь Шейна и крепко, до боли переплел их пальцы. Еженедельные обследования и томография дамокловым мечом нависали над всем их бытом. Каждую неделю — один и тот же заученный до автоматизма адский ритуал. Один и тот же леденящий металлический стол. Те же монотонно гудящие аппараты. Шейн лежал абсолютно неподвижно, не дыша, пока сканеры послойно считывали изображения того самого места внутри его тела, которое уже успело принести столько разрушений и боли. Он изо всех сил заставлял свой разум не думать о том, что именно они могут обнаружить на этих снимках. Каждый раз они в удушливом напряжении ждали звонка от Росса, чтобы услышать заветное: «Пока нет». И каждый раз после этих слов Шейн судорожно выдыхал воздух, который, как выяснялось, он до этого невольно задерживал в легких. Но облегчение никогда не длилось долго. Потому что это чертово «пока нет» вовсе не равнялось слову «безопасность». По ночам, когда в квартире наконец-то стихали все звуки и друзья расходились по домам, в комнату неизбежно заползал липкий, первобытный страх. Шейн лежал без сна часами, вслушиваясь в мерное, спокойное дыхание спящего рядом Ильи, и мучительно размышлял о том, каково это — однажды просто не проснуться? Пытался представить, каково это — прийти в себя после сложнейшей операции и с ужасом осознать, что ты больше никогда в жизни не сможешь сделать ни единого шага? Ломал голову над тем, сколько еще кругов этого ада способно выдержать его израненное тело, прежде чем оно просто сдастся и отключится навсегда? Иногда в этой звенящей ночной темноте он слепо тянулся к Илье, находя пальцами его теплую кожу, буквально находя себя в его живом тепле. А иногда просто лежал, уставившись в экран, и продолжал строчить ответы на новые сообщения, отчаянно пытаясь оставить после себя как можно более глубокий след. Этот месяц тянулся как бесконечная, мучительная вечность — и в то же время пролетел пугающе, молниеносно быстро. И под всем этим внешним затишьем Шейн отчетливо кожей чувствовал, как вокруг него с каждым днем нарастает чудовищное, звенящее напряжение. С каждым новым снимком, с каждым анализом, с каждым коротким звонком от Росса. Он прекрасно понимал, что операция неизбежна, и этот день стремительно приближается. Он по-прежнему понятия не имел, суждено ли ему вообще выжить на этом операционном столе. Но одну вещь сейчас он осознавал с абсолютной, кристальной ясностью. Он ни за что на свете не уйдет из этого мира тихо.

***

По мере того как месяц близился к концу и дата операции неумолимо надвигалась, атмосфера во время визитов изменилась — без единого слова, произнесенного вслух. Шейн заметил это первым. По тому, как люди стали обнимать его — дольше, крепче, словно пытались навсегда впечатать в память и удержать само ощущение его тела. По тому, как все разговоры сами собой съезжали к общим воспоминаниям вместо планов на будущее. По тому, как никто не заговаривал о том, что будет после, если только сам Шейн не поднимал эту тему. Он люто ненавидел это. И в то же время прекрасно их понимал. В иные дни он чувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы сидеть в постели по нескольку часов подряд, активно участвуя в разговорах, которые выходили далеко за рамки его базовых потребностей. В такие дни гости задерживались подольше. Смех звучал легче и естественнее. Все присутствующие позволяли себе притворяться — хотя бы на короткий миг, — будто это было обычное восстановление после болезни, а не затишье перед прыжком в опасную бездну. В другие дни его сил едва хватало до полудня. В такие черные дни он оставался лежать на спине, пластом, с закрытыми глазами, а его голос сводился к коротким односложным ответам и слабым пожатиям рук. Тогда друзья просто тихо сидели рядом и вместо этого сами рассказывали ему истории — о вещах, которые он уже успел позабыть, о моментах, которых он никогда не знал, или о чем-то таком, что, по их мнению, ему обязательно нужно было унести и сохранить в себе. Хейден и Джей-Джей травили байки из раздевалки, которых Шейн никогда прежде не слышал — о парнях, которые пристально следили за каждым его шагом и равнялись на него как на лидера гораздо сильнее, чем Холландер когда-либо мог себе представить. — Ты изменил этот спорт, — тихо произнес Хейден в один из таких вечеров. — Задолго до всего, что с тобой случилось. Шейн не стал спорить. Джеки как-то днем принесла с собой фотоальбомы. Не хоккейные — личные, семейные. Шейн возится с её детьми; Шейн, без задних ног уснувший на их диване; Шейн, зашедшийся в искреннем смехе, пока на его груди неуклюже балансирует младенец. Шейн разглядывал эти снимки гораздо дольше всех остальных. — Я уже и забыл, что когда-то был так счастлив, — тихо признался он. — Был, — твердо ответила Джеки. — И обязательно будешь снова. Родители постоянно находились поблизости, но теперь старались давать ему больше личного пространства, интуитивно чувствуя, что внутри Шейна сейчас происходит какая-то глубокая, невидимая миру работа. Юна по-прежнему целовала его в лоб каждый раз, когда проходила мимо постели. Дэвид всё так же неизменно сидел рядом. Но они словно позволяли этой комнате целиком и полностью принадлежать Шейну и тому, кто пришел его навестить. По ночам, когда они оставались вдвоем с Ильей, квартира начинала казаться слишком огромной. Шейн принялся наводить порядок в вещах. Он буднично спросил у Ильи, где хранятся их важные документы. Назвал ему пароли от всех своих аккаунтов. Составил подробный список контактов, который посчитал нужным передать Илье — имена и телефоны людей, которым необходимо будет позвонить, если на операционном столе что-то пойдет не так. Илья, разумеется, всё понял. — Тебе не обязательно делать это прямо сейчас, — глухо сказал Илья, присев на край матраса. — Я знаю, — ответил Шейн. — Но я хочу. Илья тяжело сглотнул, но останавливать его не стал. Когда руки Шейна слишком сильно уставали, чтобы набивать текст на экране, он начал записывать голосовые заметки. Это не были предсмертные или прощальные послания — он наотрез отказывался думать о них в таком ключе, — скорее, это были крупицы и осколки его самого, которые ему хотелось сохранить для мира. Его мысли о лиге. Обращения к этим ребятам, которые ему писали. Размышления о том, каково это — тихо, беззаветно любить одного человека на протяжении целого десятилетия. Илье он об этих записях ничего не сказал. Если во время операции что-то случится, Илья рано или поздно всё равно наткнется на них в его телефоне. Результаты еженедельных томографий продолжали приходить без изменений. Доктор Росс использовал слово «удерживает позиции». — Опухоль ведет себя смирно, — осторожно комментировал Росс. — Пока что. Но твои внутренние органы приняли на себя колоссальный удар во время химии, поэтому мы хотим оттянуть момент хирургического вмешательства настолько, насколько это вообще возможно. Шейн молча кивал, изо всех сил стараясь не слышать это проклятое «пока что», набатом эхо отдавшееся в его голове. В его жизни и раньше бывали серьезные операции из-за спортивных травм, но тогда его молодое, тренированное тело было достаточно сильным, чтобы мгновенно включить ресурсы и быстро восстановиться. В этот раз всё будет совершенно иначе. Каждая клетка, каждый орган были истощены и ослаблены лечением; им и сейчас-то приходилось работать на пределе возможностей просто для того, чтобы поддерживать в нем жизнь. Лечь под общий наркоз ради операции, которая продлится долгие часы — само по себе было огромным риском, а последующее восстановление затронет далеко не только область таза. Из одного приватного разговора с Россом Шейн четко уяснил: он вовсе не сходит с ума от паники, когда готовится к самому худшему исходу. Как-то вечером, после затяжного дня, полного визитеров, Шейн лежал в постели, отрешенно глядя в стену, пока Илья был в душе. Он потянулся к тумбочке и взял телефон. Входящие разрывались от новых сообщений. Писал вратарь из университетской лиги, который до сих пор не нашел в себе сил открыться собственным родителям. Писал парень из юниорки, до смерти напуганный предстоящим драфтом. Писал завершивший карьеру защитник-ветеран, который просто благодарил Шейна за то, что тот озвучил вслух вещи, которые сам он так и не решился произнести за всю свою жизнь. Шейн медленно, буква за буквой, набирал им ответы. Когда он наконец отложил телефон в сторону, его пальцы крупно дрожали. В эту конкретную секунду он совершенно не боялся умереть. Больше всего на свете он боялся уйти, оставив эту работу незавершенной. Когда Илья вернулся в спальню — с влажными после душа волосами и безумно уставшим лицом, — Шейн чисто интуитивно, слепо протянул к нему руки. Илья без лишних вопросов забрался под одеяло и бережно, с величайшей осторожностью притянул Шейна к своей груди. — Поговори со мной, — тихо попросил Илья, уткнувшись губами в его макушку. Шейн на мгновение замешкался. — Мне кажется… люди начинают потихоньку со мной прощаться, — тихо, безжалостно признался он в темноту. Илья в его руках заметно напрягся, всем телом ощутив этот укол страха. — А ты? Ты сам — прощаешься? Шейн уверенно покачал головой: — Нет. Я просто… Илья крепче прижался губами к его голове, прерывая эти мысли: — Ты всё еще здесь, Холландер. Ты со мной. — Я знаю, — прошептал Шейн.

***

Звонок раздался в пятницу, ровно через шесть недель после окончания его последнего курса лечения. Шейн интуитивно почувствовал, что это за звонок, еще до того, как снял трубку. Накануне он прошел очередное плановое обследование. И когда телефон на прикроватной тумбочке завибрировал, а на экране высветилось имя Росса, в груди у Шейна мгновенно все сжалось — точно так же, как происходило каждый раз до этого. Он гипнотизировал взглядом светящийся дисплей на пару секунд дольше, чем следовало, а затем все-таки ответил. — Алло, — выдохнул он, уже чувствуя, как внутри не хватает воздуха. — Привет, Шейн, — раздался в трубке ровный, спокойный голос Росса. На том конце провода повисла пауза — короткая, но пугающе весомая. — Мы видим рост опухоли, — произнес Росс. — Динамика не критическая, но достаточная для того, чтобы понять: больше ждать мы не можем. Комната вокруг Шейна резко накренилась. Он слишком быстро спустил ноги с кровати, садясь на край; голову тут же прошила острая волна головокружения, а пальцы крупно, неудержимо задрожали. В ушах оглушительно, набатом зашумел собственный пульс, заглушая все остальные звуки мира. — Значит… уже пора? — спросил он, чувствуя, как его голос стремительно сипнет и истончается. — Да, — подтвердил Росс. — Нам необходимо двигаться дальше и делать операцию. В самое ближайшее время. Ближайшее время. Это слово ударило наотмашь, как физический удар под дых. Шейн судорожно втянул в себя воздух, но тот намертво застрял в горле; в грудной клетке сдавило так сильно, что стало больно. — Насколько скоро? — выдавил он, пока липкая паника уже вовсю царапала горло изнутри, пробивая дорогу наружу. — На этой неделе, — безжалостно произнес Росс. — Буквально считанные дни. Шейн ощутил, как внутри него что-то окончательно, с треском сломалось. — Я не могу, — вдруг выпалил он, слова лавиной хлынули наружу прежде, чем он успел включить рассудок. — Я не могу пойти на это прямо сейчас. Я еще не готов. Я не… — Зрение начало стремительно сужаться, края комнаты поплыли, становясь размытыми и пугающе нереальными. — Я еще не все закончил. Росс не перебивал его. Он позволил этой тяжелой тишине просто длиться. — Я… я не могу дышать, — прошептал Шейн, мертвой хваткой вцепившись пальцами в матрас, пока его дыхание становилось все более частым, рваным и поверхностным. — Тихо, все хорошо, — спокойно отозвался Росс. — Где ты сейчас находишься? — В своей… в спальне, — кое-как вытолкнул Шейн. — Ты там один? — Нет, — ответил Шейн, хотя на самом деле даже не оглядывался по сторонам. — Илья здесь. Папа здесь. — Вот и отлично, — скомандовал Росс. — А теперь я хочу, чтобы ты отложил телефон и позвал кого-нибудь из них. Руки Шейна ходили ходуном с такой силой, что он едва не выронил мобильный. Кое-как опустив его на покрывало, он попытался подняться на ноги, но колени тут же подкосились, отказываясь держать вес. — Илья! — позвал он, и его голос сорвался на надломленный хрип. — Илья! Дверь распахнулась в ту же секунду. Илье хватило одного единственного взгляда на лицо Шейна, чтобы мгновенно оказаться рядом; его собственный страх сейчас едва ли удавалось спрятать. — Что случилось? Что такое? — на ходу спросил Илья. Шейн честно попытался ответить, но из горла не выходило ничего членораздельного. Грудь сковало железным обручем, судорожные, панические всхлипы вместо нормального дыхания накатывали короткими, неконтролируемыми толчками, которые никак не получалось замедлить. — Я не могу… — бился он. — Я не могу… Илья уже был прямо перед ним. Его ладони жестко, уверенно легли на лицо Шейна, удерживая его и не давая окончательно рухнуть в это безумие. — Посмотри на меня, — твердо, низко потребовал Илья. — Смотри на меня, Шейн. Шейн попробовал. Не вышло. Комната казалась слишком тесной, удушливой, а воздух — слишком разреженным, будто его подчистую выкачали из спальни. — Дыши вместе со мной, — приказал Илья, вплотную прижимаясь своим лобом к лбу Шейна. — Вдох. Медленно. Выдох. Шейн беспомощно мотнул головой: — Я не могу… Илья, не могу. — Можешь, — яростно, непреклонно оборвал Илья. — Ты справлялся с вещами куда хуже этой. Давай. В дверном проеме тут же выросла фигура Дэвида. На его лице на долю секунды промелькнула острая тревога, которую он тут же волевым усилием стер, возвращая маску абсолютного спокойствия. Он в два шага пересек комнату и опустился на колени рядом с ними, властно и надежно обняв Шейна за плечи. — Что происходит? — глухо спросил Дэвид. — Операция, — ответил Илья, даже не поднимая глаз от лица Шейна. — Нам назначают дату операции. И в эту секунду Шейн просто сломался, окончательно рухнув в их руки. Последние крохи контроля, за которые он так отчаянно цеплялся все это время, разлетелись в пыль. Из его груди вырвался глухой, страшный, необработанный всхлип — первобытный плач человека, из которого живьем выдрали всю его силу. — Я не хочу умирать, — разрыдался он, вжимаясь в них. — Я так не хочу через это проходить… Господи, я не хочу. — Я знаю, родной, — тихо шептал Дэвид, прижимая сына к себе еще крепче. — Я знаю, малыш. Голос Ильи продолжал звучать над самым ухом — ровная, непрерывная нить реальности, за которую Шейн мог судорожно цепляться в этом шторме: — Ты здесь. Ты со мной. Ты в безопасности. Шейн мертвой хваткой вцепился в ткань футболки Ильи, словно это была единственная осязаемая, твердая вещь, оставшаяся в этой чертовой комнате. Пальцы начало покалывать от гипервентиляции. В легких нещадно жгло. Казалось, собственное измученное тело прямо сейчас ускользает, растворяется и предает его. Дэвид нежно прижался губами к виску Шейна: — Послушай меня, — негромко, но с абсолютной верой произнес отец. — Ты справишься с этим. Ты сможешь. — Я не готов, — продолжал задыхаться в слезах Шейн. — Я все еще чувствую себя таким слабым… Таким никчемным. — Ты готов, — яростно выдохнул Илья. — Ты пройдешь через это дерьмо точно так же, как проходил через все остальное. Пик паники отступал медленно, мучительно, неохотно — словно тяжелая океанская волна, которая никак не желала разбиваться о берег. Шейна все еще крупно трясло в их объятиях, пока его дыхание наконец-то не начало выравниваться; болезненные отголоски панического приступа продолжали сотрясать тело, даже когда самое страшное осталось позади. Илья потянулся к кровати, взял телефон и переключил вызов на громкую связь. — Росс? — выдохнул Илья. — Мы здесь. Мы рядом с ним. — Я на связи, — мягко отозвался доктор. — Не торопитесь. Все хорошо. Шейн слабо провел ладонью по лицу, размазывая слезы; его горло после крика было разодрано в кровь. — Мне страшно, — сипло, хрипло признался он в пространство комнаты. — Я знаю, Шейн, — ответил Росс. — Но именно ради этого момента мы и выжидали целый месяц. Сейчас — самое идеальное время для удара, даже если тебе самому так совершенно не кажется. — Насколько все плохо? — спросил Шейн. — Изменения минимальные, — честно ответил Росс. — Но любой, даже самый незначительный рост опухоли означает, что час икс настал. Мы смогли выбить для тебя шесть недель передышки. Ты окреп. Ты готов. Шейн закрыл глаза. Накатившая следом глухая, тяжелая усталость мгновенно затопила все тело, стоило панике окончательно выгореть дотла. — Хорошо, — едва слышно прошептал он. Рядом с ним Илья судорожно, шумно втянул носом воздух. Дэвид лишь крепче сжал свои объятия. — Хорошо, — повторил Шейн, на этот раз чуть громче и тверже, словно это слово служило для него якорем. — Давайте сделаем это. — Моя команда свяжется с вами сегодня в течение дня, — подытожил Росс. — Мы подробно распишем вам каждый шаг. Когда звонок отключился, Шейн окончательно обмяк, буквально распластавшись в державших его руках — опустошенный, обессиленный, чувствуя, как острый панический ужас постепенно трансформируется во что-то тихое, монолитное и невероятно тяжелое. — Я так не хочу этого… — едва слышно пробормотал он куда-то в плечо отца. — Я знаю, сынок, — ответил Дэвид, бережно целуя его в макушку. — Но именно так ты вернешь себе свою жизнь. Илья прижался губами к виску Шейна и так и остался лежать, не отстраняясь ни на миллиметр. — Мы тебя не отпустим. Слышишь? Мы рядом. Операция больше не была чем-то далеким, абстрактным или теоретическим. Она шла прямо на них.