Предел прочности

Илья простоял в коридоре реабилитационного крыла гораздо дольше, чем того требовали приличия. За последний месяц он провел в больницах больше времени, чем за всю свою жизнь до этого. Он пытался заставить себя чувствовать благодарность за то, что может просто уйти отсюда на своих двоих, зная, что Шейн лишен такой возможности. Но на душе всё равно было паршиво. Из палаты Шейна доносились голоса: низкий смех Хейдена, знакомый французский акцент Джей-Джея, мерный рокот голоса медсестры, что-то объясняющей пациенту. Шейн проснулся. Он окружен людьми. О нем заботятся. Всегда. Это была единственная причина, по которой Илья смог заставить себя развернуться и уйти. Сегодня начиналась реабилитация. Илья ненавидел тот факт, что его не будет рядом. Он хотел быть тем, кто сидит у кровати, сжимая руку Шейна, шепча слова поддержки и дурацкие шутки. Он и так пропустил слишком много в самом начале этого пути и больше не хотел пропускать ни единого мгновения. Но вместо этого он шел к лифтам. «Это тоже ради Шейна», — сказал он себе правду, выходя из здания. Джей-Джей и Хейден проведут в больнице всё утро. Они уже перестроили свои графики под нужды друга — без колебаний и жалоб. Их сезон был окончен. Илья доверял им Шейна в те моменты, когда не мог присутствовать лично. И всё же чувство вины липло к нему, как мокрая одежда. Прежде чем сесть в машину, он в последний раз проверил телефон. Илья: Я люблю тебя. Шейн: Я знаю. Увидимся после твоей встречи. Не беспокойся обо мне. Илья тяжело сглотнул и убрал телефон в карман. Офис выглядел именно так, как он и ожидал. Сквозь панорамные окна во всю стену открывался вид на Оттаву. Внутри пахло большими деньгами. Его агент, Павел, поднялся навстречу, как только Илья вошел в кабинет, и на его лице расплылась облегченная улыбка. — Ты добрался, — сказал Павел. — Как Шейн? — Борется, — просто ответил Илья. — Как всегда. Павел кивнул — он понимал под этим словом гораздо больше, чем оно значило для посторонних. — Они здесь. Дверь в конференц-зал открылась прежде, чем Илья успел что-либо добавить. Первым вышел тренер Вибе — высокий, широкоплечий, заполняющий собой всё пространство без видимых усилий. За ним последовал генеральный менеджер; выражение его лица было сдержанным, но теплым. — Розанов, — произнес Вибе, протягивая руку. — Рад тебя видеть. Они обменялись крепким, привычным рукопожатием. — Присаживайся, — сказал менеджер. — Не будем тратить твое время попусту. Илья сел. Его плечи были напряжены, поза — предельно собрана. Это была первая встреча, касающаяся хоккея после травмы Шейна, которая не казалась игрой на публику. Никакой прессы. Только дело. Генеральный менеджер сложил руки на столе: — Начну без обиняков. Мы хотим видеть тебя в Оттаве. На долгий срок. Он пододвинул папку через стол. — Пять лет, сорок пять миллионов. Полный запрет на обмен. Бонусы за результативность привязаны к количеству проведенных матчей. Илья открыл папку, но пока не стал вчитываться в цифры. — Вы в курсе моего графика операций? — В курсе, — ответил Вибе. — Наш медицинский штаб изучил все документы. Стабилизация плеча, восстановление суставной губы. Речь идет о четырех-пяти месяцах до возобновления полных контактов. Илье предстояло вернуться в операционную для второй процедуры, о чем он пока никому не говорил. Его собственная реабилитация отошла на второй план; в какой-то момент он сам свел на нет большую часть того, что врачи успели починить. Постоянная помощь взрослому мужчине весом под сто килограммов в перемещениях, полное отсутствие заботы о себе и тренировок — всё это не прошло бесследно. Со своим врачом и агентом Илья был честен. По меркам НХЛ он уже не был юнцом, так что это ни для кого не стало сюрпризом. — И вас это устраивает? — спросил Илья. ГМ едва заметно улыбнулся: — Мы подписываем тебя не ради октября. Мы подписываем тебя на пять лет. Вибе подался вперед: — Давай обсудим и другой момент. Илья инстинктивно подобрался. — Ваши отношения, — продолжил Вибе. — Шейн. Внимание прессы. Илья встретил его взгляд твердо, не отводя глаз: — Я не собираюсь прятаться. — Хорошо, — без малейшего колебания отрезал Вибе. — Потому что мы и не просим тебя об этом. Генеральный менеджер кивнул в знак согласия: — Нам плевать, кого ты любишь. Нам важно то, как ты играешь, как ведешь за собой команду и как относишься к людям. Судя по всему, что мы видели — и на льду, и за его пределами, — ты именно тот человек, который задаст правильный тон в нашей раздевалке. Илья моргнул. Эти слова отозвались в нем гораздо сильнее, чем он ожидал. — Шума будет много, — добавил ГМ. — Болельщики. Журналисты. Найдется парочка идиотов. Вибе пожал плечами: — Они всегда находятся. — А Шейн? — тихо спросил Илья. — Мои приоритеты... они сейчас не... — Мы знаем, — перебил его Вибе. — Мы также знаем, что из Оттавы до него добираться гораздо ближе. В комнате на мгновение повисла тишина. — Для нас это тоже важно, — наконец произнес ГМ. — Если у тебя всё в порядке в жизни вне льда, то и на льду ты будешь в порядке. Только тогда Илья опустил взгляд на контракт. Цифры были ошеломляющими. Он до сих пор не мог до конца поверить, что кто-то готов платить ему такие деньги за игру. Игру, которая теперь казалась такой… несущественной после всего, через что им пришлось пройти. Но вовсе не из-за цифр его руки слегка дрожали, когда он потянулся за ручкой. — Этот контракт дает мне возможность быть там, где я больше всего нужен, — тихо произнес Илья. — Заботиться о нем. Голос Вибе заметно смягчился: — Именно так и поступают партнеры. Илья размашисто поставил свою подпись. Перо оторвалось от бумаги. Чернила еще влажно поблескивали на листе, и какое-то время в комнате стояла абсолютная, звенящая тишина. Пять лет. Оттава. Всё, дело сделано. Илья медленно, глубоко выдохнул, и напряжение в его плечах спало ровно настолько, чтобы он наконец-то отчетливо почувствовал, как же чертовски сильно он на самом деле устал. Павел молча собрал бумаги, уже мысленно переключившись в режим решения логистических задач, но главный тренер Вибе не спешил подниматься с места. Он продолжал сидеть, упершись локтями в стол и пристально, очень осознанно глядя на Илью. — Илья, — негромко позвал Вибе. — Прежде чем ты уйдешь. Илья поднял на него глаза. — Контракт официально подписан, — подхватил мысль тренера генеральный менеджер. — И абсолютно всё, что ты скажешь дальше, уже никак этого не изменит. Илья почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло и перевернулось. — Здесь безопасное пространство, — продолжил Вибе. — И мы говорим это на полном серьезе. Тренер слегка откинулся на спинку стула: — Как Холландер на самом деле себя чувствует, Илья? Если честно? Этот вопрос ударил по нему куда сильнее и больнее, чем любые, даже самые жесткие контрактные переговоры. Илья приоткрыл рот, уже готовый выдать привычный, сто раз отрепетированный и контролируемый ответ — он борется, он сильный, мы верим в лучшее, — но слова застряли в горле. Голосовые связки неожиданно перехватило тугой хваткой, и впервые с того момента, как он переступил порог этого здания, его выверенное самообладание окончательно треснуло. — Он… живой, — хрипло, с огромным трудом выдавил Илья. Вибе понимающе кивнул, не пытаясь его перебивать. — Операция, скорее всего, спасла ему жизнь, — продолжил Илья, судорожно сцепив пальцы в замок перед собой. — Но она забрала у него куда больше, чем мы все ожидали. Его тело теперь… оно совсем другое. Он уже две недели не встает с постели. А сегодня началась реабилитация. — Он с трудом сглотнул вставший в горле ком. — Ему невыносимо тяжело. Это просто ад. Выражение лица генерального менеджера мгновенно изменилось, став глубоко сочувствующим. — А ты сам? — тихо спросил Вибе. Илья рвано, судорожно выдохнул: — Я изо всех сил стараюсь быть для него тем, в ком он нуждается. В какие-то дни мне кажется, что я всё делаю правильно. А в другие — чувствую себя полным ничтожеством, которое ни с чем не справляется. Это… это чертовски тяжело. Мне тоже невыносимо плохо. — Ты со всем справляешься, Илья, — твердо и весомо отрезал Вибе. — Я более чем уверен, что ты прямо сейчас — именно тот единственный человек, который ему жизненно необходим. Илья едва заметно кивнул, чувствуя, как глаза подозрительно заблестели от подступающих слез: — Я знаю. Но в следующем сезоне… мне нужно быть рядом. Мне будет нужна максимальная гибкость в графике, если у него начнутся ухудшения. Если его опять положат в больницу. Если… — его голос на секунду сорвался и дал петуха. — Если всё снова станет слишком страшно. Генеральный менеджер подался вперед, упираясь ладонями в стол: — Мы это предвидели. Мы всё учли. Илья удивленно вскинул голову. — Тебе будут предоставлены все необходимые условия, — заверил ГМ. — Отгулы и освобождения от тренировок по первому требованию. Особый график выездных матчей. Мы сделаем абсолютно всё, чтобы ты мог продолжать играть и при этом полноценно присутствовать в своей личной жизни. — А если это напрямую повлияет на мою статистику и результаты на льду? — негромко спросил Илья. Вибе ответил без малейшего колебания: — Значит, мы сядем и решим эту проблему как взрослые, адекватные люди. В конференц-зале снова воцарилось молчание — густое, тяжелое, но на этот раз удивительно комфортное. Тон Вибе стал еще мягче: — Ты ведь безумно любишь его. — Да, — без единой секунды раздумий ответил Илья. — Больше всего на свете. — Значит, это и есть твоя главная мотивация, — подытожил Вибе. — Игроки, которые четко знают, за кого и ради чего они бьются, обычно способны открывать в себе принципиально иной уровень хоккея. Илья слабо, вымученно усмехнулся: — Я даже не знаю, остался ли во мне вообще хоть какой-то уровень. — Остался, — уверенно отрезал Вибе. — Тебе просто нужно будет его раскопать. Генеральный менеджер плавно поднялся со своего места, повернулся к стоявшему позади него комоду и выдвинул ящик. Он достал оттуда две бейсболки — угольно-черные, абсолютно новые, с ярким, четко вышитым логотипом «Кентавров». Он аккуратно пододвинул их через стол прямо к Илье. — Одна для тебя, — сказал он. — А вторая для Шейна. Если он, конечно, захочет её взять. Илья завороженно уставился на кепки, чувствуя, как грудную клетку снова стискивает спазмом. — Он захочет, — едва слышно прошептал Илья. — Обязательно захочет. Вибе тепло улыбнулся: — И перед тем как ты уйдешь — последний вопрос. Илья поднял на него взгляд. — Оставишь себе свой восемьдесят первый номер? Илья на секунду задумался. Перед его глазами тут же пронеслись образы игровых джерси Шейна, которые сейчас сиротливо висели где-то в раздевалке Монреаля и которые тот, скорее всего, больше никогда в жизни не наденет. Он вспомнил, как эти цифры — «двадцать четыре» — были буквально вшиты, вплавлены в саму жизнь Шейна на протяжении доброго десятка лет. На его спине. В раздевалках. В оглушительных криках фанатов, эхом катившихся по заполненным аренам. В хэштегах и социальных движениях. #ComeOutFor24. Он мысленно перенесся в больничную палату реабилитационного центра, где Шейн прямо сейчас, превозмогая дикую боль, изо всех сил борется за то, чтобы просто сесть на край кровати. Борется за то, чтобы оставаться в сознании. Борется за будущее, в котором для него больше нет места ледовой площадке. Илья медленно, решительно покачал едва приподнявшейся головой. — Нет, — твердо произнес он. — Я думаю… я думаю, что хочу взять себе двадцать четвертый.