Предел прочности

Первое утро в реабилитационном центре началось с холода. Это был какой-то глубинный, пронизывающий холод, который жил внутри самого его тела, въедаясь в кости и наотрез отказываясь уходить, сколько бы теплых одеял на него ни натягивали. Шейн проснулся от сильной дрожи; его зубы мелко, отчетливо стучали, а пальцы рук казались окоченевшими и совершенно непослушными под тяжелым прессом постельного белья. Собственные стопы воспринимались так, словно они вообще ему не принадлежали. За долгие месяцы лечения он успел столкнуться со множеством побочных эффектов, которые изрядно вымотали его: постоянная тошнота, рвота, изнуряющие боли, непреходящая слабость и даже периоды глубокой депрессии. Но этот новый послеоперационный «подарок» был тем, к чему он оказался совершенно не готов. Медсестра, измерявшая ему давление, объяснила происходящее негромким, спокойным и привычным тоном. Слишком плохая циркуляция крови. Катастрофическая потеря мышечной массы. Организм сейчас заново учится терморегуляции после стольких недель абсолютной неподвижности, тяжелейшей травмы и наркоза. Она говорила мягко, сугубо клиническим языком, но для Шейна эти слова прозвучали как сокрушительный удар под дых. Когда-то его тело без проблем выдерживало январские морозы в Монреале, тренировки на открытых катках и заблокированные броски, оставлявшие жуткие черные гематомы на мышцах и костях. Когда-то его тело было механизмом, которому он доверял безоговорочно, даже не задумываясь. А теперь оно не могло даже банально согреть само себя. Хейден заметил это сразу. Он принялся растирать Шейну руки прямо через одеяло — его ладони двигались медленно, с нажимом, пытаясь искусственно выработать тепло и буквально втереть, вернуть Шейна обратно в его собственную физическую оболочку. — Ну как, теплее? — негромко спросил он. Шейн выдавил из себя слабый, прерывистый смешок: — Всё еще замерзаю. Хреновый из тебя грельщик. Хейден вопреки всему мягко улыбнулся: — Что ж, значит, придется потренироваться. Когда чуть позже утром в палату пришел Джей-Джей, все заготовленные им по дороге шутки и подколы мгновенно умерли, стоило ему только взглянуть на друга. Шейн искренне ненавидел этот взгляд — эту секундную заминку, эту судорожную внутреннюю перекалибровку, когда людям приходилось прямо на ходу совмещать образ прежнего, сильного Шейна в своей голове с тем истощенным, бледным парнем, который лежал сейчас перед ними на больничной койке. — Господи... — негромко выругался Джей-Джей, и его голос прозвучал непривычно глухо. — Выглядишь паршиво, чувак. — Чувствую себя еще хуже, — едва слышным шепотом отозвался Шейн. Хейден промолчал, без лишних слов занимая стул возле кровати. Он подался вперед, упершись локтями в колени и свободно сцепив пальцы рук, и не отрывал взгляда от Шейна. Он не пытался судорожно что-то исправить или замять неловкость. Он вообще никогда так не делал. Именно в этот момент инициативу перехватил Док Томми. Он вошел в палату без стука и предупреждения, мгновенно заполнив своим присутствием весь угол комнаты. — Ну что, парни, как у нас сегодня дела? Хейден ответил за друга: — Он никак не может согреться. Вообще весь день ледяной. Док молча прошел к раковине и принялся мыть руки. Перед тем как закончить, он до упора выкрутил кран с горячей водой, позволяя крутому кипятку хорошенько распарить его ладони. Затем он достал из шкафчика небольшое полотенце, щедро намочил его в этой обжигающей воде и уверенным шагом подошел к кровати Шейна. Он аккуратно приложил горячее, дышащее паром полотенце к ложбинке лба Шейна. — Руку, — спокойно скомандовал Томми, протягивая свою ладонь. Шейн слабо фыркнул, но покорно вложил свои пальцы в руку Дока. Его ладонь была горячей, и это принесло моментальное, блаженное облегчение. Томми принялся мягко, массирующими движениями разминать его кисть, а через пару минут переключился на вторую, пока его собственные руки не начали остывать. — Назови мне цифру, — потребовал Док. Одновременно с этим он сделал короткий жест головой в сторону раковины, обращаясь к Хейдену и Джей-Джею. Парни мгновенно поняли его без слов: они подошли к умывальнику и повторили всё то, что только что делал Док, подставив ладони под струю горячей воды и удерживая их там до тех пор, пока кожа едва могла терпеть этот жар. Быстро вытерев руки, они вернулись к постели и встали по обе стороны от изножья кровати. И теперь Шейн отчетливо почувствовал, как чужие, невероятно теплые и сильные ладони легли на его окоченевшие, безжизненные ноги через одеяло, начиная бережно согревать их. Он блаженно прикрыл глаза и чуть глубже погрузился головой в подушку. — Четверка. — С четверкой мы вполне можем работать, — одобрил Томми. Они сидели вокруг его койки и неторопливо обсуждали план на сегодняшний день, пока теплые руки друзей и врача методично массировали его затекшее тело. Шейну впервые за всё это бесконечное утро стало хоть немного легче. Чуть позже, ближе к полудню, реабилитация началась по-настоящему — но это было совсем не то, к чему Шейн внутренне так напряженно готовился. Не было никаких попыток заставить его сесть, встать или выполнить хоть какое-то минимальное физическое действие. Вместо этого вокруг него снова было много чужих рук. Целая команда специалистов принялась методично работать над его телом, буквально заставляя его раскрываться обратно, миллиметр за миллиметром. Они плавно вращали его лодыжки. Осторожно, с ювелирной точностью растягивали тазобедренные суставы. Мяли и разминали икроножные мышцы до тех пор, пока в них вспышками не просыпалась горячая, резкая боль. — Больно, — глухо прохрипел Шейн; дыхание перехватило, когда правое бедро буквально заныло от сильного давления. — Я знаю, — ровным, гипнотизирующим голосом отозвался Томми. — Мы будем контролировать болевой синдром настолько эффективно, насколько это вообще возможно, обещаю. Но с каждым разом, с каждой новой процедурой тебе будет становиться легче. Твои мышцы просто напрочь позабыли, как быть мышцами. И мы сейчас деликатно напоминаем им об этом. Они поочередно сгибали и разгибали его пальцы, бережно прокручивали плечевые суставы, буквально силой вгоняли кровь в те мышечные волокна, которые тихо и незаметно атрофировались за всё то время, пока он неподвижно лежал пластом. Грудная клетка Шейна тяжело, рвано вздымалась. На лбу выступили крупные капли пота, а его отросшие темные волосы, которые наконец-то начали уверенно возвращаться на свое законное место, влажно облепили виски. — Такое чувство… словно вы меня ломаете, — пробормотал он, снова измученно закрывая глаза. — Мы тебя будим, — весомо отрезал Томми. К обеду дикая, монотонная усталость окончательно размазала его по матрасу. Он не смог даже банально удержать в пальцах шариковую ручку, когда медсестра попросила его подписать какую-то стандартную форму — его подпись вышла рваной, трясущейся и абсолютно неузнаваемой. Три коротких, поверхностных вдоха через дыхательный спирометр отозвались в легких таким жгучим пламенем, словно внутри всё выжгли. Даже попытка просто поднять со столика стакан с водой заставила его кисти крупно, судорожно задрожать. Хейден мерил шагами палату от стены к стене. Джей-Джей сидел вплотную к кровати, не отходя ни на шаг. Шейн то проваливался в тяжелый сон, то снова возвращался в реальность, и каждое такое пробуждение приносило с собой новую волну тупой, ноющей ломоты — кровь и нормальная циркуляция упрямо возвращались в те участки тела, которые слишком долго оставались мертвенно тихими. Док Томми заглянул к нему еще раз, уже после общего вечернего обхода. Он привычно прощупал пальцами икры Шейна, аккуратно покрутил его запястья, едва слышно бормоча себе под нос какие-то профессиональные наблюдения. — Кровоток восстанавливается, — резюмировал он. — Эта ломота — твое главное доказательство. Он заботливо подоткнул еще одно одеяло вокруг плеч Шейна, поправил подушки с какой-то совершенно неожиданной для его мощной комплекции нежностью и аккуратно расправил складки простыни у него на груди — в этом жесте было что-то глубокое, почти отцовское. Когда на палату опустились сумерки и свет в комнате приглушили, Хейден наконец решился озвучить тот самый вопрос, который никто из них до этого момента так и не рискнул произнести вслух. — Док, — тихо позвал он, останавливаясь у кровати. — Какова реальная картина? Только без этой вашей дежурной мотивационной чепухи для брошюр. С чем конкретно ему предстоит столкнуться? К чему нам готовиться? Томми ответил далеко не сразу. Вместо этого он внимательно посмотрел прямо на Шейна: — Ты сам готов это услышать? — спросил он. Грудь Шейна мгновенно сдавило тугим спазмом. Ему было дико, до дрожи в поджилках страшно — но, помимо этого страха, он слишком сильно устал от этой выматывающей неизвестности. — Да, — твердо ответил он. — Мне нужен четкий игровой план на этот матч. — Хорошо. Вот что мы сейчас сделаем. Томми слегка подался вперед, опираясь ладонями на колени: — Я хочу, чтобы ты прямо сейчас подробно рассказал мне вообще всё о своем теле до того, как начался весь этот кошмар. Каждую травму, от кончиков пальцев ног до макушки. Я хочу услышать абсолютно всё. Особенно те вещи, о которых твои командные врачи предпочли не писать в официальной медицинской карте. Шейн тяжело, с трудом сглотнул. А затем медленно, через силу, начал говорить. — Ладно, — тихо выдохнул он. — Пойдем снизу вверх. Хейден инстинктивно придвинул свой стул еще ближе. Джей-Джей подобрался, практически нависая над постелью. Док Томми свободно скрестил руки на груди; его поза оставалась абсолютно расслабленной, но взгляд карих глаз стал предельно сфокусированным, острым и намертво вцепился в лицо Шейна. Шейн слегка пошевелил стопой под одеялом, наблюдая за этим мимолетным движением так, словно эта нога принадлежала какому-то постороннему человеку. — Два сломанных пальца на ноге, — произнес он. — Но это было еще в детстве, не связано с хоккеем. Хейден коротко фыркнул: — Ну, это вообще как будто не считается, мимо. Шейн вопросительно посмотрел на Дока. — Считается абсолютно всё, — жестко оборвал Томми. — Продолжай. Шейн прикрыл глаза, силой вытягивая из памяти старые воспоминания: — Левая лодыжка. Сильное растяжение связок, высокий зажим, это было еще по юниорам. На тот момент это была самая адская, дикая боль, которую я вообще испытывал в жизни. Потребовались месяцы, прежде чем сустав снова стал стабильным. До сих пор ноет и крутит на перемену погоды. — Отлично, — спокойно кивнул Томми. — Застарелые травмы суставов всегда напрямую бьют по циркуляции крови в будущем. Ничего удивительного. Давай дальше. Шейн сглотнул вставший в горле ком: — Подколенное сухожилие. Порвал его один раз настолько сильно, что вылетел на несколько недель. И еще раз потянул пару сезонов спустя. После этого перед каждым гребаным спринтом на льду я подсознательно замирал и ждал, что оно вот-вот снова порвется к чертям. Джей-Джей негромко, очень мягко заметил: — Но это ведь никогда тебя не останавливало, чувак. Ты всё равно бежал. Шейн открыл глаза и прямо посмотрел на него: — То, что я не останавливался, еще не означало, что мне не было до усрачки страшно, Жан-Жак. В палате воцарилась абсолютная, благоговейная тишина, пока он двигался дальше по своему внутреннему списку. — Колени, — продолжил Шейн. — Растяжение внутренней боковой связки на правом. И один раз был жуткий момент с подозрением на мениск — но там случилось настоящее чудо, в последний момент умудрился как-то увернуться от удара. Хейден медленно, покачал головой: — Господи, я уже и забыл, из какого огромного количества пластырей и изоленты ты весь состоял, Холландер. Шейн слабо, едва заметно улыбнулся: — Да пошел ты. Его дыхание становилось всё более тяжелым и прерывистым по мере того, как он поднимался выше: — Ребра. Сильный ушиб реберного хряща. Принимал на себя такие силовые приемы, от которых нужно было уклоняться. Он сделал короткую паузу, после чего со стоном приподнял свои слабые, мелко дрожащие руки ладонями вверх: — Кисти. Ломал пальцы. Хронические растяжения обоих запястий. Один раз выбил большой палец с мясом. Просто намертво заматывал всё это дело тейпом и скрывал от тренерского штаба. Ты не можешь выполнять свою работу на льду, если все вокруг знают, что у тебя не работают руки. Он слегка повернулся на бок, на секунду болезненно поморщившись, когда резкая вспышка боли привычно прошила область таза, прежде чем снова затихнуть где-то в глубине костей. — К плечам вопросов никогда не было. Зато был перелом ключицы. До сих пор отчетливо чувствую этот мерзкий хруст и щелчок, если как-то неправильно или резко повернусь. Затем выражение его лица стало предельно серьезным. — Сотрясения, — тихо произнес он. — Совершенно точно было несколько. В официальной карте зафиксировано от силы парочка, но на деле их было куда больше — из тех, что проглядели судейские споттеры на трибунах. В палате воцарилась тяжелая, благоговейная тишина. Док Томми слегка подался вперед, и его голос зазвучал удивительно твердо, весомо: — И при всем при этом — ты каждый раз возвращался на лед. Ломал кости. Рвал связки. Получал травмы головы. Переносил такую боль, которая любого другого игрока сломала бы подчистую. Ты не просто выживал во всем этом, Шейн. Ты адаптировался. Шейн медленно, тяжело выдохнул: — Да. Но это… — его голос предательски дрогнул. — Сейчас всё совсем по-другому. Док понимающе кивнул: — И да, и нет. В этот момент подал голос Джей-Джей, и его голос прозвучал непривычно хрипло: — Но ты ведь ни разу не остался лежать на льду, Холландер. Ни одного гребаного раза. Хейден добавил — гораздо мягче и тише, чем обычно: — Ты был самым крутым и двужильным парнем в любой раздевалке, в которую только заходил. И остаешься им прямо сейчас. Шейн часто-часто заморгал, чувствуя, как горло снова перехватило удушающим спазмом: — Всё ощущается совсем иначе, когда твой главный соперник сидит внутри твоего собственного тела. Док Томми не отвел взгляда: — Именно поэтому мы сейчас составим новый список, — ровно произнес он. — От макушки до кончиков пальцев. Зафиксируем всё, с чем твоему телу приходится иметь дело прямо сейчас. И когда мы закончим, ты наконец увидишь кое-что очень важное. — Что именно? — тихо спросил Шейн. — То, что это всё еще тот же самый матч, — отрезал Томми. — Другая арена. Другие правила. Но путь к победе и исцелению — точно такой же. Шейн бессильно откинулся назад на подушки; его грудь вздымалась рвано и неритмично. Всё тело мучительно ныло, будущее казалось абсолютно туманным и пугающим, но где-то глубоко внутри него наконец-то появилось хрупкое чувство опоры. Док Томми коротко, энергично потер ладони друг о друга — точь-в-точь как командный тренер на скамейке запасных, собирающийся намертво замотать игроку травмированную лодыжку тейпом прямо перед решающей сменой. Он пододвинул свой стул вплотную к койке, так что его колени практически коснулись матраса. — Так, ладно, — деловито начал он. — Со старым телом мы разобрались, ты мне про него всё рассказал. Теперь моя очередь разложить тебе по полочкам твое новое тело. Шейн тяжело сглотнул; его глаза блестели от подступающих слез, а взгляд оставался настороженным. — Пройдемся от кончиков пальцев до макушки, — продолжил Томми. — Сразу говорю: я здесь не для того, чтобы скармливать тебе красивые сказки для утешения. Я честно скажу тебе, в чем твоя сила, в чем твоя слабость, и что конкретно мы со всем этим бардаком будем делать. Хейден подался вперед, упершись предплечьями в бедра. Джей-Джей придвинулся еще ближе к изголовью кровати; вся его шутовская расслабленность мгновенно испарилась, уступив место предельной, звенящей концентрации. В палате воцарилась та самая особенная, священная тишина, которую Шейн слишком хорошо помнил по командным раздевалкам прямо перед мотивационной речью тренера перед началом плей-офф. Томми осторожно, невесомо опустил ладонь на голень Шейна: — Начнем со стоп. Он аккуратно откинул край одеяла — ровно настолько, чтобы обнажить бледные пальцы ног Шейна; сквозь истонченную кожу, казавшуюся сейчас пугающе хрупкой и полупрозрачной от долгого бездействия, отчетливо проступали все сухожилия. Док плотно прижал два пальца к тыльной стороне стопы, а затем переместил их к внутренней части лодыжки, действуя терпеливо и методично. — Капиллярный ответ замедленный, — негромко пробормотал Томми, скорее делая пометку для самого себя. — Пульсация прощупывается, но она пока очень слабая. Он поднял глаза на Шейна: — Перевожу на понятный язык: кровоток сейчас чертовски вялый, ленивый. Это прямое следствие того, что ты слишком долго лежал пластом, растерял мышечную массу и перенес сложнейшее полостное вмешательство. Именно поэтому тебя без конца бьет озноб и ты никак не можешь согреться. Шейн медленно, понимающе кивнул. — Наш план действий, — продолжил Томми, — это постоянное искусственное тепло, частая бережная гимнастика, специальные компрессионные чулки, как только мы начнем принимать вертикальное положение, и обязательные вращения лодыжками каждый божий час, пока ты не спишь. Мы будем тренировать твои кровеносные сосуды точно так же, как в межсезонье ты тренировал свои легкие на выносливость. Уголок губ Шейна дернулся в слабом подобии улыбки: — Канадские зимы меня к этому вполне подготовили. Док переместил руки непосредственно к голеностопу, аккуратно и плавно направляя стопу Шейна вперед и назад, проверяя амплитуду. Сустав тут же отозвался острой, протестующей вспышкой, и Шейн болезненно зашипел сквозь зубы. — Сука... — вырвалось у него. — Прости, — спокойно, без лишней жалости отозвался Томми. — Мы будем заново выстраивать стабильность сустава при помощи упражнений на баланс, специальных фитнес-резинок и медленных, полностью контролируемых движений. Закладывать крутые виражи на льду ты начнешь еще очень не скоро, парень. Сейчас наша главная задача — просто заново научить твое тело стоять на ногах так, чтобы они под тобой не подкашивались в первую же секунду. Затем его большие пальцы уверенно впились в икроножные мышцы Шейна — под его сильными руками мышцы ощущались тонкими и жесткими, словно натянутые струны. — На ощупь — как струны пианино, — тихо заметил Томми. — Результат сильной атрофии и обезвоживания. Мы будем мягко растягивать их, плавно разминать, буквально силой пробуждая мышечные волокна, но так, чтобы не допустить микроразрывов. Плюс обязательный прием электролитов и регулярное питье, чтобы тебя не скручивало судорогами. — Мне уже больно, — глухо пожаловался Шейн. — Боль отныне больше не является твоим главным врагом, Шейн, — отрезал Томми. — Твой главный враг теперь — это неподвижность. Следом он аккуратно прощупал и проверил колени, внимательно отслеживая траекторию движения чашечки: — Правая сторона немного разболтана из-за твоих старых спортивных приключений, но сам по себе сустав чистый, хрящ не задет. И это отличная новость. Шейн облегченно выдохнул. — Но главная наша проблема здесь — это тотальное отключение квадрицепса, — продолжил Томми. — Твой мозг просто выкрутил громкость в мышцах бедра на минимум, чтобы уберечь тебя от послеоперационного шока. Наша задача — выкрутить эту громкость обратно на максимум. Будем делать изометрические подходы, подключать миостимуляцию, выполнять бесконечные, крошечные повторения до тех пор, пока твое бедро наконец не вспомнит, в чем заключается его прямая работа. Хейден болезненно поморщился, представив это: — Звучит как какая-то изощренная пытка. — Так оно и есть, — ни разу не стал спорить Томми. Его руки продвинулись выше по телу Шейна и намеренно, очень бережно остановились в районе таза. Атмосфера в палате мгновенно изменилась, став предельно натянутой. — Тазовые кости, — произнес Томми, делая паузу и дожидаясь, пока Шейн посмотрит ему прямо в глаза, прежде чем продолжить. — Хирурги проделали колоссальную работу, они полностью удалили опухоль, но вместе с костной тканью им неизбежно пришлось иссечь и часть мышечных волокон. Тебя там знатно перекроили, парень, скрывать не стану. Горло Шейна судорожно сжалось. — С бедрами и тазом мы будем работать с максимальной, ювелирной осторожностью, — твердо продолжил Томми. — Установленный титановый протез и пластины тут же начнут яростно протестовать, если мы попытаемся с ходу умничать или оригинальничать. Так что форсировать события и проверять эту конструкцию на прочность мы в ближайшее время категорически не будем. Шейн слабо кивнул. — Но мы поступим хитрее — мы начнем выстраивать мощный мышечный корсет вокруг этой зоны, — пояснил Томми. — Задействуем ягодичные мышцы, вращатели, мышцы кора. Поначалу ты будешь чувствовать себя абсолютно немощным, но шаг за шагом мы вернем тебе это забытое ощущение силы. Голос Шейна опустился до едва различимого шепота: — Эта конструкция… она вообще выдержит? — Протез? — Томми удивленно приподнял бровь. — Он уже держит твое тело прямо сейчас, в эту самую секунду. И ты обязательно научишься ему доверять. Он переместил ладони к его животу, аккуратно прощупывая ткани вокруг уже затянувшихся, чистых послеоперационных рубцов — его движения были предельно уважительными, точными и профессиональными. — ЖКТ сейчас в состоянии сильного хаоса и раздражения, — принялся объяснять Томми. — Результат мощной химии, ударных доз антибиотиков и общего стресса. Именно поэтому, когда тебя приподнимают или пытаются усадить, тебя еще какое-то время будет довольно сильно тошнить. Но с этим мы научимся справляться при помощи медикаментов. Хейден недовольно нахмурился: — Да он вчера даже обычный бульон не смог в себе удержать. — Значит, этот несчастный суп отныне становится нашей новой официальной целью в тренировочном лагере, — ни капли не смутился Томми. — Начнем с микроскопических порций и будем приучать организм заново, день за днем. Существует добрый десяток способов доставить в твое тело все необходимые питательные вещества и калории, так что если обычная еда пока отказывается работать — мы без проблем найдем другой путь. Он мягко положил ладонь на грудную клетку Шейна, чутко улавливая его поверхностное, частое дыхание. — С легкими в целом всё в порядке, — резюмировал Томми. — Но я более чем уверен, что делать глубокие вдохи тебе сейчас, мягко говоря, не очень приятно. Будешь дышать через спирометр каждый божий час, пока не спишь. Ничто так быстро не возвращает легким их полноценный объем, как обычная ходьба, так что как только мы вернем тебе базовую мобильность, твоя дыхалка сразу же начнет приходить в норму. Док переключился на его плечи и руки, аккуратно приподняв одну руку Шейна по небольшой дуге вверх. Кисть тут же отозвалась крупной, неуправляемой дрожью. Томми бережно, один за другим разогнул его бледные пальцы, мягко надавливая на перепонки между ними, чтобы активировать нервные окончания. Затем он вложил в ладонь Шейна плотный поролоновый цилиндр-эспандер и помог ему плотно сомкнуть пальцы вокруг него. Рука Шейна ходила ходуном от напряжения — но она удержала предмет. — Твои кисти сейчас очень слабы, — констатировал Томми. — Руки могут дрожать от миллиона причин, начиная от банального чувства голода. В твоем же конкретном случае мы имеем дело со стандартным букетом: мышечная атрофия, последствия наркоза и нарушение кровообращения. Мы будем планомерно развивать силу хвата, но лучшее, что ты можешь делать для себя сам прямо сейчас — это постоянно массировать ладони и держать их в тепле. Поверь моему опыту: стоит тебе вернуть полную силу и контроль хотя бы над собственными кистями, как твое ментальное здоровье моментально скажет тебе огромное спасибо. Он закончил осмотр у изголовья кровати, аккуратно просунув пальцы под шею Шейна, к самому основанию черепа. — Ну и, наконец, самый главный пункт программы, — тихо, с максимальной нежностью произнес Томми. — Твой мозг. Глубокая седация, постоянная боль, дикая тревога, недели полной неподвижности... На его долю выпало слишком много испытаний разом. Но хорошая новость заключается в том, что ты уже прямо сейчас делаешь всё необходимое, чтобы помочь ему справиться. В палате стало очень тихо. — И что же именно я делаю? — сиплым от волнения голосом спросил Шейн. Док выразительным жестом указал рукой на притихших парней: — Ты находишься рядом с ними. Рядом со своими родителями. Рядом со своим партнером. У тебя за спиной стоит идеальная, надежная команда, которая поможет тебе пройти через самые темные и беспросветные участки этого пути. Томми откинулся на спинку кресла и резюмировал: — Нам предстоит столкнуться с колоссальным объемом работы, скрывать не стану. Хейден невесело усмехнулся: — Да уж, состав противника против нас вышел просто топовый, звездный. — Он всегда такой, когда речь идет о выживании, — согласился Томми. — Но у тебя здесь собралась отличная сборная, которая сделает абсолютно всё, чтобы ты выиграл этот матч. Шейн сделал долгий, глубокий выдох; его каменные плечи впервые за весь день опустились на крошечную долю миллиметра. — Ты правда… ты правда думаешь, что у меня получится? Что я смогу? — Я никогда не играю в азартные игры и не гадаю, — отрезал Томми. — Я составляю четкие графики и планы. И этот наш план — чертовски хорош. Мы будем методично решать эти проблемы одну за другой. Вместе. В одной связке. Он поднялся со своего места, собираясь уходить, но на самом пороге палаты на секунду задержался и повернулся назад: — Завтра утром, — твердо произнес он, — ты снова проснешься от этого мерзкого холода внутри. И мы это исправим. Завтра ты посидишь на краю кровати от силы минут десять, и тебе покажется, что ты вот-вот грохнешься в обморок — но ты не упадешь, я тебе не позволю. Мы будем разминать твои мышцы до тех пор, пока они наконец не вспомнят свои прямые обязанности. Ты начнешь меня тихо ненавидеть, а потом мы просто возьмем и повторим всё это заново. Из груди Шейна вырвался тихий, но на этот раз абсолютно искренний, живой смешок: — Вас… вас вообще-то довольно трудно ненавидеть, Док. — Это ты сейчас так говоришь, погоди до завтра, — с преувеличенной суровостью пообещал Томми. — А на сегодня — твоя официальная задача отдыхать. Набирайся сил. Когда за врачом тихо закрылась дверь, Шейн медленно закрыл глаза. Тупая послеоперационная боль по-прежнему привычным фоном пульсировала во всем его теле, липкий страх перед неизвестностью никуда не исчез, но теперь у этого страха наконец-то появилось четкое направление и вектор движения. У него теперь был игровой план на этот матч. А Шейн Холландер больше всего на свете любил, когда у него есть четкий, понятный план.