Предел прочности

Еще одна неделя протащилась мучительно медленно. Казалось, теперь каждая неделя тянулась с какой-то особенной, вязкой неторопливостью, которая ранила их обоих сразу во многих смыслах. Прогресс продвигался черепашьими шагами, и Илье было невыносимо тяжело ежедневно видеть глухую, яростную фрустрацию Шейна. Этот человек по природе своей не был создан для того, чтобы лежать неподвижно целый месяц напролет. К тому же на дворе стояло лето, и от мысли о том, что их долгожданные дни в загородном коттедже были безжалостно украдены и заменены больничными койками и ударными дозами обезболивающих, внутри всё болезненно сжималось. Тот факт, что за пределами этих стерильных стен время мчалось куда быстрее, до сих пор порой поражал Илью. Там, в большом мире, стремительно менялись заголовки газет, сменяли друг друга времена года, и жизнь упрямо находила способы идти своим чередом — даже в то время как его собственная вселенная сузилась до размеров одного-единственного человека, заново учившегося просто сидеть прямо. Новости о его переходе в «Кентавры» поначалу просочились в прессу тихим гулом. А затем грохнули на всю страну. Пять лет. Огромные деньги. Стабильность. И главное — максимальная близость к реабилитационному центру. Абсолютно все вокруг казались искренне, неподдельно рады за него — за них обоих. Бывшие и новоиспеченные товарищи по команде обрывали телефон, присылая поздравления, в которых чувствовалось настоящее тепло. Писали тренеры. Даже парни из других клубов присылали сообщения, в которых не было ни слова о контрактах и миллионах, но было всё о двух мужчинах, вместе сражающихся против общей беды. «Красава. Теперь ты будешь совсем рядом с ним». «Это намного важнее хоккея, чувак». «Горжусь тобой, Розанов». Илья перечитывал их все, сидя в кресле у постели Шейна. Телефон свободно лежал в его ладони, а взгляд каждые несколько секунд привычно перемещался вверх, чтобы в сотый раз убедиться: Шейн дышит. Он здесь. Рядом. На этой неделе Шейн выглядел… иначе. Он по-прежнему был бесконечно далек от своей прежней формы, но в его взгляде наконец-то появилось больше осознанности, а плотный туман от седативных препаратов начал постепенно рассеиваться. На его лице всё еще читалась затаенная боль, его измученное тело всё еще несло на себе тяжелейший отпечаток операции и изнурительного лечения, но что-то фундаментально изменилось. Он больше не исчезал, не растворялся в пространстве так пугающе, как это бывало раньше. Теперь он присутствовал в палате целиком и полностью — даже в те моменты, когда ему было чертовски больно. Док Томми заметил это сразу. — Так, отлично, — бодро произнес Томми тем утром, коротко и звонко хлопнув в ладоши и останавливаясь у изножья кровати. — У нас сегодня по плану сидячий день. Шейн медленно, недоверчиво моргнул: — Мне уже не нравится, как это звучит. — Это потому, что это будет полной хренью, — жизнерадостно отозвался Томми, причем его оптимистичный тон абсолютно не вязался со смыслом сказанных слов. Илья тут же подался вперед в своем кресле, его внутренний фокус мгновенно обострился. Это было что-то новенькое. Это был первый настоящий шаг вперед. — Наша сегодняшняя цель — край кровати, — продолжил Томми. — Опускаем ноги вниз. Возвращаем в эту комнату старую добрую гравитацию. Шейн тяжело сглотнул: — И как долго мне так сидеть? Томми ободряюще улыбнулся: — Ровно столько, сколько сможешь выдержать до того, как твое кровяное давление решит сойти с ума и катапультироваться. Илья решительно поднялся на ноги. — Ты справлялся и с куда более жесткими вещами, Холландер, — произнес Илья твердым, привычным и таким знакомым голосом. — Ты выходил на лед и играл в гораздо более паршивом состоянии, я помню. Шейн наградил его тяжелым, выразительным взглядом: — Ты сейчас ни разу мне не помогаешь, Розанов. — Еще как помогаю, — ухмыльнулся Илья, чувствуя, как внутри просыпается привычный спортивный азарт. — Я просто напоминаю тебе, кто ты такой на самом деле. Томми восхищенно приподнял бровь: — Слушай, а мне нравится этот парень. — Осторожнее с ним, Док, — пробормотал Шейн. — Он моментально задирает нос, если отсыпать ему слишком много комплиментов. Док подробно, по шагам расписал им обоим, что именно сейчас произойдет. Он сразу разглядел в Илье первоклассного командного игрока, который не подведет в нужный момент, поэтому выдал ему четкие, прямые инструкции: где именно стоять, как держать и как им всем предстоит сработать в одной связке. Медсестра аккуратно, с помощью пульта принялась постепенно приподнимать изголовье кровати, переводя Шейна в полусидячее положение. Шейн тут же болезненно поморщился. У Ильи сжалось сердце от осознания того, что такое элементарное, пустяковое действие уже причиняет его любимому человеку столько страданий. Илья занял свое место на матрасе ровно так, как велел Док, крепко обняв Шейна за плечи. Шейн, в свою очередь, медленно закинул руку и зафиксировал её на затылке Ильи. Илья на долю секунды поймал себя на щемящей мысли о том, что это было самое близкое подобие настоящего, полноценного объятия, которым они делились за весь этот бесконечный месяц. До этого он, конечно, обнимал его каждый день, склоняясь над ним, но быть снова на одном уровне, лицом к лицу, глаза в глаза — это ощущалось совсем иначе. К горлу подкатили слезы, Илье безумно захотелось разрыдаться от избытка чувств, но он вовремя взял себя в руки, жестко переключившись в режим собранного командного тренера. Док Томми и медсестра переместились к ногам Шейна, плотно и уверенно обхватив их руками. Они начали плавно, сантиметр за сантиметром разворачивать его конечности к краю койки, в то время как Илья бережно и синхронно поворачивал его корпус, подстраиваясь под их темп. С зоной таза и бедер они обходились с максимальной, ювелирной деликатностью. Свободная ладонь Шейна намертво вцепилась в матрас, а челюсти судорожно сжались, когда это смещение тела отозвалось резкой, пульсирующей вспышкой боли в бедре и позвоночнике. Илья пристально следил за каждым микродвижением его лица. — Дыши, Шейни, — мягко приказал он. — Ты сам задаешь темп этому движению. Просто дыши. — Я не… — протест Шейна оборвался на полуслове, когда палата перед его глазами вдруг резко и виражно накренилась в сторону. — Ты почти на месте, Холландер, — спокойно подбодрил его Томми. — Постарайся не сопротивляться этому ощущению. Расслабься. Шейн слегка обмяк, его плечи бессильно округлились, а стопы наконец-то свободно повисли в воздухе, касаясь пола у самого края кровати. Его грудная клетка ходила ходуном, дыхание стало частым, прерывистым и поверхностным, а с лица в одно мгновение схлынули остатки краски, оставив лишь мертвенную бледность. Илья быстро опустился на корточки прямо перед ним, ловя его взгляд на одном уровне: — Хей. Посмотри на меня. На меня смотри. Шейн послушно поднял глаза, часто и испуганно моргая. — Ты сидишь, Шейн, — твердо произнес Илья. — Ты вообще понимаешь это? Ты сам сидишь. Шейн издал слабый, рваный, похожий на выдох смешок: — С трудом… если честно. — Это всё равно считается! — моментально отрезал Илья. — Твою мать, просто посмотри на себя! Господи, как же сильно я тебя люблю. Томми негромко фыркнул со стороны: — Ну вы двое просто умилительны, честное слово. Секунды растягивались, превращаясь в вечность. Руки Шейна мелко, неуправляемо дрожали. Вдоль линии роста его потемневших волос крупными каплями выступил пот. Каждая мышца его кора прямо сейчас вела отчаянную, судорожную войну, пытаясь вспомнить, как вообще удерживать позвоночник в вертикальном положении; мышечные волокна сокращались неуклюже, хаотично и чертовски неэффективно. — У меня… голова кружится, — выдохнул Шейн. — Как только поймешь, что с тебя хватит — сразу говори, — скомандовал Томми. — Падать в обморок здесь никто не нанимался, в этом нет никакой доблести и победы. Шейн упрямо стиснул зубы, его глаза метнулись к лицу Ильи. — Сколько? — вытолкнул он из себя. Илья слишком хорошо знал своего парня. Он заранее понимал, что этот вопрос обязательно прозвучит, поэтому мысленно засек время в ту самую секунду, когда они начали разворот. Илья мазнул взглядом по настенным часам: — Тридцать восемь секунд. Шейн слабо, презрительно выдохнул через нос: — Жалкие крохи. Ничто. — Это ни хрена не ничто, это победа! — яростно парировал Илья. — Ты думал, ты просто проснешься утром и сразу сделаешь это? Ты зубами выгрыз эти секунды, Шейн. Ты их заслужил. На отметке в одну минуту дыхание Шейна выровнялось — совсем на крошечную, едва заметную долю. На девяностой секунде он негромко, грязно выругался сквозь зубы. Когда хронометр отсчитал ровно две минуты, Томми удовлетворенно кивнул: — Отлично. На первый раз более чем достаточно. Возвращаем его обратно. Пока они аккуратно и бережно укладывали Шейна обратно на матрас, Илья отчетливо почувствовал, как в его груди мощной волной поднимается забытое, почти опасное чувство гордости. Не той мягкой, щемящей и жалостливой гордости, в которой он жил весь последний месяц. Это была чистая, электрическая, звенящая гордость — точно такая же, какую он обычно испытывал, сидя на скамейке запасных и наблюдая, как Шейн в одиночку вколачивает шайбу в ворота соперника, полностью доминируя на льду во время своей смены. — Это было просто невероятно круто, Шейн, — твердо сказал Илья. Шейн неподвижно уставился в потолок, его грудь всё еще тяжело и рвано вздымалась: — Ты псих. Вы все психи. — Ты сидел, — упрямо повторил Илья. — Ты не отключился. Ты не сдался и не попросил прекратить. Ты дотерпел до конца. Томми тем временем быстро сделал какую-то пометку в его медицинской карте: — Повторим эту процедуру сегодня после обеда. Шейн измученно застонал, утыкаясь лицом в подушку: — Как же я вас всех ненавидеть начинаю. Илья рассмеялся — открыто, искренне и совершенно беззащитно: — Ну вот, Док же предупреждал тебя, что так и будет! Когда суета в палате улеглась и все вернулись на свои места, Илья снова взял Шейна за руку — на этот раз не мягко и осторожно, а крепко, уверенно, будто приводя в чувства и возвращая в реальность. — Послушай меня, — тихо, но с предельной, звенящей интенсивностью в голосе произнес он, заглядывая парню прямо в глаза. — Именно в такие моменты ты всегда был максимально опасен для соперника на льду, Холландер. Именно отсюда начинается настоящая, большая работа. А ты, черт тебя дери, больше всего на свете всегда любил именно эту тяжелую работу. Шейн тяжело, шумно сглотнул. — Я верю в тебя сильнее, чем во что бы то ни было в этой жизни, — твердо произнес Илья. Шейн измученно закрыл глаза, но на его губах впервые за долгое время появилась слабая, едва заметная улыбка. Две недели спустя обычное сидение на постели уже ни у кого не вызывало ощущения чуда. Теперь новым чудом должна была стать попытка встать. Шейн в совершенстве овладел искусством сидения. Иногда он подолгу обходился вообще без какой-либо посторонней поддержки. Это по-прежнему причиняло ему жуткую боль и по энергозатратам напоминало бег на марафонскую дистанцию, но он тренировался упорно, методично и даже с некоторым опережением графика. В нем наконец-то проснулся этот извечный, зудящий спортивный зуд — непреодолимое желание двигаться дальше. И это его рвение затягивало и исцеляло душевные раны у каждого из них. Поскольку теперь он мог сидеть без перерыва довольно долго, Док Томми наконец разрешил ему доступ в реабилитационный тренажерный зал. Шейн уже вполне сносно переносил процесс пересаживания в инвалидное кресло, чтобы преодолеть путь по длинному больничному коридору. Сама возможность просто покинуть опостылевшие четыре стены палаты ощущалась им как грандиозная, колоссальная победа. В то утро Док Томми зашел к нему и буквально умыкнул Шейна на пятнадцать минут. Но поехали они не в зал. Они выбрались на улицу. Туда, где Шейн не был уже больше месяца. Парень блаженно запрокинул голову навстречу яркому летнему солнцу, жадно впитывая кожей его тепло, прежде чем Док прервал тишину. — Как ты себя чувствуешь, Шейн? Шейн не открывал глаз, подставляя лицо солнечным лучам. Его губы расплылись в широкой, довольной ухмылке: — Ну... это ощущается просто чертовски хорошо, Док. — Мне кажется, на этой неделе ты гораздо сильнее включился в процесс восстановления ментально. Я прав? — продолжил Томми. Шейн наконец открыл глаза и посмотрел на врача: — Пожалуй, да. Я своими глазами увидел хоть какой-то прогресс, и теперь мне, как обычно, хочется большего. — Что ж, в таком случае, я думаю, пришло время попробовать встать. Док в глубине души подсознательно ожидал, что парень пойдет на попятную и скажет, что он еще не готов, но вместо этого наткнулся на такую волну искреннего, горячего энтузиазма, какой не видел у Шейна с момента его госпитализации. — Давай сделаем это, твою мать, — решительно отрезал Шейн. Томми не смог сдержать ответной улыбки. — Только слушай, Док... Можно мне сначала выбраться из этого гребаного больничного халата? Меня уже тошнит от одного его вида. Я до безумия соскучился по нормальной, человеческой одежде. Спустя десять минут они уже направлялись обратно в палату, где их преданно дожидалась вся группа поддержки. Док Томми выразительно посмотрел на Хейдена и Джей-Джея, которые за последний месяц превратились в полноценную, несменяемую часть интерьера этой комнаты: — Парни, нашему бойцу срочно нужны нормальные шмотки. Справитесь с задачей? Спортивные штаны, футболки. Главное — чтобы всё было свободного кроя, оверсайз и максимально удобное. Хейден и Джей-Джей мгновенно подорвались со своих мест, искренне счастливые от того, что для них наконец-то нашлось настоящее, полезное дело. Когда они уже практически выбежали за дверь, Шейн окликнул их в спину, заставляя обернуться: — Парни! Только не вздумайте нарядить меня как последнего идиота, ладно? Я, блин, только что победил рак и лишился половины таза. Не надо со мной шутить. Они бы и не стали. Только не сейчас. Не после всего, через что ему пришлось пройти. Когда час спустя друзья вернулись, в их руках было столько одежды, что её хватило бы на добрую половину реабилитационного центра. Там были все возможные размеры и расцветки — парни явно решили перестраховаться по всем фронтам на случай, если где-то накосячат с мерками. Илья тепло улыбнулся, чувствуя бесконечную благодарность к этим мужчинам, которые за последнее время стали для них настоящей, монолитной семьей. — Парни, можете оставить нас на пару минут? — мягко попросил он. Все прекрасно понимали, что сейчас будет происходить, и без лишних слов деликатно вышли в коридор. Когда в палате остались только они вдвоем, Илья повернулся к Шейну: — Что ж, вообще-то я бы предпочел раздевать тебя при гораздо более интригующих и веселых обстоятельствах... Но как насчет того, чтобы наконец переодеть тебя во что-то уютное? — Да, пожалуйста, — выдохнул Шейн. Весь этот процесс продвигался медленно, бережно и с каким-то особым, почти священным трепетом. Илья с предельной осторожностью расстегивал пуговицы больничного халата. Тело Шейна по-прежнему было опутано проводами мониторов и трубками капельниц — неизбежная, жестокая цена за излечение от рака. Но Илья за эти недели выучил расположение каждого датчика как свои пять пальцев. Он плавно стянул халат, позволяя ткани скользнуть вниз по спине Шейна. Аккуратно, стараясь не задеть катетеры, он натянул чистую футболку через его голову, а затем на секунду замер, покрывая нежными, невесомыми поцелуями его макушку, впалые щеки, пока наконец не добрался до губ. Илья заглянул Шейну прямо в глаза и подался вперед, вовлекая его в теплый, глубокий и осознанный поцелуй. Руки Шейна слабо приподнялись, коснулись лица Ильи, притягивая его еще ближе и делая этот поцелуй отчаянным, голодным. У них не было ничего подобного с той самой кошмарной ночи перед операцией. У Ильи мгновенно защипало в глазах от этой мысли, и он медленно, с трудом отстранился. — Господи, как же я по тебе скучаю... — прошептал Шейн. Они находились неразлучно в одной комнате каждый божий день, но Илья до единого слова понимал, что именно Шейн имеет в виду. Потому что сам испытывал абсолютно то же самое. Илья расправил футболку на его груди и переместился к изножью кровати, чтобы заняться штанами, изо всех сил стараясь не смотреть на шрамы, оставшиеся после хирургического вмешательства. Если быть до конца честным перед самим собой, смотреть на них было невыносимо тяжело. Первый длинный шрам, пролегавший по внешней стороне бедра и уходивший к тазовой кости, в длину был не меньше десяти дюймов, а то и больше. Он был сплошь усеян десятками мелких следов от скоб и хирургических швов, с помощью которых врачи буквально собирали тело Шейна заново, как разбитую вазу. Рядом виднелись «бонусные» круглые отметины — скорее всего, места, где крепились медицинские инструменты, — и еще один крупный, багровый след там, где долгие недели стоял дренаж. Чуть выше, перпендикулярно первому разрезу, шел второй, из-за чего всё это жуткое кружево шрамов складывалось в одну огромную латинскую букву «Т». Сейчас всё это выглядело куда лучше, чем в первые недели, но кожа вокруг по-прежнему казалась воспаленной, натянутой и сильно припухлой. Илья был более чем уверен, что у Шейна до сих пор не хватило духу даже мельком взглянуть на то, во что превратилось его бедро. И он подозревал, что принятие этих шрамов станет для Шейна отдельной, тяжелейшей психологической битвой. От одного только взгляда на эти масштабные внешние разрушения у Ильи внутри всё болезненно переворачивалось. Он даже боялся представить, какой филигранный, но страшный ад творился в операционной, пока хирурги вырезали опухоль. Он аккуратно натянул штанины — сначала на одну стопу, затем на другую, плавно продвигая мягкую ткань выше по ногам. Когда он дошел до линии бедер, Шейн привычно обвил руками шею Ильи, чтобы иметь возможность медленно и бережно переносить вес своего тела с боку на бок, пока Илья осторожно подтягивал пояс спортивных брюк вверх. Илья действовал максимально деликатно, следя за тем, чтобы плотная резинка ни в коем случае не оказала лишнего давления на воспаленные рубцы, которых он так тщательно старался избегать даже взглядом. Когда с переодеванием было покончено, Илья забрался на кровать к уже окончательно вымотанному Шейну и аккуратно пристроил голову у него на плече. Он повернулся и нежно поцеловал его теперь слишком резко очерченную, выступающую ключицу. — Я не могу дождаться, когда изучу и полюблю это твое новое тело, — тихо, но с абсолютной, звенящей искренностью произнес Илья, вкладывая душу в каждое слово. Они незаметно провалились в сон вместе, обнявшись на больничном матрасе. Чуть позже, в середине дня, в палату вернулся Док Томми, и все присутствующие сразу поняли, что это означает. Вся свита Шейна дружной толпой двинулась вслед за его креслом по направлению к реабилитационному залу. Огромные панорамные окна спортзала пропускали внутрь потоки теплого летнего света, который косыми лучами ложился на пол и ярко бликовал на металлических рамах ходунков и параллельных брусьев. В воздухе отчетливо пахло железом и застарелым потом. В каком-то смысле это место неуловимо напоминало им кусочек их родной хоккейной арены. Рядом с ним были абсолютно все. Дэвид стоял чуть поодаль, а Юна буквально парила над ним, их пальцы были тревожно, крепко переплетены между собой. Джей-Джей устроился на скамейке неподалеку, вытянув длинные ноги и ни на секунду не сводя пристального взгляда с Шейна. Хейден подпирал спиной стену, ласково прижимая к своему боку Джеки; его ладонь защитным, собственническим жестом покоилась на её пояснице. Шейн был особенно, искренне рад видеть сегодня Джеки. Она была для него колоссальной поддержкой и утешением на протяжении всего курса химиотерапии, а после окончания регулярного чемпионата полностью взвалила на свои плечи заботу об их четверых детях — только ради того, чтобы Хейден имел возможность безвылазно находиться здесь, в больнице, рядом с Шейном. В этой женщине было столько самоотверженности и великодушия, что Шейн в глубине души понимал: он никогда в жизни не сможет отплатить ей за этот подвиг. По всем правилам в это межсезонье Джеки должна была получить гораздо больше внимания от мужа, а не меньше. И при этом она ни разу, ни единым словом не пожаловалась на судьбу. Док Томми громко, отчетливо хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал резко, но удивительно подбадривающе: — Так, ну что, парни. Сегодня тот самый день. Шейн слабо, вымученно усмехнулся: — Вы так говорите, Док, будто я должен прыгать от восторга. — Именно так, — ни на секунду не смутился Томми. — Ты просто сам этого еще не понял. Они с медсестрой с максимальным уважением и выверенной точностью закрепили вокруг талии Шейна специальный плотный страховочный пояс для ходьбы. Пальцы Шейна намертво впились в подлокотники инвалидного кресла, костяшки мгновенно хрустнули от колоссального напряжения, пока он внутренне мобилизовал все свои скудные силы. — Ты как, в порядке? — тихо спросил Илья, наклоняясь к нему. Шейн коротко, решительно кивнул: — Да. Только не дай мне соскочить в последний момент. Уголок губ Ильи дрогнул, превращаясь в уверенную, хищную и такую знакомую улыбку: — Даже не сомневайся. Не дам. Томми занял позицию строго позади Шейна, его сильные руки были наготове, а медсестра подстраховала парня с противоположного бока. Илья слегка присел прямо перед ним, намертво зафиксировав взгляд на лице Шейна — на его глазах, а не на его немощном теле. — Отлично, — скомандовал Томми. — На счет «три». Один... Шейн сделал судорожный, глубокий вдох. — Два... В огромном зале реабилитации воцарилась звенящая, абсолютная тишина. Все присутствующие одновременно затаили дыхание. — Три! И Шейн толкнул свое тело вверх. На долю секунды повисло полное, неподвижное затишье. А затем его ноги крупно, судорожно задрожали, впервые за долгие недели принимая на себя вес собственного тела. В таз раскаленным лезвием ударила мгновенная, дикая боль, и воздух со свистом вырвался из груди Шейна. — Сука... — задыхаясь, выдавил он. — Я знаю, — моментально отозвался Илья. — Знаю, родной. Держись за меня, не отпускай. Колени Шейна ходили ходуном, мышцы сокращались хаотичными, болезненными спазмами, а мышцы кора буквально кричали от надрыва, пытаясь вспомнить свою прямую обязанность. Поле зрения Шейна стремительно сузилось, а по краям начала наползать зловещая, душная темнота. — Я не смогу... — начал было Шейн. — Шейн! Голос Дэвида наотрез перерубил весь этот нарастающий хаос. Он не кричал. В этом не было никакой нужды. Шейн инстинктивно, на чистых рефлексах вскинул голову, выхватывая взглядом фигуру отца на другом конце зала. Дэвид уже уверенно, быстро шел прямо к нему. — Посмотри на меня, — спокойно и весомо произнес Дэвид. — Ты стоишь. Ты уже это делаешь, сын. Дыхание Шейна прерывалось и спотыкалось: — Я сейчас упаду... — Не упадешь, — отрезал Дэвид с абсолютной, железобетонной уверенностью. — Тебя держат. Ты в полной безопасности. Ты справляешься. Шейн упрямо мотнул головой; к глазам внезапно, удушающей волной подступили жгучие слезы: — Это слишком... так больно, пап. Дэвид подошел вплотную — настолько близко, что Шейн мог отчетливо разглядеть знакомые до боли морщинки у его глаз. Ту самую непоколебимую, монолитную стойкость, которая вела его через все детские травмы и через весь этот проклятый рак. — Я знаю, что больно, — мягко сказал Дэвид. — Но то, что тебе больно, еще не означает, что нужно остановиться. Это означает лишь одно — твое тело просыпается. Шейн дышал часто, мелко и поверхностно. Его руки беспомощно и мелко подрагивали вдоль туловища. — Просто дай мне десять секунд, — попросил Дэвид. — Ты делал куда более жесткие вещи и подольше. Десять секунд. Шейн мертвой хваткой уцепился за эту цифру. За спокойный голос своего отца. За ладони Ильи, которые замерли в миллиметре от него — готовые подхватить в любую секунду, но без малейшего намека на панику. За надежное, монументальное присутствие Дока Томми прямо у него за спиной. — Пять, — негромко отсчитал Дэвид. Шейн судорожно сглотнул, его грудь ходила ходуном. — Четыре. Ноги затряслись с еще большей, пугающей силой, но они держали. Они, черт возьми, держали. — Три. Боль пульсировала в костях — яркая, ослепляющая, выжигающая всё изнутри. — Два. Из груди Шейна вырвался глухой, надрывный всхлип — звук, буквально сорвавшийся с петель. — Один. — Вот и всё, — выдохнул Дэвид, и его голос до краев затопила безграничная, сумасшедшая гордость. — Всё, парень, дело сделано. Ты справился. Томми удовлетворенно кивнул: — Отлично. Отлично. Опускаем его. Они максимально бережно и аккуратно опустили Шейна обратно в инвалидное кресло; его ноги подкосились и полностью обмякли в ту самую секунду, как с них сняли нагрузку. Он бессильно повалился корпусом вперед, и всё его истощенное тело забила крупная дрожь — боль, адреналин и абсолютное физическое истощение накрыли его одной мощной, сокрушительной волной. И в то же мгновение все вокруг пришло в движение. Юна судорожно прижала ладонь к губам. Хейден прерывисто, хрипло рассмеялся, блестя мокрыми глазами. Каждый спешил подойти ближе, осторожно похлопать по плечу, а Джеки крепко, бережно обняла его. Илья мгновенно рухнул на колени прямо перед Шейном, намертво зафиксировав свои ладони на его бедрах. — Ты сделал это, — произнес он глухим от подступивших слез, но яростным, торжествующим голосом. — Ты стоял, Шейни. На своих ногах. Шейн слабо, едва заметно покачал головой: — Едва-едва... Илья широко, счастливо ухмыльнулся: — Всё равно считается! А затем рядом оказался Дэвид. Он аккуратно обнял Шейна одной рукой за плечи, осторожно притягивая его к себе — ровно настолько, чтобы дать ему надежную опору и при этом не нарушить его хрупкое равновесие. Шейн буквально всем телом вжался в отца, на мгновение уткнувшись лбом в грудь Дэвида — точно так же, как он делал это сотни раз в детстве, когда бывало плохо. — Я так горжусь тобой, — тихо, сорвавшимся голосом произнес Дэвид, и его мужская выдержка вопреки всему дала трещину. — Чертовски горжусь, сынок. Шейн молча кивнул, чувствуя, как его слезы мгновенно впитываются в плотную ткань отцовского свитера: — Я почти сдался. Реально… почти сдался. Дэвид нежно поцеловал его в макушку: — Но ведь не сдался же. Док Томми демонстративно, громко прокашлялся; его глаза тоже подозрительно и ярко блестели в полумраке зала: — Первый раз — он всегда самый паршивый и тяжелый. Шейн издал слабый, прерывистый, но совершенно искренний смешок: — Док, вы говорите это абсолютно обо всем, что мы делаем. — И буду продолжать говорить, — ничуть не смутился Томми. — Просто потому, что это чистая правда. Чуть позже, когда они помогли Шейну устроиться поудобнее на подушках уже в его палате, над комнатой наконец-то отчетливо и весомо повисло осознание масштаба того, что произошло сегодня. Чуть больше месяца назад Шейн Холландер не мог даже самостоятельно дышать. Две недели назад Шейн не был способен просто сидеть без поддержки. А сегодня — сегодня он встал.