Предел прочности

Вчерашний день выдался невыносимо тяжелым, но он подарил ему такой эмоциональный подъем, какого Шейн не испытывал со времен своих лучших матчей на льду. Это было чистокровное, ни с чем не сравнимое ощущение погони за результатом. И какими бы жуткими ни были физические последствия, это всё равно казалось тысячекратно лучше, чем безнадежное увядание в четырех стенах. Однако на следующее утро, еще толком не успев проснуться, Шейн уже четко знал: день будет паршивым. Холод и боль намертво окопались в его кистях и стопах, проникнув в самую глубину костей. Он то и дело проваливался в тяжелое забытье, балансируя на грани: никогда не засыпая до конца и не возвращаясь в реальность полностью. Мысли ворочались лениво, словно увязли в густом сиропе, а всё тело казалось неподъемным, будто за ночь его до краев набили мокрым песком. Когда он наконец с трудом приоткрыл глаза, палата показалась ему одновременно слишком яркой и оглушительно тихой. Жалюзи были опущены ровно настолько, чтобы уберечь его воспаленные, чувствительные глаза от резкого утреннего света. Илья сидел боком в кресле у постели, подтянув колени к груди и крепко сжимая обеими руками бумажный стаканчик, словно эта нехитрая опора была единственным, что удерживало его самого в вертикальном положении. Шейн кожей чувствовал его пристальный взгляд. Он ощущал это уже ставшее привычным, плотное облако любви и сосущей тревоги, давившее на него сбоку. Его родители тоже были здесь. Мать сидела вплотную к койке, устало склонив голову на матрас, а отец занял свое законное место у окна, изо всех сил стараясь не нависать над сыном и не выдавать своего страха. Шейн попытался сделать вдох чуть глубже. Грудная клетка отозвалась резким, категоричным «нет». Это усилие отозвалось во всем теле мелкой, частой дрожью — легкие словно стремительно опустошались вместо того, чтобы наполняться воздухом. Его ладони безжизненно лежали на одеяле; непослушные пальцы беспомощно скрючились и мелко тряслись — но не от напряжения, как вчера, и даже не совсем от боли, а от абсолютного, глухого истощения. Того самого вида усталости, которая накрывает тебя, когда ты уже отдал борьбе абсолютно всё до последней капли, а твое тело всё никак не нажрется и продолжает требовать еще. В палату кто-то вошел. Шейн понял, кто это, еще до того, как раздался голос. Док Томми. Шейн не стал открывать глаза. У него просто не осталось внутренних ресурсов для того, чтобы натягивать маску и что-то из себя изображать. Он почувствовал, как врач на секунду замер у его изголовья — Томми всегда так делал, словно каждый раз безмолвно спрашивал у измученного тела Шейна разрешения войти, а не заявлялся по праву хозяина. Сильная ладонь Дока зависла в паре сантиметров от его плеча. Не прикасаясь, просто выжидая. Но те защитные рефлексы, которые обычно сражали Шейна при любом приближении, на этот раз даже не шелохнулись. Никакого вздрагивания. Никакого мышечного спазма. Ничего внутри не поднялось ему навстречу. — Так, — негромко и буднично констатировал Томми. — В нем сегодня нет сил. Не его день. Шейн услышал, как Илья мгновенно зашевелился в своем кресле. — Вы тоже это видите, Док? — Я бы заметил это и за милю отсюда, Илья. Шейну до безумия хотелось сказать им обоим: «Простите меня». Хотелось объяснить, что он не выбирал это состояние сознательно, что он не растратил впустую все вчерашние достижения и что он ни в коем случае не сдается. Но он не смог выдавить из себя ни единого звука. — Мы всё равно проведем реабилитацию, — спокойно произнес Томми. — Просто сегодня она будет выглядеть как обычное человеческое милосердие. Шейн услышал журчание воды в раковине, а затем теплые, распаренные ладони Дока аккуратно скользнули под одеяло, обхватывая его голени. Шейн от неожиданности слегка вздрогнул. В последнее время его пугало абсолютно всё. Истерзанное тело реагировало на любые раздражители на долю секунды быстрее, чем мозг успевал сообразить, что происходит. Его нервные окончания наконец-то проснулись окончательно — и теперь мстили за недели небытия. — Эй, парень, — негромко, ласково забормотал Томми, наклоняясь ближе. — Это всего лишь я. Я ничего от тебя сегодня не требую, слышишь? Всю работу я сделаю за тебя сам. Твоя задача — просто дышать. Шейн попытался кивнуть. Вместо этого у него лишь слабо дрогнули веки. Давление на его лодыжки было мягким, неторопливым. Плавные круговые движения. Достаточно деликатные, чтобы не требовать от его мышц ни малейшего встречного усилия. Когда по его ноге пробежала сильная, судорожная волна озноба, поверх его голеней тут же легло еще одно плотное одеяло. Шейну не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто это сделал. Илья. Илья всегда замечал такие микроскопические детали на секунду раньше, чем сам Шейн успевал осознать свой дискомфорт. — Сегодня у нас день микроциркуляции, — прокомментировал Томми. — Мы просто мягко гоняем кровь по сосудам. Шейну очень хотелось сказать «спасибо», но губы наотрез отказались повиноваться. Кто-то еще в комнате тихо спросил, нужна ли помощь. Шейн почувствовал на себе прикосновение дополнительных рук — осторожных, слегка неуверенных, но четко выполняющих пошаговые инструкции Дока. Он смутно зафиксировал, что его мама теперь сидит у самого его изголовья; её ладонь невесомо опустилась на его плечо — не удерживая его силой, а просто служа надежным, теплым якорем. — Дыши вместе со мной, — негромко скомандовал Томми — обращаясь к ней, но на самом деле к ним обоим. Шейн послушно подстроился под её мерный, спокойный ритм просто потому, что это было стократно легче, чем пытаться нащупать свой собственный. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Трепет и судорожное биение в его груди наконец-то улеглись. Накатившая паника постепенно отступила, трансформируясь во что-то более тупое, глухое и тяжелое. Они оставались в таком положении очень долго. Понятие времени окончательно утратило для Шейна всякий привычный смысл. Больничные минуты то растягивались в бесконечность, то мгновенно схлопывались. Шейн то проваливался в темноту, то снова выныривал на поверхность, смутно фиксируя, как чужие руки плавно двигают его конечности — движениями, которые не причиняли острой боли, но и не приносили абсолютно никакого облегчения. Лодыжки сгибались. Колени скользили по простыне. Пальцы рук поочередно раскрывали и закрывали — так, словно они принадлежали какому-то постороннему человеку. Боль приходила и уходила мерными, тягучими волнами — никогда не становясь настолько невыносимой, чтобы закричать, но и не исчезая настолько, чтобы о ней можно было забыть хотя бы на секунду. Когда его лицо, должно быть, в очередной раз судорожно перекосилось, Томми тут же замер. — Какая цифра, Шейн? — Девятка, — едва различимым, хриплым шепотом выдавил Шейн. Звук едва пробился сквозь сухие губы. — Значит, железная десятка, — скорректировал Док без лишних иллюзий. — Мне жаль, малыш. Сейчас мы со всем разберемся, всё исправим. Отдыхай. Шейн услышал, как врач негромко отдал распоряжение медсестре подготовить дополнительную дозу сильных анальгетиков. Затем на его кисти легло спасительное, обволакивающее тепло. Ноющая ломота в пальцах утихла ровно настолько, что он наконец-то неосознанно разжал кулаки, даже не замечая, что до этого момента сжимал их изо всех сил. Сначала прогрев. Обезболивающее — следом. Шейн отчетливо чувствовал, как Док Томми буквально нависает над ним, методично и бережно массируя его ладони. Внутри Шейна внезапно накрыла тяжелая, липкая волна вины — ему казалось, будто своим сегодняшним бессилием он разом перечеркивает и обнуляет весь тот колоссальный труд, который они вложили в его восстановление до этого момента. От этой удушающей мысли его глаза мгновенно наполнились горячими слезами. Он пересилил себя и приоткрыл веки — ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с глазами Дока. У него физически не было слов прямо сейчас, особенно когда в кровь уже начали мощно вливаться свежие медикаменты, но он отчаянно надеялся, что врач сможет прочесть всё по одному только его взгляду. Док Томми всегда умел это делать. — Мы не теряем завоеванные позиции, Шейн, — твердо и весомо произнес Томми, глядя ему прямо в душу, словно обращаясь напрямую к той напуганной, растерянной части его существа, которая сейчас больше всего винила себя. — Мы просто встречаем тебя ровно в той точке, в которой ты объективно находишься сегодня. Это нормально. Лекарства ударили по организму прибойной волной, и Шейн физически почувствовал, как все его зажатые мышцы одновременно, разом обмякли и расслабились. Дыхание сделалось глубоким и редким. — Спать. Это твоя единственная официальная работа на сегодня, — мягко подытожил Томми. И Шейн не стал сопротивляться. Когда он снова пришел в себя, у него не было ни малейшего представления о том, сколько именно времени прошло с момента его забытья и кто вообще сейчас находится с ним в палате. Он четко осознавал лишь одно — с ним что-то глубоко, фундаментально не так. Это не была привычная боль, которая заставила его вынырнуть из сна — к ней он уже успел притерпеться настолько, что она давно превратилась в монотонный фоновый шум. Это было нечто принципиально иное. Какая-то странная, пугающая подкожная вибрация, которая никак не могла определиться: то ли она выжигает его изнутри дотла, то ли превращает кровь в лед. Он полежал неподвижно какое-то время с полуоткрытыми глазами, отчаянно пытаясь сориентироваться в пространстве. В палате было гораздо темнее, чем должно быть. Судя по всему, наступила глубокая ночь. Его зубы внезапно начали мелко, отчетливо стучать еще до того, как он успел осознать, что ему дико, невыносимо холодно. Нет. Жарко. Или всё вместе? Его ладони судорожно, неуправляемо затряслись на простынях — с такой силой, словно они больше вообще не имели к нему никакого отношения. — Илья... — едва слышно прошептал он. Собственный голос тоже показался ему каким-то чужим, надтреснутым и неправильным. Илья зашевелился рядом в ту же секунду. Шейн даже не заметил, в какой момент тот успел прилечь рядом на край матраса — он уловил лишь плотное, родное тепло его тела, устроившегося вплотную к его боку. Одна рука Ильи по-прежнему защитным, собственническим жестом покоилась на талии Шейна, словно намертво приковывая, удерживая его у этого больничного причала. — Что случилось, родной? — сонно пробормотал Илья, мгновенно включаясь в реальность тем самым особенным образом, который Шейн уже научился безошибочно распознавать. Всегда начеку. Всегда в режиме боевой готовности, в ожидании момента, когда он понадобится. — Мне плохо, Илья, — выдохнул Шейн. Эти слова прозвучали как-то совсем крошечно, по-детски беспомощно и одновременно пристыженно. Илья моментально приподнял голову, и его ладонь на чистых рефлексах мгновенно легла на лоб Шейна. — Хей. Ну ты чего, эй, эй, эй… — тихо начал он и тут же осекся. Шейн ощутимо вздрогнул от этого прикосновения. Оно показалось ему невероятно болезненным и резким. Его кожа стала гиперчувствительной, словно каждое нервное окончание сейчас истошно орало на пределе возможностей. — Меня трясет, — в голосе Шейна явственно проступили первые отчетливые нотки паники. — Я не могу… не могу это остановить, Илья. Илья рывком сел на постели, его глаза в тусклом полумраке ночника принялись лихорадочно сканировать фигуру Шейна. — Тихо, тихо. Всё хорошо, я с тобой. Я здесь. Он потянул одеяло выше, накрывая его до самого подбородка, и тут же испуганно нахмурился. — Господи, да ты же буквально полыхаешь. Весь горишь. Дыхание Шейна сперло. — Мне как-то… очень странно, Илья. Страшно. Мысли ворочались тяжело, словно застревая в патоке. Очертания предметов в комнате начали плыть и размываться, стоило ему только попытаться сфокусировать на них взгляд. Сердце бешено, испуганно колотилось в груди, выбивая безумный ритм — слишком быстрый для человека, который уже много часов не совершал ни единого движения. Илья уже вовсю жал на кнопку экстренного вызова персонала. — Сестра! — позвал он — его голос звучал твердо, но в нем явственно звенела натянутая до предела струна. — Нам срочно нужен кто-нибудь в палату. Живо! Реакция последовала практически мгновенно — в коридоре раздались быстрые, торопливые шаги, за которыми последовал короткий, деликатный стук, и дверь распахнулась. Медсестра щелкнула выключателем прикроватной лампы, и выражение её лица мгновенно изменилось, стоило ей только бросить первый взгляд на Шейна. — Привет, Шейн, — спокойно, без паники произнесла она, уже на ходу приступая к действиям. — Рассказывай, что происходит? — Мне холодно, — вытолкнул из себя Шейн. И тут же, без секунды паузы: — Нет. Жарко. Очень жарко. Я не знаю. Я не понимаю. Она мягко, но предельно четко и профессионально прижала бесконтактный термометр к его уху. Одновременно свободной рукой замерила пульс. Наложила манжету тонометра. Её губы на долю секунды сжались в тонкую, тревожную линию. — Как дела с болью? Где именно сейчас болит? — спросила она. — Она другая, — выдохнул Шейн. — Какая-то… везде. Во всем теле сразу. Электронный термометр издал короткий, резкий писк. Медсестра бросила быстрый взгляд на светящийся экранчик, а затем выразительно посмотрела на замершего у кровати Илью. — У него лихорадка. Высокая температура. — Насколько высокая? — сдавленным голосом спросил Илья. — Достаточно для того, чтобы мы отнеслись к этому со всей возможной серьезностью. Шейн завороженно, сквозь пелену наблюдал за тем, как она высунулась в коридор и позвала вторую медсестру; её голос звучал негромко, но в нем отчетливо сквозила та самая пугающая, звенящая срочность. Шейн всем сердцем ненавидел этот тон. За долгие месяцы лечения он научился распознавать его безошибочно — это был звук ломающейся рутины, когда ситуация внезапно выходит из-под контроля. — Мне страшно, Илья, — вдруг совершенно честно, беззащитно признался он. Илья среагировал мгновенно — перехватил его трясущуюся кисть, сжав пальцы в один глухой, крепкий замок. В этом жестком жесте было больше паники, чем в голосе позванной медсестры, но Шейн судорожно уцепился за это тепло. — Я знаю, родной. Я знаю. Но я рядом. Я держу тебя, слышишь? Никуда не уйду. В палату быстро вошла вторая медсестра, катя перед собой портативный реанимационный монитор. Теперь они обе действовали с предельной, пугающей целенаправленностью, буквально засыпая его вопросами и одновременно совершая кучу параллельных манипуляций. Снова замер давления. Датчик сатурации на палец. Короткая вспышка медицинского фонарика прямо в зрачки. — Озноб есть? — Да. — Тошнота? — Немного… подкатывает. — Боль в груди? — Нет. Первая медсестра снова повернулась к Илье, и её взгляд стал предельно серьезным и собранным. — Учитывая масштаб перенесенной им операции и недавний курс агрессивной терапии, мы обязаны исходить из худшего. Пока не доказано обратное, мы официально расцениваем это как острую послеоперационную инфекцию. Шейн почувствовал, как кровать под ним пришла в движение. — Подождите, — выдохнул он, и волна паники мгновенно захлестнула его, стоило только услышать резкий щелчок снимаемых с тормозов колес. — Куда мы едем? — Мы переводим тебя обратно в клиническое отделение больницы, Шейн, — мягко и успокаивающе произнесла медсестра. — Просто чтобы перестраховаться и держать всё под полным контролем. — Я не хочу возвращаться... — голос Шейна предательски надломился. Илья тут же склонился над ним, на секунду крепко прижавшись лбом к его виску. — Я знаю, родной. Мне так жаль. Но сейчас это единственно правильное решение, хорошо? Так надо. Шейн как-то смазанно кивнул, почти не контролируя шею. Горло перехватило сухостью, а глаза запекли от подступающих слез, но на них не было сил. Его просто колотило — крупно, жестоко, до глухого стука зубов и ноющей боли в зажатых челюстях. Измученное тело окончательно отказалось ему подчиняться. Когда его выкатили в коридор, потолочные лампы показались ослепительно, до рези яркими. Квадраты потолочной плитки неслись над головой в тошнотворном, смазанном калейдоскопе. Реабилитационное крыло стремительно исчезало позади, сменяясь слишком знакомым писком мониторов, резкими медицинскими запахами и той самой звенящей, приглушенной срочностью, которая царила в настоящей больнице. Илья шел вплотную к каталке, ни на миг не выпуская ладонь Шейна из своей руки. — Я прямо здесь, — без конца повторял он, как мантру. — Я никуда не уйду, Шейни. Я с тобой. И Шейн судорожно цеплялся за эти слова, словно за единственный спасательный круг. Когда они миновали тяжелые распашные двери больничного крыла, Шейн просто закрыл глаза, пытаясь продышать этот липкий, удушливый страх, расцветающий в его груди. Он ведь знал, что такой сценарий возможен. Он прекрасно понимал, что в процессе восстановления откаты и осложнения случаются сплошь и рядом. Но никакое теоретическое знание не делало этот леденящий холод — или этот испепеляющий жар, или этот первобытный ужас — хоть на каплю легче. Где-то глубоко в подсознании, на самой грани восприятия, тихий голос ядовито шептал ему, что этот матч еще далеко не окончен. И болезнь еще не готова его отпустить. Утро наступало мучительно медленно. Шейн то и дело балансировал на грани сознания и глубокого беспамятства. Каждый раз, когда его веки судорожно приоткрывались, потолок над головой выглядел как-то иначе — у него складывалось бредовое ощущение, будто его ни разу не привезли в одну и ту же комнату дважды. Кожу одновременно жгло огнем и сковывало льдом; пот крупными каплями проступал на теле, мгновенно делая простыни влажными, а пальцы рук мелко и непрерывно дрожали под плотным слоем одеял. Он никак не мог нащупать хотя бы относительно удобное положение — таз пульсировал непрекращающейся, изнурительной болью. Эта глубокая, тупая, выматывающая ломота радиальными волнами расходилась во все стороны, стреляя вниз по ноге и поднимаясь выше, к самому позвоночнику. Он попытался сглотнуть скопившуюся слюну и болезненно поморщился. У него почему-то болело даже во рту. — Илья... — прошептал он; это имя буквально соскреблось с его сухих губ прежде, чем он успел себя остановить. Илья оказался рядом в ту же секунду — ножки стула тихо шаркнули по линолеуму, когда он порывисто наклонился к кровати. — Хей. Я здесь, Шейн. Я прямо тут. Шейн приоткрыл глаза — ровно настолько, чтобы сфокусироваться на его лице. Его зрачки были огромными, расширенными на весь глаз и совершенно расплывающимися. — Мне плохо, — повторил он, не узнавая собственный голос. Илья тревожно нахмурился. Он протянул руку, бережно убирая влажные от пота пряди волос со лба Шейна, и его ладонь задержалась там на секунду дольше необходимого. — Я знаю, сладкий мой. Я знаю. Врачи уже работают над этим, они всё исправят. В этот момент в палату вошел дежурный доктор. Он говорил много, сыпал сложными терминами, которые Шейн в своем состоянии был просто не в силах воспринять, но не успел парень опомниться, как его кровать снова куда-то покатили. И снова новые потолки над головой. Его повезли по длинным коридорам в отделение радиологии на снимки. Бедро взрывалось дикой, кричащей болью на каждом стыке линолеума, на каждом крутом повороте каталки; Шейн судорожно прикусывал губы и задерживал дыхание, из последних сил борясь с желанием закричать в голос от этого ада. К тому моменту, когда его наконец вернули в палату — на этот раз еще более стерильную, изолированную и закрытую, — он был истощен до такой степени, что не мог даже пошевелить пальцем. У изножья кровати встала врач. — Мы серьезно обеспокоены подозрением на развитие инфекционного процесса в непосредственной близости от зоны оперативного вмешательства, — мягко и деликатно принялась объяснять она. — Если говорить конкретнее — прямо вокруг титановых конструкций и пластин в вашем тазу. Шейн завороженно смотрел на неё, отчаянно пытаясь заставить эти страшные слова уложиться в своей голове. — Инфекция... — тупо повторил он. — Да, — подтвердила врач. — Такое случается, особенно когда пациент начинает активно двигаться и расширять режим мобильности. Внутри может скапливаться жидкость, образуя так называемый скрытый карман. Челюсти Ильи сжались с такой силой, что на щеках заходили желваки. — Мы прямо сейчас подключаем внутривенно мощные антибиотики широкого спектра, — продолжила доктор. — И до получения полных результатов анализов вынуждены максимально ограничить любые контакты и посещения палаты. Шейн слишком хорошо знал, что это означает на больничном языке. Никаких посетителей. Полная изоляция. — Я вернусь к тебе в ту же секунду, как только эти чертовы доктора мне разрешат, — быстро заговорил Илья, наклоняясь к самому его лицу; его голос на мгновение ощутимо дрогнул. — Хорошо, Шейни? Ты слышишь меня? Шейн молча кивнул, чувствуя, как горло перехватил удушающий спазм. — Хорошо. Илья на одну короткую, отчаянную секунду крепко прижался своим лбом к его лбу, а затем принялся лихорадочно, бережно целовать его отросшие волосы, щеки — везде, куда только мог дотянуться. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — едва слышным шепотом отозвался Шейн. А затем тяжелая дверь палаты закрылась. Без Ильи комната в одно мгновение стала пугающе огромной, холодной и бесконечно одинокой. Дыхание Шейна снова сделалось частым и поверхностным, а липкая паника начала медленно подбираться к самым границам его сознания. Его пальцы слабо, беспомощно скребли по натянутой простыне, словно он пытался хоть как-то заземлиться и удержать себя в этой реальности. И вдруг... — Хей. Этот негромкий голос ворвался в стерильную тишину комнаты. Шейн с трудом повернул голову в сторону звука. У кровати стоял Док Томми — полностью облаченный в защитный одноразовый халат, перчатки и плотную медицинскую маску. — Доброе утро, Холландер, — мягко произнес он. — Ну ты, конечно, мастер держать всю реабилитационную бригаду в тонусе. Нам с тобой скучно не бывает. Шейн издал какой-то глухой звук, который при большом желании можно было принять за слабый смешок. — Простите... Док Томми подошел ближе, придвинул стул вплотную к постели и сел так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Никто и никогда не извиняется за то, что он заболел, парень, — твердо и отрезвляюще произнес он. — В медицине это так не работает, уясни раз и навсегда. Шейн тяжело сглотнул. Картинка перед глазами окончательно поплыла. — Они… они забрали у меня Илью. — Я знаю, — спокойно отозвался Док Томми. — Но это временно. Только на самый первый этап. Шейн послушно кивнул, и его пальцы непроизвольно еще сильнее сжали край плотного одеяла. — Я… я ненавижу быть один. — Это кто тут один? Я, по-твоему, что — пустое место? — наставительно фыркнул Томми, и затем, без малейшего колебания или секундных раздумий, просто протянул руку и крепко взял Шейна за ладонь. — Я прямо здесь, — уверенно произнес он. — И я никуда отсюда не уйду. И в этот момент внутри Шейна что-то окончательно, бесповоротно сломалось. Горячие слезы беззвучно покатились из уголков его глаз, мгновенно впитываясь в больничную подушку. У него не осталось физических сил на то, чтобы полноценно рыдать. Он просто позволял этим слезам свободно течь по щекам, его грудь рвано вздымалась от коротких вдохов, пока Док Томми сидел рядом, мерно и успокаивающе поглаживая большим пальцем тыльную сторону его дрожащей ладони, описывая медленные, одинаковые круги. — Я думал... — едва различимым, умирающим шепотом произнес Шейн. — Я правда думал, что если я буду делать всё абсолютно правильно... всё, что мне говорят... мне наконец-то дадут хоть какую-то передышку. Док Томми слегка подался вперед, наклоняясь ближе к нему. — Ты и делаешь всё абсолютно правильно, Шейн, — весомо сказал он. — Просто твое тело сейчас ведет тяжелейшую, полномасштабную войну. А на любой войне иногда случаются жестокие вспышки и бои прямо перед тем, как наступит окончательный мир. Шейн зажмурился, изо всех сил сжимая веки. — Я так устал, Док. — Я знаю, — мягко ответил Томми. — Именно поэтому прямо сейчас мы дадим тебе полноценно отдохнуть. И он остался. Он сидел рядом во время смены капельниц с антибиотиками. Во время бесконечных болезненных заборов крови из вены. Во время того, как лихорадка Шейна взлетела до критического пика, а затем медленно, сжав зубы, начала наконец-то отступать под воздействием лекарств. Каждый раз, когда дыхание Шейна сбивалось на испуганный, рваный сип, Док Томми спокойным голосом выводил его из этого пике — считал вслух медленные такты, давал тихие подсказки, мягко напоминая, что он в полной безопасности, что ситуация под полным контролем профессионалов, и никто не позволит ему просто так взять и ускользнуть. В какой-то момент, когда к Шейну снова вернулся этот жуткий, неуправляемый озноб, Док Томми поднялся на ноги и аккуратно склонился над кроватью, надежно и плотно зафиксировав плечи парня обеими руками. — Посмотри на меня, Шейн. Шейн через силу заставил себя открыть глаза. — Я держу тебя, слышишь? — повторил Док Томми, глядя ему прямо в душу. — Мы еще вернемся в тот реабилитационный зал, и очень скоро. Вот увидишь. Шейн слабо кивнул, чувствуя колоссальную, безмерную усталость. Его пальцы в ответ совсем чуть-чуть, из последних сил сжали ладонь Дока Томми. И Томми не стал убирать руку. Лихорадка отступила далеко не сразу. Она ослабляла свою удушающую хватку постепенно, миллиметр за миллиметром сдавая позиции под сокрушительным напором мощнейших антибиотиков. И Шейн физически почувствовал это благословенное облегчение. Его кожа наконец-то стала прохладной под слоями одеял, а липкий пот начал подсыхать вместо того, чтобы мгновенно пропитывать ткань простыней насквозь. Когда он осторожно пошевелился на матрасе, тело по-прежнему отозвалось привычной болью, но это уже близко не походило на тот кошмарный, выжигающий кости ад, который творился с ним ночью. Он открыл глаза и с удивлением осознал, что ему наконец-то удалось поспать нормальным, глубоким сном. Док Томми всё еще был здесь. Теперь он сидел на стуле боком, закинув ногу на ногу; вся его поза была расслабленной и спокойной — это без слов говорило Шейну о том, что врач больше никуда не торопится. Шейн поймал себя на мысли, что Томми, скорее всего, уже давно отработал свои часы и оставался тут исключительно по собственной воле. — Хей, — негромко произнес Док Томми, перехватывая взгляд Шейна. — С возвращением. Шейн тяжело сглотнул. В горле по-прежнему ощущалась болезненная сухость, но говорить он уже мог. — Я… долго? — Ты спал, — мягко закончил за него Док Томми. — Нормальным, полноценным сном. Лихорадка отступила. Все показатели в норме, динамика отличная. Шейн с облегчением выпустил из легких длинный, тяжелый выдох. — Хвала богам. — Вот уж точно, — охотно согласился Томми. Над кроватью повисла долгая пауза, которая, впрочем, никого не тяготила. Шейн за эти недели искренне научился ценить и уважать присутствие Дока. В этот момент Томми воспринимался им уже просто как один из своих хоккейных парней — разве что с куда более крутым и качественным образованием. Шейн слегка повел головой на подушке. — Спасибо, что не ушел. Док Томми коротко кивнул. — Я же обещал, что буду рядом. — Слушай, Док… а ты никогда не устаешь от всего этого? — внезапно спросил Шейн. — Ну… от необходимости всегда и в любой ситуации оставаться единственным спокойным человеком в комнате? Томми издал тихий, короткий смешок. — Да постоянно устаю. Каждую божью минуту. Это признание прозвучало настолько неожиданно, что Шейн вопреки всему слабо улыбнулся. — Я ведь тоже умею паниковать, поверь мне, — добавил Док Томми. — Просто я никогда не позволяю себе делать это на глазах у людей, которым жизненно необходимо, чтобы я оставался собранным. Шейн молча кивнул. В этом была железная логика. Сам он вряд ли смог бы изо дня в день выполнять такую работу. Какое-то время они сидели в тишине, переваривая сказанное. Шейн медленно, осторожно посгибал пальцы рук, проверяя, вернулась ли в них прежняя сила. Нет, всё еще слабые. — Можешь не отвечать, если не хочешь, — нарушил молчание Шейн чуть позже; его голос по-прежнему звучал хрипло, но уже гораздо тверже. — Но… как ты вообще здесь оказался? — В смысле — конкретно в этой палате? С тобой? — Нет, я имею в виду вообще. В этой профессии. Со стороны это не выглядит как самая веселая работа на свете. Док тепло улыбнулся. — Ну, знаешь ли, не всем же нам повезло зарабатывать на жизнь, круглосуточно гоняя шайбу по льду. Эти слова легким уколом отозвались где-то внутри Шейна. Док, видимо, моментально уловил это мимолетное напряжение и поспешил заполнить паузу. — Вообще-то, я был кэтчером, — сказал он. Шейн удивленно моргнул. — В бейсболе? — В низшей лиге, — подтвердил Док Томми. — Бесконечные многочасовые переезды на автобусах. Отвратительный кофе. Еще более жуткие придорожные мотели. Но, черт возьми, я до безумия любил эту игру. Улыбка Шейна стала чуть шире. — Ого. Это круто. — Я был хорошим игроком, — продолжил Док Томми без лишнего хвастовства, просто констатируя факт. — Не великим, конечно. Но достаточно хорошим для того, чтобы искренне верить, будто смогу пробиться на самый верх. А это, если честно, самое опасное ментальное состояние для спортсмена. Шейн понимающе угукнул в ответ. — А потом меня догнали травмы, — вздохнул Док Томми. — Сначала полетели колени. Затем ведущее плечо, которым я бросал. Я без конца проходил реабилитации, упорно твердил себе, что вот следующий-то сезон точно станет прорывным… — Он пожал плечами. — Не стал. — Мне жаль, Док, — тихо произнес Шейн. — Всё нормально, — отозвался Томми. — Потому что на самом деле мою спортивную карьеру оборвало вовсе не мое собственное тело. Шейн замер, выжидая. — Мой младший брат тяжело заболел, — негромко произнес Док Томми. — Рак. Агрессивная форма, точь-в-точь как у тебя. И то, как он боролся… это перевернуло всё мое сознание. Понимаешь? Это полностью открыло мне глаза. В груди Шейна мгновенно образовался тугой, горячий ком, а внутри заныла слишком знакомая боль. — Он прошел через весь этот ад, — продолжил Док Томми ровным, но глубоким, многослойным голосом. — Химиотерапия, облучение, бесконечные операции, тяжелейшие осложнения. Его тело приняло колоссальный удар. И вот, когда у него наконец-то наступила стойкая ремиссия, абсолютно все вокруг вздохнули с облегчением и начали вести себя так, будто самая тяжелая часть пути уже позади. — Но это было не так, — очень тихо, одними губами произнес Шейн. Док Томми пристально посмотрел на него, и между ними в эту секунду промелькнуло абсолютное, глубинное узнавание. — Вот именно. Самое настоящее «не так». Он подался вперед, упираясь предплечьями в свои бедра. — Его тело было полностью разрушено. Он физически не мог делать те элементарные вещи, которые раньше позволяли ему чувствовать себя самим собой, живым человеком. Лечение от рака спасло ему жизнь — это факт. Но никто, абсолютно никто в той клинике не подготовил его к тому, как вообще существовать в этом разрушенном теле дальше. Шейн судорожно сглотнул. — И он…? Док Томми медленно, с грустной улыбкой покачал головой. — Он не справился. Он победил рак, Шейн. Но умер от послеоперационных осложнений меньше чем через год. — Мне очень, очень жаль, Док, — на этот раз Шейн произнес это гораздо тверже, вкладывая в слова всю свою душу. — Спасибо, — тихо ответил Док Томми. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. — После всего этого бейсбол стал казаться мне чем-то… бесконечно мелким, понимаешь? Игрушкой. И я вернулся в университет, поступил на медицинский. Какое-то время всерьез подумывал пойти в онкологию, но быстро понял, что не смогу изо дня в день заново проживать самые страшные и черные моменты в жизни людей. Это бы меня выжгло. — И тогда ты выбрал это направление? — спросил Шейн. — Я скорее наткнулся на него случайно, — мягко поправил его Док Томми. — Реабилитация. Восстановление. Тот самый пограничный этап, когда люди уже остались живы, но понятия не имеют, как им теперь функционировать в собственном теле. У Шейна против его воли защипало в глазах. — И я подумал, — продолжил Док Томми, — что если я смогу помогать людям возвращать себе хотя бы крошечную, малую часть их прежнего «я» после этой страшной битвы… значит, моя жизнь прожита не зря. Это имеет значение. Теперь он посмотрел на Шейна в упор, прямо глаза в глаза. — А потом судьба свела меня с такими парнями, как вы с Ильей. Дыхание Шейна на секунду сбилось. — Вы двое… — негромко произнес Док Томми. — То, как вы любите друг друга, как вы стоите друг за друга горой и вытаскиваете из любых болот — это, черт возьми, впечатляет. По-настоящему впечатляет. Я даже близко не могу представить, через какой ад вам обоим пришлось пройти ради этого. Шейн едва заметно покачал головой, уводя взгляд в сторону. — Что-то я не чувствую себя парнем, который может кого-то впечатлить прямо сейчас, Док. — Это только потому, что ты находишься внутри этого шторма, — отрезал Док Томми. — Но если посмотреть на вас со стороны? Вы прямо сейчас меняете мир вокруг себя, Холландер. Самым коренным образом. Шейн какое-то время молча смотрел в потолок, часто и судорожно моргая, чтобы сдержать слезы. — Я… я понятия не имею, что будет дальше, — наконец абсолютно честно, беззащитно признался он. — Хоккей для меня потерян навсегда. Моё собственное тело сейчас кажется мне абсолютно чужим, незнакомым существом. Я даже не понимаю, к какой версии самого себя мне теперь стремиться, какую цель перед собой ставить. Док Томми не стал его перебивать. Он просто ждал, давая парню выговориться. — Но мне кажется… — медленно, тщательно подбирая слова, продолжил Шейн. — Я бы очень хотел помогать таким же парням, каким был я сам. Молодым спортсменам, которые чувствуют, что в этом жестоком спорте для них просто нет места. Особенно квир-атлетам. Мне ведь до сих пор пишут парни, которые решились связаться со мной после нашего с Ильей каминг-аута. Некоторые из них до смерти напуганы. Некоторые из них совсем еще дети, Док. — И это, по-твоему, ничто? — весомо спросил Томми. — Нет, — твердо согласился Шейн. — Это… это дает мне ощущение, что если я больше никогда не смогу выйти на лед и играть, я всё равно еще могу быть полезен. Я всё еще могу значить что-то в этой жизни. Док Томми улыбнулся — открыто, искренне и невероятно тепло. — Ты уже значишь очень много, Шейн. Но то, о чем ты сейчас говоришь? Это великая, колоссальная работа. И она чертовски важна. Шейн позволил этим словам заполнить пространство палаты — в них было одновременно много тяжести и много чистой, хрустальной надежды. Спустя минуту Док Томми поднялся со своего стула, с удовольствием потягиваясь всем телом. — Ты сегодня большой молодец, парень, — подытожил он. Шейн слабо улыбнулся. — Что, Док, бросаешь меня одного? — Моя смена закончилась еще несколько часов назад, вообще-то, — со смешком отозвался Томми. — Знаешь ли, не всем тут повезло дрыхнуть по десять часов кряду, молодой человек. Я иду домой, в свою теплую кровать, чтобы как следует выспаться перед тем, как вернуться сюда и продолжить тебя пытать. У самой двери он на секунду замер, положив руку на косяк, и обернулся. — Сейчас я пущу к тебе Илью. От одной этой мысли у Шейна в груди мгновенно отпустило и стало как-то удивительно легко. — И Шейн, — добавил Док Томми, заглядывая ему в глаза. — Я подписываюсь под каждым словом, которое сказал тебе чуть раньше. Шейн вопросительно посмотрел на него. — Я тоже хочу оставить после себя достойное наследие, — улыбнулся Док. — И я костьми лягу, но помогу тебе вернуть абсолютно всё, что только возможно вырвать у твоей прошлой жизни. Ты заслужил право на великое будущее, Шейн. Пусть даже оно и будет выглядеть немного иначе, чем ты планировал.