Предел прочности

Восемь недель. Вот сколько Шейн уже безвыездно провел в больнице. Восемь пугающе, невыносимо долгих недель. Восемь недель назад его вкатили в операционную, где у него остановилось сердце, а когда он пришел в себя, то обнаружил, что лишился доброй половины своего чертова таза. Больничные стены осточертели ему до безумия, но сейчас он впервые отчетливо видел финишную прямую. С того момента, как по нему бахнула инфекция, прошло две недели. Док Томми сдержал свое слово и на следующий же день вернулся в палату ради новой порции «пыток». Сначала они снова провели пару «дней микроциркуляции», как он любил их называть, а затем без лишних сантиментов вернулись к суровым будням. Теперь, когда Шейн знал личную историю Дока и его отношение к спорту, всё окончательно встало на свои места. Томми ювелирно чувствовал, в какой именно момент на парня нужно поднажать и заставить пересилить себя, а когда, наоборот, притормозить и дать передышку. Он умудрялся заново разжигать в Шейне этот извечный внутренний соревновательный огонь, идеально балансируя на грани жесткого спортивного азарта и глубокого человеческого сострадания. За эти две недели они продвинулись невероятно далеко. Инфекция в итоге не стала тем сокрушительным откатом назад, которого Шейн так смертельно боялся. Парадоксально, но она скорее подтолкнула его вперед. Самый худший, кошмарный сценарий уже произошел — и что в итоге? Всего через три дня после этого Шейн снова твердо стоял на ногах. Сначала он удерживал вертикальное положение минуту. Затем две. Потом три. Он стал ощутимо сильнее — и с этим глупо было спорить. Стрелка весов наконец-то уверенно поползла вверх, вместо того чтобы уныло топтаться в одном и том же депрессивном диапазоне. На бледные щеки вернулся едва заметный здоровый румянец. А легкий пушок на голове окончательно пересек границу между «последствиями химиотерапии» и «просто убогой стрижкой», что Джей-Джей счел своим святым долгом громогласно прокомментировать: — Чувак, тебе походу скоро реально понадобится парикмахер, — заявил Джей-Джей, критически осматривая его макушку. — Твоя линия роста волос явно пребывает в глубоком экзистенциальном кризисе. Шейн, не поднимая головы от подушки, выразительно продемонстрировал ему средний палец. — Я вообще-то рак победил. Имейте уважение, сделайте скидку. — Да ты ходишь-то пока с трудом, какая уж тут скидка, — вставил Хейден, даже не пытаясь изобразить хоть каплю сочувствия. Док Томми, стоявший в дверном проеме, тихо фыркнул. — Джентльмены. Полегче на поворотах, не донимайте нашего бойца. — Да посмотрите на него, Док! — отозвался Джей-Джей. — Охотничий сезон официально объявлен открытым. Срок действия его онкологического проездного со дня на день истекает, так что поблажек больше не будет. Но самое главное заключалось в том, что Шейн действительно ходил. Ну, в каком-то смысле. Последние несколько дней он уже вовсю делал самостоятельные шаги — пусть пока короткие, робкие и предельно аккуратные. Хейден каждый день показывал ему свежие видео со своими детьми, и Шейн всерьез подозревал, что маленькая Эмбер, которая только-только научилась ползать и делать первые шаги, сейчас без особого труда обставила бы его на гоночной дистанции. И всё же он был способен сделать два-три полноценных шага за раз. Короткий, шаркающий транзит от кровати к креслу. От кресла до туалета. От туалета обратно в постель — просто потому, что любое минимальное перемещение выжимало из него все соки. Но сегодняшний день был особенным. Сегодня Док Томми наконец произнес те самые слова, которых Шейн одновременно и страстно жаждал, и до смерти боялся. — Ну что, давай попробуем пройти на дистанцию. Шейн ошарашенно уставился на него. — Звучит как-то слишком расплывчато, Док. — Дистанция — это наш коридор, — пояснил Томми. — С поддержкой. С максимальной поддержкой, если быть точным. Шейн опустил взгляд на свои ноги, мысленно умоляя их не подвести его сегодня. Ходунки стояли прямо перед ним, напоминая притаившийся, самодовольный вызов. Весь его левый бок — новый титановый таз, реконструированное бедро — ощущался тугим, зажатым и бесконечно странным, словно эта часть тела принадлежала какому-то постороннему человеку. — Конкретизируй понятие «поддержка», — потребовал Шейн. Док выразительно обвел руками палату. — Я. Страховочный пояс. Ходунки. И весь тот мотивационный бред, который твои доблестные друзья сочтут нужным нести тебе под ухо. — Вообще не обнадеживает, — пробормотал Шейн. Илья тем не менее уже привычно оказался рядом, плавно приседая у края постели, чтобы помочь ему аккуратно перекинуть ноги через матрас. — Ты готов, Шейн, — просто произнес он. Шейн шумно выдохнул. — Если я сейчас навернусь, вам всем не поздоровится. Хейден ухмыльнулся. — Если ты навернешься, я обязательно сниму это на видео. Док Томми строго зыркнул в его сторону. — Хейден, ты ходишь по тонкому льду. — Док, я на нем всю жизнь живу и процветаю, — парировал тот. Просто стоять на месте — это по-прежнему было то еще «удовольствие». Шейн уяснил эту горькую истину в первые же секунды. Сидеть он более-менее научился. Но стоять? Стоять было невыносимо. Давление падало в ту же секунду, как его тело принимало вертикальное положение, а картинка по краям поля зрения стремительно потемнела, словно кто-то плавно выкрутил яркость в комнате. Док был тут как тут — одна его рука намертво фиксировала страховочный пояс на талии Шейна, а вторая зависла у плеча, готовая подхватить в любой миг. — Замри, — спокойно скомандовал он. — Дай миру вокруг тебя остановиться и прийти в норму. Шейн изо всех сил сосредоточился на дыхании. Вдох через нос, выдох через рот. Ходунки приняли на себя добрую часть его веса; руки парня мелко дрожали от напряжения, пока он всем телом опирался на металлическую раму. Левая нога вела себя… нерешительно. — Отлично, — произнес Томми спустя полминуты. — Теперь делаем маленькие, аккуратные шажки. Сначала переставляешь ходунки вперед, затем делаешь шаг правой ногой, а потом подтягиваешь левую к ней вплотную. Полноценный размашистый шаг пока не делаем. — Понял, — выдохнул Шейн. Самый первый шаг вышел откровенно уродливым. Металлические ножки ходунков со скрежетом продвинулись вперед буквально на пару сантиметров. Шейн с трудом переставил правую стопу, а затем волоком подтянул за ней левую, отчаянно следя за тем, чтобы не крутануть бедром, не завалиться в сторону и не совершить еще тысячу тех мимолетных движений, которые его прежнее, здоровое тело когда-то выполняло на автомате, не задумываясь. Весь левый бок ощущался деревянным, а амплитуда движений была критически ограничена. Перенос веса на эту сторону требовал колоссальных ментальных усилий, но, черт возьми, нога держала. — Господи, — прохрипел Шейн. — Как же это бьет по самолюбию. Джей-Джей громко хлопнул в ладоши. — Да ладно тебе, посмотри на себя! Вылитый новорожденный жирафик. — У новорожденных жирафиков нет металлических штифтов в тазу, придурок, — огрызнулся Шейн. Хейден принялся медленно пятиться перед ним спиной вперед, комично и драматично раскинув руки. — Ты справляешься просто потрясающе, дорогуша! — Пошел ты, — беззлобно предупредил Шейн. Они преодолели три шага. Затем пять. А потом Шейн резко остановился — грудь ходила ходуном, а на лбу и висках мгновенно выступили крупные капли пота. — Стоп, — тут же отреагировал Томми. — Отличное решение. Отдыхаем. Шейн навалился всем весом на ходунки; мышцы рук буквально горели синим пламенем, а ноги ходили ходуном — не так катастрофически, как в ночь лихорадки, а скорее в режиме: «Срань господня, ну и нагрузочка». Мышцы казались совершенно бесполезными тряпками. Левое бедро отозвалось тупой, предостерегающей ломотой, настойчиво напоминая, что у этого нового механизма есть свои жесткие лимиты, даже если его упрямому мозгу очень не хотелось об этом слышать. Илья шагнул ближе, окутывая его своим надежным, мягким теплом. — Хочешь присесть, Шейн? — Нет, — быстро отрезал Шейн. А затем добавил уже гораздо тише: — Пока нет. Док удовлетворенно кивнул. — Значит, просто дышим. И они дышали. Шейн завороженно смотрел вдаль по коридору. Он казался ему идиотски, бесконечно длинным. Эта сияющая, безупречно отполированная полоса больничного линолеума, двери палат, информационные стенды на стенах — складывалось ощущение, что всё это пространство было спроектировано исключительно с одной целью: поиздеваться над ним. — Какая у нас цель? — спросил он. Томми проследил за его взглядом, оценивая расстояние, а затем снова посмотрел на парня. — Давай дотопаем во-о-он до того красного огнетушителя на стене. А там остановимся и заново оценим обстановку. — Это слишком далеко, Док, — честно признался Шейн. — Идеально, — ни на секунду не смутился Томми. — Раз это кажется тебе далеким, значит, цель выбрана абсолютно верно. И они снова двинулись вперед. Шаг. Подтягивание. Шаг. Подтягивание. Плечи Шейна немилосердно выли от колоссальной нагрузки, которую они принимали на себя. Мышцы кора судорожно дрожали, пытаясь удержать позвоночник в вертикальном положении и при этом не дать телу неестественно перекоситься в здоровую сторону. И всё же... Черт возьми, он двигался. Он шел. Где-то на середине дистанции Джей-Джей начал едва слышно, сквозь зубы напевать легендарную тему из фильма «Рокки». Шейн коротко, хрипло хохотнул, тут же болезненно поморщившись. — Это ужасно, прекрати. Хейден моментально подхватил мотив, затянув его уже в два раза громче. Док Томми теперь рассмеялся совершенно открыто, в голос. — Продолжай идти, Шейн. Просто игнорируй этих идиотов. Когда они наконец поравнялись с заветным огнетушителем, Шейн замер как вкопанный. Его грудь тяжело и рвано вздымалась, а пальцы вцепились в металл ходунков с такой силой, словно они могли улететь в космос, стоит ему только ослабить хватку. Он медленно поднял голову и посмотрел на друзей. — Я дошел, — произнес он, сам до конца не веря в собственное достижение. Глаза Ильи ярко, счастливо заблестели. — Ты сделал это, родной. Сделал. Док ободряюще, крепко сжал страховочный пояс на его талии. — Твой первый полноценный выход в коридор. Идеальная, хрестоматийная форма для твоего текущего состояния. Вот увидишь, совсем скоро мы с тобой без труда доберемся до лифтов в самом конце крыла. Джей-Джей демонстративно смахнул с щеки воображаемую скупую слезу. — Исторический момент, Холландер. Просто исторический. Шейн покачал головой, счастливо улыбаясь сквозь волну накатившей дикой усталости. — Как же я вас всех ненавижу. — Мы тебя тоже любим, чувак, — ухмыльнулся Хейден. На обратном пути, когда они преодолели примерно половину дороги до палаты, Томми незаметно, одними глазами кивнул дежурной медсестре, чтобы та подогнала инвалидное кресло. Он ни в коем случае не хотел перечеркнуть триумф Шейна, загоняв его до полусмерти и доведя до критического изнеможения. Шейн даже не подумал сопротивляться. Они максимально аккуратно и бережно опустили его обратно на мягкое сиденье кресла; ноги парня в ту же секунду окончательно превратились в желе, а по всему телу сладостной, очищающей волной разлилось колоссальное облегчение. Он прерывисто, немного дико рассмеялся. — Ладно. Это было чертовски паршиво. Док широко, победно улыбнулся. — Добро пожаловать в реабилитацию, сынок. Шейн глубоко откинулся на спинку кресла и блаженно закрыл глаза, чувствуя, как выступивший пот приятно охлаждает кожу. Но его улыбка так и не угасла. Потому что впервые за очень долгое время делать что-то запредельно тяжелое было… в общем-то, даже весело. Еще одна неделя пролетела точно так же, как и предыдущие — её мерилом были приложенные усилия и изнурительный труд, а вовсе не стрелки часов. И Шейну это даже как-то нравилось. Это смутно возвращало его к прошлой, привычной жизни спортсмена. Но до этого чертова лифта Шейн всё еще так и не дошел. Хотя он мысленно в деталях представлял себе этот маршрут. То, как длинный коридор плавно сворачивает сразу за постом медсестер; тот еле заметный уклон пола, который Томми без конца обещал называть «сущим пустяком»; и, наконец, эти серебристые раздвижные двери, которые казались финальным аккордом какой-то очень долгой и мучительной главы. С каждым днем он продвигался всё дальше — миновал огнетушитель, прошел мимо доски объявлений с допотопными листовками и почти дотопал до того самого угла, где линолеум менял свой цвет. Док вошел в палату как обычно — с неизменной широкой улыбкой и тем самым пробивным, деятельным настроем, который всегда был чертовски заразителен. — Ну что, — бодро произнес он, звонко хлопнув в ладоши прямо с порога. — Я смотрю, вся честная компания в сборе. Либо у вас тут семейный совет, либо кто-то пустил слух, что сегодня великий день. Все присутствующие недоуменно переглянулись, искренне не понимая, что именно Томми имеет в виду под «великим днем». Шейн не улыбнулся. У него внутри уже зашевелилось смутное предчувствие. Он молча, не отрываясь, следил за каждым движением врача. Док перехватил его взгляд. Он всегда всё замечал. Томми еще раз бегло осмотрел палату, безошибочно считал общее повисшее напряжение и коротко, понимающе кивнул самому себе: — Так, отлично, — легко скомандовал он. — А теперь попрошу всех на минутку выйти в коридор. Хейден озадаченно моргнул. — Что? Зачем? — Мне нужно с ним поговорить, — пояснил Док, уже вовсю указывая рукой на дверь. — Только мне и Шейну. Тет-а-тет. Вы ведь знаете наши правила. Илья инстинктивно, чисто на защитных рефлексах заколебался. — Всё… всё в порядке, Док? — Всё абсолютно нормально, — спокойно, но с нажимом отрезал Томми. — Даю слово. Я верну его вам в целости и сохранности. Шейн всё равно почувствовал, как внутри у него испуганно скакнул пульс, пока люди вокруг зашевелились, заскрипели стульями и палата слишком стремительно опустела. Илья уходил самым последним; его глаза намертво вцепились в лицо Шейна. — Ты как? Всё хорошо? — тихо спросил он. Шейн с трудом сглотнул. — Да. Иди. Илья коротко кивнул, напоследок крепко сжал его ладонь и шагнул за порог. Дверь за ними закрылась. Док не стал сразу садиться. Вместо этого он непринужденно облокотился спиной о медицинскую тумбу, скрестил руки на груди и принялся внимательно изучать Шейна — так, словно читал между строк те мысли, которые Холландер еще даже не решился облечь в слова. — Прежде чем мы перейдем к действительно серьезным вещам, — ровным голосом начал Док, — я хочу кое-что узнать. Шейн подсознательно подобрался. — Ладно. Что именно? Томми выразительно кивнул подбородком в сторону закрытой двери. — Как думаешь, сколько самостоятельных шагов ты сделал вчера во время нашей прогулки? Шейн растерянно нахмурился, сбитый с толку этим вопросом. — Не знаю. Много. — Конкретизируй понятие «много». — Ну… мы прошли пост медсестер. И почти дотопали до самого поворота. Томми победно улыбнулся. — Это значительно дальше, чем было в понедельник. Шейн лишь вяло пожал плечами. — Подумаешь. Чуть-чуть. — Это «чуть-чуть» всё равно считается победой, — весомо отрезал Док. А затем гораздо мягче спросил: — Сколько по шкале сейчас? Шейн обреченно вздохнул, утыкаясь взглядом в одеяло. — Почему ты всегда, вообще каждый наш разговор начинаешь именно с этого вопроса? — Потому что в этом заключается моя работа, Холландер, — ни капли не смутился Томми. — От нуля до десяти. Выдавай. Шейн задумался, прислушиваясь к собственным ощущениям. Тупая, глубокая ломота где-то в самой сердцевине таза. Резкий, протестующий прострел в мышцах, стоило ему только неуклюже шевельнуться. Свинцовая усталость, которая за ночь осела в костях, точно застывающий мокрый цемент. — Пятерка, — выдавил он. Док согласно кивнул. — А на прошлой неделе? Шейн ответил далеко не сразу. — Была твердая восьмерка. Легко. — Вот видишь, — тихо, одобрительно произнес Томми. — А теперь хорошенько прочувствуй эту разницу и побудь с этой мыслью. Шейн демонстративно отвернулся к окну. — Ты ведь выставил всех этих людей за дверь явно не для того, чтобы в сотый раз обсуждать со мной шкалу боли. — Да, ты прав, не для этого, — согласился Томми. На этот раз он пододвинул стул вплотную к кровати, сел, уперся локтями в колени и заговорил гораздо тише. — Я попросил их выйти, потому что любые разговоры о выписке — это всегда чертовски сложная, эмоциональная штука. И я меньше всего хочу, чтобы ты сейчас пытался играть передо мной в железного человека и маскировал свои настоящие чувства. У Шейна от этих слов мгновенно перехватило дыхание, а грудную клетку сдавило тугим обручем. — Я… я еще не готов уходить отсюда, Док. Вот она. Голая, неприглядная правда наконец-то была озвучена вслух. И Томми даже не вздрогнул. — Я знаю, — просто ответил он. Шейн издал короткий, сухой, совершенно безрадостный смешок. — По всем правилам ты сейчас должен начать спорить со мной и убеждать в обратном. — Я здесь не для того, чтобы выигрывать споры, Шейн, — ровно произнес Томми. — Я здесь для того, чтобы быть с тобой предельно честным. Шейн снова гипнотизировал взглядом складки на одеяле. — Я не готов. Правда. Томми слегка откинулся на спинку стула. — Попробуй сформулировать для меня, как в твоем понимании выглядит эта самая «готовность». Шейн судорожно приоткрыл рот, собираясь ответить, но тут же закрыл его обратно. Попытался еще раз. — Я не знаю. Стать хоть немного сильнее. Меньше уставать от каждого шага. И… перестать до усрачки бояться. — Бояться чего именно? — мягко спросил Док. Шейн тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается волна панического страха. — Бояться остаться без тебя. Без круглосуточных дежурных медсестер под боком. Бояться, что в моем теле снова что-то пойдет не так, начнется какое-нибудь очередное осложнение, а рядом просто не окажется никого, кто успел бы заметить это вовремя. Томми медленно, понимающе кивнул. — Это абсолютно естественный, нормальный страх. Шейн удивленно, испуганно вскинул на него глаза. — Правда? Нормальный? — О да, — подтвердил Томми. — Ты несколько месяцев подряд прожил в режиме жесточайшего выживания и борьбы за жизнь. Эти стены, эти люди буквально спасли тебя, вытащили с того света. Было бы странно, если бы больница сейчас не казалась тебе самым безопасным и надежным местом на всей планете. У Шейна немилосердно защипало в глазах от подступающих слез. — Но если ты всё это понимаешь, Док… почему тогда у меня такое дурацкое ощущение, будто ты силой выпихиваешь меня отсюда пинком под зад? Голос Томми стал еще мягче, но в нем по-прежнему звенела та самая непреклонная, уверенная сталь. — Потому что если ты задержишься в этих стенах дольше необходимого, твой собственный мозг намертво зафиксирует ложную установку, что ты по-прежнему тяжело и безнадежно болен. Точно так же болен, как в тот страшный день, когда тебя впервые вкатили на каталке в эти двери. Но это ведь уже не так, Шейн. Ты изменился. Шейн сокрушенно, бессильно покачал головой. — Да брось ты, Док. Я до сих пор не могу даже банально дойти до этого гребаного лифта в конце коридора. — Тебе не нужен лифт для того, чтобы твое тело продолжало исцеляться, Холландер, — отрезал Томми. — Тебе сейчас жизненно необходима нормальная, широкая домашняя кровать, на которой вы с Ильей сможете наконец-то свернуться калачиком и спокойно обняться вдвоем. Тебе нужны тихие, уютные ночи, которые не будут каждые два часа прерываться визитами санитарок ради замера твоего гребаного давления и пульса. Тебе нужно вспомнить, кем ты вообще являешься за пределами этих стерильных больничных палат. Ты проделал здесь колоссальную, титаническую работу именно ради того, чтобы вернуть себе право вернуться в тот, нормальный мир. Шейн едва слышно, испуганным шепотом выдавил. — А что, если я… если я просто не справлюсь? Что если у меня ничего не получится дома? Томми не стал торопиться с ответом, давая его словам весомо осесть в пространстве. — Значит, ты берешь телефон, набираешь мой номер и говоришь мне об этом. И мы садимся, перекраиваем наш игровой план на ходу и упрямо двигаемся дальше. Шаг за шагом. — Но ведь тебя не будет рядом, — голос Шейна окончательно сорвался на жалобный хрип. Томми снова подался вперед, сокращая между ними дистанцию. — Я буду прямо здесь. Каждый божий день. Твоя реабилитация и наши тренировки ни в коем случае не заканчиваются в ту секунду, когда ты подпишешь обходной лист и покинешь это здание. Мы продолжим работать. Шейн часто и судорожно заморгал, отчаянно пытаясь сдержать слезы. — Просто… мне кажется, что если я окончательно уеду отсюда домой, это будет означать… это будет означать, что абсолютно всё, что произошло со мной за эти месяцы — весь этот ужас — происходило со мной на самом деле. Это станет окончательной реальностью. Томми твердо, не мигая, встретил его прямой взгляд. — Это и есть реальность, Шейн. Весь этот кошмар действительно был настоящим. И самое главное — ты сумел в нем выжить. Ты победил. Между ними снова повисла долгая, звенящая тишина. — Мне страшно, Док, — наконец совершенно честно, беззащитно признался Шейн. Томми согласно кивнул. — Знаешь, я бы не на шутку встревожился, если бы тебе не было страшно. Он плавно поднялся со своего стула и на секунду тепло, ободряюще опустил свою тяжелую ладонь на плечо Шейна. — Ты больше не принадлежишь этой палате, парень, — тихо, но чертовски безапелляционно произнес Док. — Это место выполнило свою задачу, оно помогло тебе выкарабкаться, но оно не имеет никакого права удерживать тебя у себя навсегда. Твоя жизнь — там, снаружи. Шейн судорожно, прерывисто выдохнул, чувствуя, как этот удушающий узел страха внутри наконец-то начинает понемногу распускаться. — Обещаешь, что ты никуда не исчезнешь из моей жизни? Ему самому в эту секунду было до безумия, до румянца на щеках стыдно от осознания того, насколько сильно он ментально привязался к этому человеку и нуждался в его поддержке. Уголок губ Томми дрогнул в едва заметной, понимающей улыбке. — Шейн, расслабься. Ты теперь от меня до конца жизни не отвяжешься. Мы в одной команде. Он развернулся и решительно распахнул дверь палаты в коридор. — Так, ладно. Запускайте этот ваш бродячий цирк обратно. Илья материализовался у постели Шейна еще до того, как тяжелая дверь успела открыться до самого конца. Шейн медленно поднял на него свои влажные от слез глаза и слабо, но искренне улыбнулся. — Илья… Мне кажется… Похоже, я возвращаюсь домой. У Ильи от этих слов на долю секунды судорожно перехватило дыхание. Он часто, лихорадочно закивал, а его лицо осветилось такой безумной, чистой радостью, какой Шейн не видел уже целую вечность. — Хорошо, родной. Хорошо. Мы со всем справимся. Вместе. Только вдвоем. Док Томми молча наблюдал за ними со стороны, прислонившись к дверному косяку и засунув руки глубоко в карманы спортивных брюк; выражение его лица над маской было абсолютно спокойным, умиротворенным и железобетонно уверенным. — Значит, договорились, — громко резюмировал он, привлекая к себе внимание. — Завтра утром по плану наш главный матч. Мы штурмуем этот чертов лифт. И Шейн наконец-то рассмеялся — слабо, тихо, но это был самый настоящий, живой хоккейный смех его прежнего Шейни.

***

Утро выдалось тяжелым. Это было щемящее, горько-сладкое чувство. Медсестры тихо и деликатно двигались вокруг него; их голоса были приглушены, а прикосновения рук — предельно бережны, пока они помогали ему переодеться в настоящую, гражданскую одежду — плотное худи, которое так уютно пахло домом и Ильей. Катетеры и капельницы давно остались в прошлом, мониторы безмолвствовали, но измученное тело всё еще отчетливо хранило в себе эхо всего того, что с ним сотворили за эти месяцы. Шейн чувствовал себя хрупким, словно хрустальный стакан. Одна из медсестер ласково провела ладонью по его плечу. — Готов, Шейн? Шейн молча кивнул, хотя грудную клетку сдавило слишком сильно, чтобы этот кивок был уверенным. Инвалидное кресло послушно ждало его у изножья кровати. Шейн всем сердцем ненавидел то, какой пустой и безжизненной казалась палата прямо сейчас. Девять недель он безвыездно провел в этом пространстве — девять недель боли, смеха, первобытного страха и маленьких, выстраданных побед, наспех записанных маркером на настенных маркерных досках. А теперь это была просто комната. Обычная пустая палата, готовая стать началом чьего-то чужого, нового и трудного пути. Когда его выкатили в длинный коридор, из дверей палат то и дело начали высовываться люди. Медсестры, которых он уже знал по именам. Молодой ординатор, который как-то в три часа ночи битый час сидел у его кровати, помогая пережить удушающий приступ панической атаки. Знакомые лица других пациентов, которые за это время так или иначе попали в орбиту его жизни. Повсюду были улыбки, слезы и безмолвные, приветственные взмахи рук. — Смотри не забывай нас, Холландер! — крикнул кто-то вдогонку. — Я обязательно вернусь, — на автомате отозвался Шейн. И добавил уже гораздо тише, одними губами: — Только… точно не в качестве пациента. Они плавно завернули за угол, приближаясь к центральному посту медсестер, и именно в этот момент Шейн замер. Прямо перед стойкой кресло остановилось. Илья шагнул вперед, пересекая его линию разума и оказываясь прямо перед ним. Его глаза лихорадочно блестели и уже были полны слез, а горячая ладонь надежно и крепко легла на колени Шейна. — Это я попросил их принести его сюда, — тихо, с легкой дрожью в голосе произнес Илья. — Потому что там, внизу, мы этого так и не сделали. Шейн растерянно нахмурился, чувствуя, как его накрывает мощная волна непонимания и подступающих эмоций. — Сделали что, Илья? Илья молча указал рукой вверх, на стену. Там, на уровне груди, был намертво смонтирован блестящий металлический колокол. Шейн бесчисленное количество раз мерил шагами эти коридоры, но никогда раньше не замечал его здесь. И в следующую секунду до него наконец-то дошел истинный смысл происходящего. В онкологическом отделении висел точно такой же. Шейн не раз своими глазами наблюдал, как люди с силой били в него, что символизировало окончательную победу над болезнью и завершение курса лечения. — Ты… ты серьезно? — Да, — подхватил Илья, бережно перебивая его мысли. — Я просто спросил у персонала, нет ли у них где-нибудь в закромах колокола… Если честно, я и подумать не мог, что эти безумцы прикрутят его прямо к стене посреди коридора. В разговор мягко вмешалась стоявшая рядом медсестра. — Мы просто внезапно осознали, что в нашем реабилитационном крыле уже давно обязан быть такой колокол, Шейн. В этих стенах изо дня в день ведется и выигрывается слишком много великих, невидимых миру битв. У Шейна мгновенно перехватило горло, а внутри всё болезненно сжалось. — Я… я не думаю, что… — Ты возвращаешься домой, Шейн, — мягко, но непреклонно перебил его Илья, заглядывая в самую душу. — Ты чист. Ты победил рак. И мы так и не позвонили в тот колокол в онкологии только потому, что впереди вечно маячило какое-то новое «но». Очередное препятствие. Очередная операция. Очередной удушающий страх. Но сегодня всё закончилось. Ты заслужил право ударить в этот колокол, Шейн. Ты заслужил абсолютно всё счастье этого мира. Вокруг них тем временем стремительно собирался народ. Медсестры, врачи, другие пациенты из соседних палат, их посетители, санитары. Шейн за свою многолетнюю карьеру в НХЛ привык к тому, что его постоянно окружает плотная толпа фанатов, жаждущих увидеть того самого Шейна Холландера — легендарную звезду «Вояджеров». Многие годы он едва ли не каждый вечер играл перед десятками тысяч ревущих зрителей. Но сейчас, стоя посреди этого тесного больничного коридора, он отчетливо понимал: ни один матч в его жизни, ни один забитый гол не имели большего, глубинного значения, чем этот конкретный момент. Эти люди. Каждый из которых либо вел свою собственную отчаянную войну за выживание, либо изо дня в день помогал парням вроде Шейна выстоять в этом аду. Шейн обвел их взглядом, и горячие слезы уже совершенно свободно, не таясь, покатились по его щекам. Хейден и Джей-Джей стояли чуть поодаль, надежно подпирая спинами стену — и, вопреки своим привычкам, оба впервые в жизни хранили абсолютное, благоговейное молчание. Юна стояла рядом, крепко прижав ладонь к плотно сжатым губам. И Дэвид... Его отец, Дэвид, замер в паре шагов от кресла. Шейн мимолетно огляделся по сторонам, отчаянно выискивая глазами еще одно, такое родное и важное лицо, но так и не нашел его. Внутри шевельнулась мимолетная грустная мысль: неужели Док решил дать ему уйти спокойно и просто не захотел вмешиваться, устраивая официальные прощания? Голос Ильи снова ворвался в его сознание, мягко возвращая из пучины мыслей обратно в реальность. — Я просто очень хочу, чтобы ты уехал из этой больницы, четко осознавая, какой колоссальный подвиг ты совершил, — тихо продолжил Илья. — Без этого праздника мы никуда не поедем. Шейн судорожно покачал головой, слезы застилали глаза. — Я… я ведь сделал это не один, Илья. Без вас я бы не справился. — Да, не один, — охотно согласился Илья. — Но сегодня наш главный герой — именно ты. И мы празднуем твою победу. Металлический колокол ярко, победно поблескивал в холодном свете люминесцентных ламп. Илья поднялся на ноги и уверенно протянул Шейну свою крепкую руку. — Ну что, Шейни? Позвонишь в него? Шейн завороженно смотрел на него. Затем на колокол. Затем на лица людей, которые смотрели на него сейчас с чем-то, что было бесконечно похоже на подлинное, глубокое благоговение и уважение. — Да, — едва различимым шепотом выдохнул он. Илья счастливо улыбнулся сквозь пелену слез. — Мы держим тебя, родной. Мы ни за что не дадим тебе упасть. С предельной осторожностью, действуя слаженно и синхронно, четверо мужчин аккуратно помогли Шейну подняться на ноги. Его ноги тут же предательски затряслись; атрофированные мышцы отчаянно протестовали против такой резкой нагрузки, но Илья был тут как тут — надежный, сильный, как скала. Его мощная рука намертво обхватила талию Шейна, забирая на себя добрую часть веса, но делая это настолько деликатно, чтобы парень ни на секунду не почувствовал себя слабым или беспомощным. В коридоре воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Шейн медленно протянул руку к висящему шнуру. Его пальцы один раз дрогнули, коснулись плетеной веревки, перехватили её поудобнее. Он тяжело, шумно сглотнул скопившийся в горле ком. А затем с силой дернул руку вниз. Чистый, звонкий, невероятно яркий и оглушительный звук колокола раскатистым эхом прорезал пространство больничного отделения. И в ту же секунду коридор буквально взорвался громом аплодисментов. Вокруг кричали, свистели, кто-то громко, навзрыд разрыдался. Но сам Шейн в этот миг почти ничего из этого не слышал. Потому что Дэвид уже стремительно двигался прямо к нему. Шейн успел повернуться как раз в то мгновение, когда отец порывисто и крепко прижал его к себе — невероятно бережно и одновременно с какой-то яростной, отчаянной отцовской силой. И обе руки Шейна — по-настоящему, в полную силу — обхватили его в ответ. Впервые с момента той кошмарной операции. На одном уровне, глаза в глаза, твердо стоя на собственных ногах. Он снова был достаточно силен, чтобы крепко, по-мужски обнять своего отца. Дэвид уткнулся лицом в плечо сына, и его плечи судорожно, неуправляемо вздрагивали. Он плакал. — Я так горжусь тобой, сынок, — захлебываясь слезами, ломающимся голосом шептал Дэвид ему в шею. — Господи, как же я тобой горжусь... Шейн зажмурился, изо всех сил сжимая веки. Возможность вот так, стоя на своих двоих, обнимать отца, чувствуя его опору, но оставаясь в вертикальном положении лицом к лицу — это ощущалось как долгожданное, подлинное возвращение к самому себе. Как неопровержимое, абсолютное доказательство того, что он выжил. Что он по-прежнему здесь, живой. Он продолжал сжимать отца в объятиях в течение одного долгого, идеального, застывшего мгновения. А затем эта идеальная тишина была бесцеремонно нарушена самым прекрасным, самым благословенным звуком, какой Шейн только слышал за все эти долгие месяцы. — Дядя Шейн! Дядя Шейн приехал! — раздался звонкий детский крик. Шейн повернул голову и увидел двух потрясающих маленьких девочек, которые со всех ног неслись по линолеуму прямо в его сторону. Илья и Дэвид среагировали моментально, слаженно усадив Шейна обратно в безопасное инвалидное кресло еще до того, как девчонки успели до него добежать. И стоило ему только опуститься на сиденье, как две пары крошечных детских рук мгновенно мертвой хваткой обвили его шею и плечи. Руби и Эмма. Он поднял глаза и увидел Джеки, которая медленно заворачивала за угол коридора, ведя за руки Артура и маленькую Эмбер. Хейден тут же сорвался с места, чтобы перехватить у неё сына и облегчить ношу. Джеки ласково наклонилась к креслу, нежно целуя Шейна в бледную щеку. — Прости, что мы немного опоздали, красавчик, — с мягкой улыбкой произнесла она, хотя её глаза тоже вовсю блестели от слез. — Вообще-то я планировала приехать одна, но эти девчонки устроили самый настоящий бунт и в один голос заявили, что ни за что на свете не останутся дома, потому что обязаны лично обнять своего любимого дядю. В свое время Шейн предельно четко и жестко дал всем понять: больница — неподходящее место для детей, и он меньше всего хотел, чтобы крестницы видели его в таком разобранном, беспомощном состоянии. Но сейчас, крепко сжимая в своих ладонях их крошечные пальчики и видя, какой искренней, неподдельной радостью светятся их мордашки от встречи с ним, он вдруг с пронзительной ясностью вспомнил всё то прекрасное, что составляло его жизнь до начала этого кошмара. — Как же я по вам скучал, девчонки! — хрипло произнес он, напоследок еще раз крепко, с любовью прижав к себе обеих малышек. Шейн поднял голову и обнаружил, что абсолютно все люди в коридоре по-прежнему не расходятся и тепло, выжидающе смотрят прямо на него. — Эй, — позвал он, и его голос прозвучал непривычно сипло, сорвано. — Ребят… Можно мне… можно мне сказать вам пару слов? Шумный больничный коридор в одно мгновение снова замер, погружаясь в абсолютную тишину. Шейн медленно, осознанно обвел коридор взглядом, по-настоящему вглядываясь в каждое лицо. В медсестер, которые за эти недели наизусть выучили все его тайные микро-сигналы и жесты, за которыми он пытался прятать боль. В санитара, который всегда без лишних слов и напоминаний приносил ему идеально прогретые, теплые одеяла. В ночную дежурную сестру, которая в четыре часа утра садилась на край его постели и часами разговаривала с ним, помогая преодолеть липкий ночной ужас, ласково убеждая, что это всего лишь шторм, и он обязательно пройдёт. Он увидел Марко, который ради такого великого случая умудрился тайком пробраться сюда сверху. Здесь были лица, ставшие ему родными, и лица совершенно незнакомых людей — но все они теперь были прочно, намертво вшиты суровыми нитями в самые страшные и черные месяцы его жизни. — Если честно, я… я до последнего не верил, что этот день вообще когда-нибудь наступит, — негромко, но отчетливо произнес Шейн. — Были дни, когда я искренне сомневался, что смогу вот так стоять здесь перед вами. Да что там… я вообще не был уверен, смогу ли я когда-нибудь снова встать на ноги. Короткий вдох. Тяжелый глоток воздуха. — Но вы… вы ни на секунду не опустили руки и не отказались от меня. Даже тогда, когда сам я был максимально близок к тому, чтобы окончательно сдаться и опустить руки. Его голос на секунду ощутимо дрогнул, грозя сорваться. Шейн сделал над собой усилие и выровнял дыхание. — Я просто хочу сказать вам всем огромное, человеческое спасибо. Каждому из вас. От всего сердца. Я никогда не забуду то, что вы сделали для нашей семьи. Он сделал глубокий, прерывистый вдох. — И я бы точно не справился со всем этим без… Договорить он не успел. Слова застряли у него в горле. Потому что его взгляд внезапно зацепился за кое-что на самом краю поля зрения. Там, в самом дальнем конце длинного коридора, у серебристых раздвижных дверей лифта, вполоборота стоял Томми. Он не стал подходить ближе. Он не захотел вторгаться в этот глубоко личный, семейный момент и перетягивать внимание на себя. Он просто стоял там, засунув руки глубоко в карманы брюк, с покрасневшими от сдерживаемых слез глазами, и молча наблюдал за Шейном — точь-в-точь как гордый главный тренер, который точно знает, в какой именно момент ему нужно остаться на скамейке запасных и позволить своей команде насладиться заслуженным триумфом. В груди Шейна мгновенно все сжалось в тугой, горячий узел. Он порывисто повернулся сначала к Илье, а затем перевел взгляд на Хейдена и Джей-Джея. — Ребят, я… — его голос окончательно надломился, и он влажно, счастливо рассмеялся. — Мне нужна ваша помощь. Срочно. Илья тут же взволновано склонился к нему. — Что случилось, Шейн? Что тебе нужно? — Я хочу идти, — твердо произвел Шейн, глядя в конец коридора. — Я хочу дойти до него на своих двоих. Весь больничный коридор в эту секунду, казалось, синхронно и благоговейно затаил дыхание. — Ты уверен, родной? — тихо переспросил Илья. — В конце концов, лифт всегда был нашей главной целью на тренировках. А для хорошего матча нет времени лучше, чем настоящее, — твердо отрезал Шейн. Илья молча, выразительно кивнул парням. Хейден бережно передал маленького Артура обратно на руки Джеки и решительно шагнул к креслу, вставая с одной стороны, пока Джей-Джей и Илья занимали свои позиции. — И-и… раз, два, три! — слаженно скомандовали они в один голос, единым мощным движением помогая Шейну еще раз подняться из инвалидного кресла. Хватка Ильи на его талии была железной, железобетонно надежной. Хейден без лишних слов подставил свое крепкое плечо с другой стороны, страхуя его левый бок. Джей-Джей шел вплотную сзади, готовый подхватить в любую долю секунды. — Всё, порядок, — негромко, ободряюще произнес Илья прямо ему на ухо. — Мы держим тебя, Шейни. Мы с тобой. И Шейн сделал свой самый первый, самостоятельный шаг. Это было чертовски больно, но эта боль уже была ему знакома. Она была привычной. Боль больше не пугала его так, как это было раньше. Она потеряла над ним свою былую мистическую власть. Он сделал второй шаг. Затем третий. Четвертый. Всё его тело судорожно дрожало от колоссального, запредельного напряжения; капли пота градом катились по вискам, а дыхание стало частым, рваным и хриплым — но он упрямо, стиснув зубы, продолжал идти вперед. Док Томми на другом конце коридора не двинулся с места. Он не сделал ни единого шага навстречу. Он просто стоял и ждал. И когда Шейн наконец преодолел эту бесконечную дистанцию и буквально доковылял до него, а его колени уже готовы были окончательно подкоситься и рухнуть на линолеум, сильные руки Дока мгновенно, с бешеной, яростной заботой обхватили его. Он рванул Шейна на себя, намертво удерживая его в вертикальном положении и крепко прижимая к своей груди. Они стояли, намертво вцепившись друг в друга, пока остальные парни уважительно отступили на один шаг назад. Оставив им это пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы успеть вмешаться, если Шейна подведут силы. Широкие плечи Томми судорожно ходили ходуном. — Ты сделал это, парень… — едва слышно, прерывистым, ломающимся от слез шепотом произнес он ему прямо в макушку. — Господи, как же сильно я тобой горжусь, Шейн. Шейн уткнулся лбом в его крепкое плечо, его дыхание то и дело перехватывало от беззвучных рыданий. — Спасибо тебе… Спасибо тебе за всё, Док. За то, что спас меня. Томми чуть отстранился — ровно настолько, чтобы иметь возможность заглянуть в его блестящие от слез глаза. Он мягко, с бесконечным теплом прижался своим лбом к лбу Шейна. — Впереди тебя ждет еще очень, очень долгая и прекрасная жизнь, Шейн Холландер, — тихо, но невероятно твердо произнес он. — И для меня было величайшей, абсолютной честью стать хотя бы крошечной частью этой твоей великой истории. Он еще раз изо всей силы крепко, по-отцовски сжал Шейна в объятиях, а затем наклонился к самому его уху, и эти его финальные слова были предназначены исключительно для него одного. — А теперь иди и живи свою жизнь на полную катушку, Шейн, — прошептал Док. — И помни: если я тебе когда-нибудь понадоблюсь — я всегда буду ждать тебя здесь. Шейн молча, лихорадочно закивал, и слезы с новой силой покатились по его лицу. Всё. Теперь пришло время возвращаться домой.