Предел прочности

Томми давно научился доверять своему чутью. Именно благодаря ему он замечал мелкие ухудшения в состоянии пациентов задолго до того, как они перерастали в катастрофу. Именно оно подсказывало ему, когда нужно поднажать, а когда — дать задний ход. И именно поэтому люди, а особенно профессиональные спортсмены, проникались к нему таким безграничным доверием. Они знали: когда собственное тело подводит и инстинкты дают сбой, можно целиком положиться на чутье доктора Томми. И сейчас, стоило Шейну позвонить, это самое чутье завыло на все лады. — Сможешь встретиться со мной завтра вечером в реабилитационном центре? — спросил тогда Шейн. Томми согласился не раздумывая, а потом провел остаток вечера, тщетно пытаясь подавить глупую, липкую тревогу. Когда на следующий день он приехал в опустевший, притихший спортивный комплекс и зашел в крыло реабилитации, его плечи были судорожно сжаты. Он внутренне приготовился услышать дурные вести от парня, которого успел искренне полюбить и зауважать. Томми ожидал увидеть Шейна сидящим на кушетке — сокрушенным, готовым признаться, что что-то пошло не так. Вместо этого Шейн встретил его на ногах. Он не искал опоры, ни обо что не опирался. Он просто стоял посреди зала — вес распределен равномерно, одно бедро расслабленно смещено в сторону, руки засунуты в карманы поношенного худи. Выглядел он так, словно наконец-то вернулся в собственное тело и снова стал в нем полноправным хозяином. Томми замер как вкопанный. На какую-то секунду мозг наотрез отказался увязывать эту картинку с воспоминаниями. Когда они виделись чуть больше месяца назад, Шейн был гораздо худее, серого землистого цвета, с потухшим от дикого изнурения взглядом. Тогда ему все еще требовалась помощь, просто чтобы подняться со стула. Теперь же лицо посвежело, налилось здоровым цветом. Там, где раньше зияли болезненные пустоты, снова бугрились мышцы. Волосы отросли, красиво обрамляя лицо — Томми прежде видел его таким разве что на старых глянцевых фото. Да, двигался он по-прежнему осторожно — наметанный глаз доктора мгновенно зафиксировал едва заметные микрокорректировки баланса, — но в этих движениях сквозила былая уверенность. За такой короткий срок парень продвинулся дальше, чем доктор вообще мог себе вообразить. Томми и раньше знал, что Холландер — тот еще пахарь, но осознание того, сколько титанического, зубодробительного труда потребовал этот рывок, заставило доктора зауважать его еще сильнее. Хотя, если честно, это не было сюрпризом. Шейн всегда умел вкалывать до седьмого пота. — Охренеть можно, Холландер, — вырвалось у Томми прежде, чем он успел прикусить язык. — Ты только посмотри на себя. Шейн улыбнулся — широко, открыто, во весь рот — и в несколько осторожных, но чертовски уверенных шагов преодолел разделявшее их расстояние. А затем просто сгреб доктора в охапку. У Томми аж дух перехватило. Он инстинктивно обнял его в ответ — крепко, надежно, впечатав ладонь между лопаток Шейна. Точно так же, как делал это сотни раз до этого, когда Шейна колотило от боли, когда он рыдал или был слишком истощен, чтобы просто удерживать спину прямо. Но контраст с прошлым был оглушительным. Под ладонью Томми чувствовалась настоящая, живая сила. Док тяжело сглотнул, к горлу подступил комок. Они стояли так непозволительно долго, дольше, чем диктовали приличия, но ни один из них не спешил разрывать этот контакт. — Давненько я тебя не видел, — тихо произнес Томми, когда они наконец отстранились друг от друга. Его руки задержались на плечах Шейна на долю секунды дольше, чем позволяли рамки профессиональной дистанции. — Знаю, — ответил Шейн. — Именно поэтому мне было важно встретиться лично. Томми медленно покачал головой, все еще разглядывая парня как какое-то явленное чудо, боясь даже зажмуриться, чтобы наваждение не растаяло. — Выглядишь… просто невероятно. Серьезно, потрясающе. Шейн шумно выдохнул, и на его лице промелькнуло нечто похожее на облегчение. — Я и чувствую себя хорошо. Не всегда, конечно. Но порой настолько нормально, что мне от этого даже немного не по себе. Страшно. — Это правильный страх, хороший, — заверил Томми. — Такой страх всегда приходит вместе с возвращением к нормальной жизни. Они не спеша прошли вглубь реабилитационного зала. Миновали брусья, прошли мимо матов, которые когда-то казались Шейну полем кровопролитных сражений, оставили позади тот самый угол, где Шейн заново учился стоять — с дрожащими руками и до крошева стиснутыми зубами. Сейчас же он совершенно непринужденно облокотился на стойку. — Моя жизнь сейчас… утихла, что ли, — поделился Шейн. — В самом лучшем смысле. Дома наконец-то снова пахнет домом. Илье починили плечо — и он уже задолбал всех своим невыносимым нытьем по поводу реабилитации. Томми фыркнул: — Ну еще бы. Кто бы сомневался. — И наш фонд, — голос Шейна стал мягче, в нем зазвучали благоговейные нотки. — Мы запустили его, и он уже разросся до каких-то безумных масштабов, я даже не ожидал. Ребята пишут пачками. Агенты обрывают телефоны. Нам удалось привлечь кучу крупных корпораций, которые готовы спонсировать и поддерживать этих спортсменов. Томми почувствовал, как за ребрами разливается какое-то живое, горячее тепло. — Я верил, что ты придешь к этому, — искренне сказал он. — Просто не представлял, сколько времени займет путь. Если честно, я в полном шоке от того, каких успехов ты добился за такой короткий срок. Шейн кивнул, а затем внезапно притих. Взгляд его стал сосредоточенным, серьезным. — Но есть одна вещь, которую я до сих пор так и не смог сделать. У Томми внутри мгновенно подобралась каждая мышца. — Так, — осторожно произнес он. — Выкладывай. Я слушаю. Шейн посмотрел ему прямо в глаза: — Мне нужна твоя помощь. И это было решающим ударом. Томми скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе твердость. Он заранее знал, что ответит «да» на любую, абсолютно любую просьбу, которую озвучит этот парень. Шейн заслужил это право. — Что нужно сделать? Шейн глубоко, размеренно вздохнул, собираясь с духом. — Я хочу иметь возможность опуститься на одно колено. Томми опешил. Моргнул раз, другой, пытаясь переварить услышанное, и тут до него наконец дошло. — Да ладно… Охренеть! Ты собираешься сделать ему предложение! Комната вокруг словно качнулась. — Я знаю, что мое тело сейчас не приспособлено для таких трюков, — начал выпаливать Шейн, и слова посыпались из него градом, стоило только сорвать запруду. — К новому железу в бедре еще надо привыкнуть, но я хочу сделать все по-человечески, понимаешь? Я знаю, что Илье глубоко плевать на эти условности. Но для меня самого встать перед ним на одно колено — это сейчас гораздо больше, чем просто дурацкая заезженная традиция. Он выразительным жестом указал на свои ноги. — Я хочу доказать самому себе, что я могу это сделать. Назло всему, через что пришлось пройти этому телу. Томми почувствовал, как у него перехватило горло. — И еще, — добавил Шейн еще тише, и в его голосе звенящим эхом отозвалось бесконечное уважение, — я хочу, чтобы именно ты помог мне этого добиться. Потому что, если бы не ты, я бы сейчас здесь не стоял. Если бы не ты, у меня бы вообще не было этого будущего с Ильей. Слова застряли у Томми в груди. Он долго не мог издать ни звука. Он смотрел на этого человека — на этого великого спортсмена, на этого упрямого, чертовски храброго, невыносимо целеустремленного парня, который сумел выжить. И Томми всей кожей ощутил вес тех бесконечных ночей, что он провел у его постели, сжимая его руку. Ночей, когда они вместе продирались сквозь адскую боль, дикий страх, изнуряющую лихорадку, откаты назад и моменты, когда просто сдаться и опустить руки было бы в тысячу раз проще. Наконец дока отпустило, и он твердо кивнул. — Ладно, — выдохнул Томми. — Значит, так тому и быть. У Шейна аж плечи опали от накатившего облегчения, а в глазах блеснули тщательно сдерживаемые слезы. — Но делать мы все будем с умом и безопасно, — продолжил Томми, послушно переключаясь в свой привычный режим тренера. — Разобьем все движение на этапы. Твоя задача — не просто плюхнуться на колено, тебе нужно будет еще и подняться. Шейн хрипло, нервно рассмеялся. — Ну да, не хотелось бы облажаться таким образом. — А уж подниматься на ноги после ударов судьбы тебе никогда не было в новинку, — отрезал Томми. Он шагнул ближе и крепко хлопнул Шейна по плечу, заставляя окончательно прийти в себя. Шейн только головой покачал. — Спасибо тебе огромное, что ввязался в это. Голос Томми стал совсем мягким, почти отеческим. — Для меня это великая честь, Шейн. Последующие недели превратились в один из самых изнурительных, адских марафонов в жизни Шейна — а уж в его случае это действительно кое-что да значило. Больше не было ни адреналинового угара, ни ревущих трибун, ни гонки за очками в бомбардирском табеле. Остался только настенный календарь в кабинете Томми, где последняя неделя августа была обведена жирным черным маркером, и молчаливое, непреклонное понимание: если Шейн действительно хочет этого добиться, ему придется выгрызать каждый гребаный дюйм. Каждое утро начиналось по одному сценарию: согревающие компрессы на бедро, тягучая, медленная растяжка и ровный, размеренный голос Томми, поминутно диктующий, что телу Шейна делать позволено, а куда соваться еще рано. Они дробили простейшие телодвижения на такие мелкие фазы, что это казалось почти оскорбительным для бывшего профессионального атлета. Присесть на четверть глубины — и обратно вверх. Снова и снова. До бесконечности. Порой Шейну казалось, что он физически чувствует, как титановые болты в тазу скрежещут по живой плоти. Вполне возможно, так оно и было, но Шейн упрямо гнал от себя эти мысли. — Хорошо, — бросал Томми всякий раз, когда лицо Шейна искажалось от боли. — Терпи и дави дальше. В какие-то дни Шейн его за это люто ненавидел. В другие — был готов молиться на него. Над коленом они работали ювелирно, с каким-то маниакальным упорством. Шейн намертво вцеплялся в параллельные брусья, миллиметр за миллиметром опускал свое тело вниз, дыхание ходило ходуном, а капли пота градом катились по позвоночнику. Томми сидел перед ним на корточках, не сводя сурового взгляда соосности суставов. — Медленнее, — шептал Томми. — Поспешишь — пиши пропало, опять травма. Ты обязан полностью контролировать траекторию, Шейн. Не позволяй силе тяжести делать работу за тебя. Разумеется, не обходилось без откатов. Бывали дни, когда боль вспыхивала с новой силой, и им приходилось экстренно сдавать назад. Дни, когда Шейн просыпался разбитым, деревянным и абсолютно демотивированным, уверенный, что весь этот прогресс ему просто померещился. Дни, когда сама мысль о том, чтобы встать на колено, казалась настолько далекой и нереальной, будто речь шла о какой-то другой, чужой жизни. До безумия дико: еще меньше года назад он профессионально рубился в хоккей на бешеной скорости, а сегодня инвестирует часы личного времени в обычный глубокий сгиб ноги. Но случались и хорошие дни. В тот день, когда ему впервые удалось опуститься почти до самого пола, подложив под колено толстый поролоновый блок, Шейн расхохотался так бурно, что едва не потерял равновесие и не завалился набок. А когда он впервые смог подняться в исходное положение, вообще не задействуя руки, Томми расплылся в гордой улыбке от избытка чувств. — Матерь божья, — вырвалось у дока, который на всякий случай все же подстраховал Шейна за талию. — Ты сам-то это почувствовал? — Да я вообще все прочувствовал, — тяжело дыша, прохрипел Шейн. — Мне кажется, у меня сейчас даже гребаная душа перенапряглась и схватила судорогу. К середине августа цель больше не казалась безумной утопией. Теперь они вовсю отрабатывали переходы — из стойки в полуприсед на колене и обратно на ноги, — используя минимальную страховку и приучая мозг Шейна к мысли, что это движение абсолютно безопасно. Томми вколачивал эту истину в его голову при любой удобной возможности. — За то, что ты просто шмякнешься вниз, тебе очков никто не начислит, — без устали напоминал он. — Чистая победа — это когда ты поднялся обратно и ничего себе к чертям не вывихнул. С каждым оторванным листком календаря дата поездки в коттедж становилась все ближе. Ближе к вечеру, когда душный воздух за окнами явственно пах надвигающейся грозой, Шейн переступил порог реабилитационного центра. В кармане его брюк угадывалось что-то маленькое и квадратное. Томми все понял без слов. — Оу, — тихо произнес он, поворачивая ключ в замке и запирая за ними дверь изнутри. — Значит, этот день настал. Шейн молча кивнул. Руки у него ходили ходуном. Он полез в карман и аккуратно извлек бархатную коробочку с кольцом. Оно было простым. Абсолютно в стиле Шейна. Классический золотой ободок, теплое, неброское благородство металла и россыпь аккуратных мелких бриллиантов, утопленных по верхней грани. Томми бережно покрутил кольцо в пальцах, оценивая приятную тяжесть. На внутренней стороне аккуратной, ювелирной гравировкой были выведены слова, которые Шейн заучил наизусть еще целую вечность назад. Я люблю тебя. I love you. — Под стать часам, — едва слышно обронил Шейн. — Тем самым, которые он мне подарил. Мне очень хотелось, чтобы круг… наконец замкнулся. Томми с трудом сглотнул вставший в горле ком. — Оно прекрасно, Шейн. Шейн судорожно хмыкнул, но тут же сделался предельно серьезным. — Я до смерти боюсь выронить его. Или закопошиться, как придурок. Или опуститься туда, вниз, и позорно словить паническую атаку. — Значит, будем репетировать, — безапелляционно отрезал Томми, возвращая ему заветную коробочку. И они начали репетировать. Шейн раз за разом учился опускаться вниз, бережно сжимая коробочку в левой руке, упрямо удерживая корпус идеально прямо и подавляя инстинктивное желание выставить ладони для опоры. Томми крутился рядом коршуном, страхуя в миллиметре от тела, но не прикасаясь без крайней нужды. — Голову выше, — командовал Томми. — Смотри перед собой. Ты обязан в этот момент смотреть ему прямо в глаза. Когда Шейн в очередной раз выпрямился — запыхавшийся, раскрасневшийся, согревая кольцо в плотно сжатой ладони, — внутри у него наконец-то воцарился штиль. До поездки в коттедж оставалась всего неделя, и Шейн Холландер впервые по-настоящему поверил: он справится.