Недобрые Соседи

Колючка был самым маленьким Соседом в лесу. Другие Соседи, те, что постарше и поважнее, его не замечали. Они были слишком заняты: пили чужую кровь, крали первенцев из колыбелей и выли над крышами, предвещая смерти, голод и холод. Всё это было ужасненько скучно. Зачем выть, если можно смеяться? Больше всего на свете он любил три вещи: сливки и шутки, а считать не умел. Встанет, бывало, в самую рань, залезет в курятник, выберет самую толстую, самую скандальную курицу, посадит её на крышу хлева и уговаривает закричать человеческим голосом. Курица злится, Колючка хихикает — вот и утро прошло. Он был не злой. Просто пакостный. В деревне о нём шептались, но никто толком не видел. Все знали, что ходит какая-то нечисть, но каждый видел своё. Один — чёрного кота размером с телёнка на крыше, другой — чёрного лиса, что крест-накрест дорожки перебегает, а третий божился, что в боярышнике кто-то свистит, когда мимо его жена проходит. Но по правде — это всё был один Колючка. Просто он был пукой, а пуки умеют превращаться в кого захотят. Колючка очень любил превращаться. С местными у него были отличные отношения! Они оставляли ему после Самайна ягоды на кустах, а в конце жатвы — кусочек нескошенного ячменя. Колючка очень любил хрустеть ячменем. Колючка взамен — честно-честно, совсем безвозмездно, ни сделки, ни просьбы! — охранял деревенских. Один раз даже сцепился с поветрием, которое искало, кого бы убить. Поветрие было старое и злое, и Колючка после драки месяц в лисьей норе раны зализывал. Его подкармливали, и он быстро пошёл на поправку, хотя с тех пор больше не мог сойти за человека при свете дня: то рога вылезут, то хвост из штанов выскочит, то копыта вместо ног. А ещё Колючка очень любил собирать зубки. Колючка не был варваром и ни у кого изо рта ничего не выдирал. Он находил их тут и там: под подушками, где дети прятали их для зубной феи, — Колючка считал, что справляется с работой феи гораздо лучше! — в траве у крыльца, в трещинах между половицами, а особенно много находил возле местного питейного зала после шумных застолий: там они валялись бесплатно, окровавленные и красивые. Он хранил их в дупле старой ивы, разложив по размеру и белизне. Самые красивые Колючка носил в волосах — те, что с красненьким! — а больше всего дорожил детскими зубками, потому что были они маленькие и миленькие. Дороже всех ему были зубки Элис, дочери старика Томаса. Он сделал из них ожерелье и очень гордился своим украшением. Раньше Элис была его лучшей подругой. Она была хорошей: не крестилась, когда он свистел ей вслед, и не боялась заходить в малинник, где Колючка сидел в облике большого лопоухого зайца. Она смеялась так, что у него в груди что-то щекотало, и оставляла ему сливки, от которых он хмелел, косел и начинал петь смешные песенки. Он не знал, что они похабные, — ему просто нравилось, как звучат слова. И ещё она дарила ему свои игрушки. Игрушек у Колючки никогда не было. Он их тоже хранил в дупле, показывал белкам и сдувал с них пылинки. Повзрослев, Элис вышла замуж за мельника, который считал каждый грош и ненавидел веселье. Элис надела чепец, поджала губы и стала совсем чужой. Она больше не заходила в малинник, сколько бы он не свистел. Колючка не понимал. Он думал, она просто заигралась во «взрослую». Он пытался её вернуть: то подложит дохлую мышь в её туфлю — как в детстве! — то свяжет хвосты её коровам, то сделает так, чтобы внутри яиц вместо скучных желтков было что-нибудь повеселее и повонючее. Он ждал, что она хохотнет, погрозит пальцем в пустоту и скажет, как раньше: — Ах ты, колючка вредная! Но она только бледнела и звала священника. И даже тогда Колючка, как мог, берег Элис. Самый злой пёс никогда не кусал её, ежевики она всегда собирала больше всех, а однажды просто так нашла семь медяков. Потом в лес пришёл её отец. Старик Томас был сам виноват. Он возвращался пьяным через лес, а пьяным через лес ходить нельзя, это все знают. А потом он ещё и помочился на боярышник. Это было очень невежливо. Другие Соседи бы его за это убили, а Колючка? Он решил подшутить и явился в виде прекрасного чёрного коня. Томас был достаточно пьян, чтобы не задавать вопросов, когда Колючка подошел к нему и выгнул спину, мол, смотри какой конь, ну грех же, грех не прокатиться! Старик прыгнул Колючке на спину и сказал: — Хорошая кобылка! Это было ошибкой. Колючка не был кобылкой. Он был пукой. Колючка нёсся через терновник и болота, ржал на луну и брыкался. Как не хотел, Томас не мог спрыгнуть со спины волшебного коня: его руки, колени и зад крепко-накрепко прилипли к лоснящейся шкуре. Лишь к утру Колючка остановился на опушке, прямо с видом на дом Томаса. Фыркнув, задрал хвост, уронил крупные, ароматные яблоки лошадиного навоза, сбросил старика прямо в тёплую кучу — ибо нечего на боярышник мочиться! — а сам исчез. Это была отличная шутка. Самая лучшая! Колючка долго ещё ухахатывался, вспоминая, какое лицо было у Томаса. Но местные шутку не поняли. И Элис тоже. Её отец после этого случая совсем поседел, стал заикаться и вообще, кажется, немного тронулся. — Я его выживу отсюда, — сказала Элис. На закате она поставила у порога миску и налила в неё густые сливки, зазолотив их мёдом. Колючка пришёл, когда луна поднялась над мельницей. В его маленькой голове не укладывалось, почему она больше не смеётся, но сегодня он был уверен: всё наладится. Он даже расчесал косы и вплёл в них её белые зубки, чтобы они красиво стучали. Он увидел миску. С голубыми цветочками! Такие были на её детском платье. — Помнит, — прошептал он, и его хвост завилял, как у щеночка. — Она всё помнит! Колючка заурчал. Он пил жадно, зажмурившись от удовольствия, представляя, как сейчас Элис выйдет, увидит его и, может быть, снова потреплет по рожкам. А потом мир взорвался красным, белым и острым. Это не было похоже на атаку поветрия. Это была боль, дикая, невыносимая. Колючка не сразу понял, что произошло. Он думал, что сливки просто стали кусаться. Он пытался выплюнуть их, но не смог. Он упал, царапая когтями доски порога, и из его глаз брызнули слёзы — густые, как смола. Когда Элис открыла дверь, он посмотрел на неё снизу вверх. Он ждал, что она сейчас вскрикнет: «Ой, что же я наделала!» — и вытащит эти злые штуки у него из горла. Он пытался что-то сказать, но изо рта потоком хлынула зелёная, пахнущая хвоей кровь. — Уходи, — сказала Элис холодно. — Убирайся в свои болота! Ты не наш сосед, ты демон! Здесь тебе больше не рады. Колючка поперхнулся своей зелёной кровью и выплюнул на ладошку железную иглу. Следующая со звоном упала на камни. Он скрючился, пальцами вцепился в ожерелье из её молочных зубов на своём горле — и рассмеялся. Смех был страшным: мокрым, булькающим, со слезами на щеках. Он смеялся и кашлял, и с каждым толчком кашля на порог вылетали иглы. — Хорошая шутка… Элис… Очень… смешная, — прохрипел он. — Мы так давно не играли... Да? Он поднялся, шатаясь, как пьяный. Его лицо было залито кровью, но он улыбался той самой глупой и искренней улыбкой, показывая острые клыки, и глаза у него горели, как гнилушки в болоте. — Теперь… моя очередь. Колючка исчез. Раз правила игры изменились и теперь нужно делать больно — он будет самым лучшим игроком! Шутка была простой, как сам Колючка: наутро её муж, мельник, проснулся от странного звука. Элис сидела на кровати, зажимая рот руками, а её глаза были расширены от ужаса. Когда она убрала руки, мельник вскрикнул. У Элис не было зубов. Ни одного. Вместо ровного ряда взрослых зубов у неё во рту были пустые розовые дёсны, как у младенца. По всей деревне прокатился единый стон, потому что хоть раз, да падал у кого-то зуб, а раз падал — был он в дупле у Колючки. Деревня превратилась в сборище беззубых, шамкающих, неспособных ни говорить, ни жевать стариков, мужчин, женщин и детей. Они могли есть только мягкое и жидкое. Но сливки, белые, жирные и сладкие, во рту у них становились кровью, хлеб — вязким и тёплым сырым мясом, а ячмень — колючими и сухими соцветиями чертополоха. Ведь раз его подруга, его Элис, сделала с ним такое, что он до сих пор чувствовал во рту кровь, — значит, смертным это нравится, верно? Когда родился её сын, всё стало совсем плохо. Колючка не хотел убивать младенца. Но раз люди кладут иглы в еду — значит, иглы должны быть всегда под рукой, получается? Вначале младенчик был крепким и здоровым, но, когда пришло время прорезаться первым зубкам, Элис с ужасом увидела, что во рту у младенца — железные иглы. Они росли прямо из дёсен, холодные и блестящие. Вырвать их никак не получилось. Малыш постоянно ранился и плакал. Когда Элис пыталась приложить его к груди, иглы во рту младенца впивались в её плоть, превращая каждое кормление в мучение. Она кормила его через силу, захлёбываясь слезами, чувствуя, как железо рвёт её кожу. После того как она начала кормить его с ложечки, его настигло то же проклятие, что и всех остальных деревенских: даже материнское молоко превращалось в кровь. Недокормленный, ребёнок начал худеть и болеть. В конце концов Элис не выдержала. Она пришла в лес, обезумевшая от горя и недосыпа, упала на колени перед старым боярышником и вылила в корни целое ведёрко самых лучших, самых жирных сливок. — Вернись! — кричала она. — Забери это! Я всё отдам, только исцели его! Слышишь, Колючка?! Забери мою тень! Моё имя! Мою память! Пожалуйста, прости меня! Я не хотела! Прости, Колючка! Но лес молчал. Ветер не свистел в ветвях, лягушки не квакали в ручье, и даже птицы облетали это место стороной. Сливки впитались в землю. Колючка слышал, как она кричала, но не вышел. Не потому, что был горд или хотел, чтобы она страдала ещё больше. Он сидел в виде чёрного зайца в малиннике и дрожал, прижав уши к спине. Он смотрел на белое пятно сливок на земле и видел в нём только острые железные жала. Он больше не верил в белое. Он больше не верил в сладкое. Когда Элис ушла, он тихонько выпрыгнул, посмотрел на ведро и перевернул его задней лапой, чтобы даже запах этого угощения не тревожил лес. Колючка ушёл в самые тёмные дебри, где не было ни дорог, ни деревень, ни людей, ни их жестоких колючих шуток, и никогда больше не принимал дары, оставленные смертными для Добрых Соседей.