Пытка гордостью.

***

Тишина старого особняка не была пустотой — она была одеянием, сотканным из сдерживаемого дыхания, из желания, сгустившегося в воздухе подобно дыму опиума. Вязкую, густую темноту комнаты вспарывали звуки, которых эта обитель векового декаданса еще не знала: надсадное, рваное дыхание, срывающееся с искусанных, припухших губ, и влажное, непристойное скольжение плоти, балансирующей на грани агонии и экстаза. Запах мускуса, соли и чего-то животного, первобытного пропитал антикварные картины, сделав их свидетелями запретного таинства, разворачивающегося в этот миг. Уэнсдей Аддамс, наследница мрака, была распята в унизительной, тотальной беспомощности. Не на фамильном алтаре и не под лезвием ритуального ножа — нет, орудием пытки служил антикварный резной стул красного дерева. Её запястья, стянутые холодной сталью за витиеватой спинкой, затекли до состояния чугунной неподвижности, пальцы беспомощно сжимались в кулаки, лишенные возможности прикоснуться, вцепиться, наказать. Позвоночник, всегда прямой, как шпиль готического собора, сейчас был изогнут в противоестественной, умоляющей дуге, вынуждая широко разведенные бедра дрожать в неприкрытой, бесстыдной мольбе. Поза была лишена ореола святости, низведена до животной физиологии, до оголенного, кричащего нерва. Каждая клеточка её бледной, словно лунный свет, кожи стала эрогенной зоной, от острых ключиц, блестящих от испарины, до подрагивающих внутренних поверхностей бедер, умоляющих о прикосновении. Энид стояла перед ней, сияя в полумраке, словно хищный, ядовитый цветок. Волосы, всегда радужные и яркие, сейчас свободно рассыпались по плечам, а глаза горели опасным, расплавленным золотом. Она медленно, мучительно медленно опустилась на колени между разведенных бедер Уэнсдей, и от этого зрелища — от этой добровольной коленопреклоненности перед её обнаженной, истекающей нуждой — у Аддамс перехватило дыхание. Волчица провела кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Уэнсдей — от колена вверх, оставляя за собой дорожку мурашек и заставляя мышцы судорожно сокращаться. — Ты дрожишь так, будто я уже прикоснулась к самому сокровенному, — прошептала Энид, наклоняясь ближе. Её горячее дыхание, пахнущее вишней, коснулось напряженной, истекающей смазкой плоти, и Уэнсдей тихо застонала сквозь зубы, чувствуя, как головка члена, переполненного кровью до каменной твердости, дергается в пустоте от одной лишь близости этих губ. — Но я ведь еще даже не начинала. Представь, что будет, когда я начну по-настоящему. Твой член сейчас так отчаянно пульсирует... Я вижу каждую венку. Я чувствую жар, исходящий от него. Ты вся — сплошной оголенный нерв, Уэнс. — Энид, — голос Уэнсдей сорвался, превратившись в хриплое рычание. — Если ты планируешь читать лекцию, избавь меня от этого. Либо делай что-то, либо... блять... Последнее слово вырвалось непроизвольно, потому что Энид, не дослушав, провела языком по самой чувствительной точке — по набухшей, пульсирующей венке на нижней стороне члена. Медленно, с оттяжкой, словно смакуя вкус её возбуждения. Вкус соли, мускуса и чистого, незамутненного желания. — Что ты сказала? — невинно переспросила она, отстраняясь ровно на миллиметр, и кончик её языка всё еще касался уздечки. — Я не расслышала. Повтори. Скажи мне, чего ты хочешь. Уэнсдей стиснула зубы так, что желваки обозначились под бледной кожей. Член, переполненный кровью, дернулся в пустоте, взывая о пощаде. Из крошечного отверстия, словно слезы невыносимой муки, непрерывно сочилась прозрачная смазка, стекая по багровой головке густой, тягучей каплей. — Я сказала — продолжай, — выдавила она, ненавидя себя за просительные, срывающиеся нотки, просочившиеся в голос. Энид торжествующе улыбнулась. Её розово-голубая прядь волос, накрученная на изящный палец, казалась нимбом над ангельским лицом, но вторая рука творила чистое дьявольство. Подушечки пальцев, невесомые, как прикосновение призрака, едва касались багровой, пульсирующей головки, обводя набухшую вену, играя с уздечкой, натянутой до предела. Она провела ногтем — идеально отполированным, перламутровым — по крошечной щелке уретры, собирая выступившую влагу, и Уэнсдей выгнулась дугой, захлебнувшись собственным стоном, похожим на всхлип. — Боже, Уэнс, ты такая мокрая, — прошептала Энид, поднося палец к губам и демонстративно слизывая прозрачную, тягучую каплю. Её язык двигался медленно, смакуя. — На вкус как грех. Как самый запретный, самый сладкий грех. Орган, переполненный кровью до состояния каменной твердости, взывал о пощаде. Смазка стекала густыми, тягучими нитями по ладони Энид, скапливаясь в липкую лужицу между большим и указательным пальцами. Энид поднесла ладонь к лицу, и тягучая нить засияла в полумраке, соединяя её пальцы и трепещущую плоть Уэнсдей. А затем медленно, не разрывая зрительного контакта, раздвинула пальцы, позволяя нити растянуться и лопнуть, упав вниз горячей каплей.