Пытка гордостью.

***

Это зрелище было прекрасно своей безжалостностью. Уэнсдей казалось, что время остановилось, спрессовавшись в свинцовый шар боли в низу живота. Это не было просто физическое желание — это была ломота, глубинная, костная, будто в паху сцеживали расплавленный металл. Каждый толчок крови отзывался микро-судорогой в бедрах, мышцы сводило от невозможности совершить финальный, спасительный рывок. Она чувствовала, как смазка стекает по стволу, холодя разгоряченную кожу, и это было еще одной каплей в чашу невыносимой пытки. — Знаешь, что меня больше всего возбуждает? — прошептала Энид, касаясь губами внутренней стороны бедра, но намеренно игнорируя истекающий член. — Твои глаза. В них сейчас столько всего — ярость, голод, мольба. Ты ненавидишь меня за то, что я делаю, и одновременно хочешь, чтобы я никогда не останавливалась. Это самая мощная смесь. Ты бы убила меня, если бы могла, и трахнула бы меня, если бы могла. И от этого диссонанса я теку не меньше, чем ты. — Ты — дьявол в розовой обертке, — прорычала Уэнсдей, чувствуя, как внутри все скручивается в тугой узел. Её собственный запах — мускусный, тяжелый — смешивался с запахом возбуждения Энид, создавая дурманящий коктейль. — О, дорогая, я знаю, — промурлыкала Энид и снова вернулась к своей мучительной пытке. Её ладонь накрыла головку — горячую, скользкую от смазки, пульсирующую в такт сердцебиению. Она сжала пальцы ровно настолько, чтобы Уэнсдей почувствовала давление, но недостаточно для того, чтобы это принесло хоть какое-то облегчение. И начала двигать рукой — вверх-вниз, в бесконечно медленном, дразнящем ритме, едва сдвигая кожу. Каждое движение отдавалось эхом во всем теле Уэнсдей, заставляя пальцы на ногах поджиматься. — Ты истекаешь, дорогая, — констатировала Энид тоном светской беседы. Её розовый язычок скользнул по запястью, слизывая с фарфоровой кожи мутную каплю смазки. Она обвела языком костяшки пальцев, давая Уэнсдей прочувствовать каждое унизительное мгновение. Жест был интимным и оскорбительным одновременно, он стирал границы между нежностью и глумлением. Внутри Уэнсдей боролись два начала: животное, готовое скулить и выть от фантомной рези в переполненных венах, и человеческое, скованное броней аристократического презрения ко всему живому, включая саму себя. Момент слабости был недопустим. Слабость Аддамс — это поражение. Но тело предавало её с чудовищной методичностью: бедра непроизвольно дернулись вверх, пытаясь насадиться на ладонь, ощутить хоть какое-то подобие тесноты. Энид ловко, с грацией хищницы, ускользнула, позволив лишь влажной, скользкой головке пройтись по плотно сомкнутым, горячим губам. Уэнсдей почувствовала жар её дыхания, мягкость кожи губ и неуловимое, дразнящее давление, оставившее на ней мерцающий след смазки. Это было обещанием рая, обернувшимся геенной огненной. — Ты доиграешься, волчонок, — голос Уэнсдей был низким, чужим. Вибрация шла откуда-то из грудной клетки, смешивая ярость раненого зверя и подавленный стон, готовый разорвать горло изнутри. Скулы свело от напряжения, желваки ходили ходуном. Она ненавидела это состояние. Ненавидела жажду, превратившую её мозг в примитивный орган, в сгусток нервных окончаний, сосредоточенных в паху. Энид, заметив бунт, действовала безжалостно. Ладони с аккуратным маникюром уперлись в острые выступы тазовых костей, наваливаясь всей тяжестью тела. Уэнсдей ощутила тепло её груди, прижавшейся к её животу, тяжесть, вдавливающую её обратно в безжалостное дерево стула. Энид пригвождала бьющуюся в пронзительной судороге жертву к месту, прекращая эту лихорадочную скачку. — Куда ты так торопишься? — прошептала она, запрокидывая голову и глядя снизу вверх. В её глазах плясали бесята, а дыхание обжигало перевозбужденную, истекающую соками плоть. Тепло её губ ощущалось кожей как ожог, и Уэнсдей чувствовала, как влажный жар окутывает головку, почти проваливаясь в приоткрытый рот. — Головка почти проникает в мой рот без спроса. Такая наглая, такая отчаянная... Где твой гребаный самоконтроль, Уэнс? Или ты в такие моменты думаешь только своим членом? Превратилась в животное? Вопрос хлестнул, как пощечина, и в то же время возбуждение от её властного, уничижительного голоса, от этого унижения, прокатилось по позвоночнику электрическим разрядом. Энид наклонилась еще ближе, и кончик её языка коснулся уздечки — легко, словно крыло бабочки. Раз, другой, третий. Уэнсдей замычала — звук получился сдавленным, похожим на рыдание. Энид обхватила головку губами, втянула в горячую, влажную глубину рта, провела языком по нижней стороне, а затем отпустила с влажным, непристойным звуком. — Скажи, что ты хочешь, — потребовала она, отстраняясь. Губы блестели от смазки Уэнсдей. — Скажи мне словами. Я хочу услышать, как гордая Уэнсдей Аддамс будет умолять. Скажи, и я, возможно, сжалюсь. Именно в этот миг в паху разразился настоящий ад. Отсутствие стимуляции и психологическое давление слились в воронку вакуумной боли. Уэнсдей показалось, что стенки сосудов сейчас лопнут, не выдержав давления. Это была пытка. Мышцы тазового дна сводило спазмами, ищущими хоть какого-то трения, хоть какого-то намека на стимуляцию. Тянущая, ноющая боль расползалась в почки, в позвоночник, заставляя внутренности скручиваться в узел. Признать эту агонию, выставить напоказ свою телесную немощь перед этой сияющей занозой — вот что было невыносимее всего. Аддамс не просят. Они берут. Но сейчас выбор стоял между чудовищной физической мукой и гордостью. Глаза её зажмурились, ресницы слиплись от выступившей испарины. Губы разжались, исторгнув слова, стоившие ей титанических усилий. Каждое из них давалось с кровью. — Возможно, — выдавила она сквозь сжатые зубы. Признание вины прозвучало как звук разбиваемого стекла. — Если так, то, может, я хотя бы что-то почувствую. У меня уже нихрена не стоит в прямом смысле, Энид. Оно болит так, что я готова наступить себе на горло и просить. Я хочу твой рот. Я хочу, чтобы ты взяла меня в рот и сосала так, будто от этого зависит твоя жизнь. Я хочу почувствовать, как твое горло сжимается вокруг моего члена. Довольна? Последние слова она практически прорыдала, голос сорвался на высокую, отчаянную ноту. Слова о физической боли и это неприкрытое признание подействовали на Энид как ледяной душ. Улыбка Чеширского кота сползла с её лица, оставив выражение искренней, почти детской растерянности. Игра перешла границы, превратившись в членовредительство. В глубине души ей стало стыдно. Уэнсдей никогда не говорила о боли, а если говорила — значит, счет шел на граммы уходящего рассудка. — Прости, Уэнс, — голос Энид дрогнул, лишившись ехидных ноток. Она убрала руки с бедер, позволяя напряженным мышцам расслабиться. Её ладонь нежно, успокаивающе погладила дрожащее бедро. — Я не хотела реального вреда. Я заигралась. Давай, толкнись, я разрешаю. Разрядка, которую так долго сдерживали, блокируя естественный рефлекс, оказалась оглушительной. Мир схлопнулся до точки ослепляющего удовольствия, смешанного с болью. Уэнсдей вбилась в податливый рот не раздумывая, ведомая лишь инстинктом самосохранения, заставляющим сбросить груз давления любой ценой. Она почувствовала, как головка проталкивается сквозь тесное кольцо губ, скользит по бархатистому языку, упирается в горячее, судорожно сжимающееся горло. Энид подалась вперед, вбирая её еще глубже, и Уэнсдей ощутила как горловые мышцы сжимаются вокруг её плоти — туго, влажно, невероятно. Движение было глубоким, резким, пересекшим анатомическую границу глотки, и волна вибрации от горлового спазма прокатилась по всей длине члена, вызвав скорее шоковую волну ослепляющего наслаждения, чем боль. Энид держалась сколько могла — десять секунд, пятнадцать — а затем немедленно отпрянула, закашлявшись. Тело исторгало агрессора, борясь за дыхание. Из широко распахнутых голубых глаз градом покатились слезы, черная тушь мгновенно растеклась угольными дорожками по раскрасневшимся щекам, создавая маску плакальщицы. Тонкая нить слюны, смешанная со смазкой Уэнсдей, всё еще соединяла её искусанные губы с багровой, блестящей от влаги головкой. — Твою мать, — просипела она сорванным голосом, хватаясь за горло, которое саднило так, будто по нему прошлись наждаком. — Ты мне чуть гланды не проткнула!