Пытка гордостью.

***

В голосе не было злости, лишь паника и боль. Уэнсдей, тяжело дыша, пыталась унять крупную дрожь в бедрах, которые всё ещё сводило от пережитого, от близости, оказавшейся слишком грубой. Мрак её глаз оставался непроницаем, но в глубине мелькнула тень сожаления, замаскированная колкостью: — Ты говорила «толкнись», — мрачно напомнила она, не разрывая зрительного контакта. — Ты не уточняла амплитуду. Энид поднялась с колен, всё ещё вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши. Вид у нее был жалкий и воинственный одновременно. Она приблизилась к лицу Уэнсдей, обхватив её подбородок пальцами, всё еще влажными от их смешавшихся соков. Её дыхание, всё еще сбивчивое, опалило искусанные губы Аддамс. Она прижалась ближе, так что их груди соприкоснулись, и Уэнсдей почувствовала, как сильно бьется сердце волчицы — часто, загнанно, в унисон с её собственным. Живот Энид коснулся всё еще твердого, истекающего члена Уэнсдей, и та тихо застонала от этого случайного касания. — В следующий раз, — прохрипела Энид, кивая на наручники, всё ещё удерживающие Аддамс в плену, — ты будешь умолять меня с подробным описанием того, как именно и с какой скоростью ты хочешь это сделать. Ты будешь стоять на коленях и вымаливать каждый дюйм моего рта. А до тех пор... — она наклонилась и прошептала прямо в приоткрытые губы Уэнсдей, обдавая их жаром: — ...ты будешь страдать и ждать. Истекать смазкой, глядя на меня. И я буду наслаждаться каждой секундой твоей муки. Уэнсдей позволила себе кривую, надломленную усмешку. Наручники тихо звякнули, напоминая о её уязвимом положении. Она чуть подалась вперед, слизывая с нижней губы Энид соленый след их общей страсти, а затем прикусила её — несильно, но ощутимо, оставляя на нежной коже след. Её бедра снова дернулись, член скользнул по животу Энид, оставляя влажный след. Однако взгляд её говорил яснее слов: эта война, балансирующая на лезвии между жестокостью и страстью, была далека от завершения, и счет в этой партии ещё не был открыт.