Перья, сверкающие в лучах золотого солнца

Маяковский медленно, словно в тумане, совсем опускается на пол и поджимает колени к груди. Вновь тяжело вздыхает и смотрит в сторону. Крылья сминаются и ложатся на пол, словно в такт мысли, поникая и подрагивая. Отвернув голову, поэт задумчиво прикладывает пальцы к подбородку, утыкая взгляд в пол и зависая в пространстве, пока мысли в голове гулко стучатся друг о друга, всё ещё бесполезно паникуя, пусть и не так яростно. Футурист сидит так ещё минут десять, постукивая по коже пальцами и наконец поднимается с пола, тяжело подходя к столу и фрустрированно сворачивая плакат, откладывая его к другим, уже готовым. Раз уж так подумать, то единственное, что ему остаётся делать, — это либо сидеть без дела, либо рисовать, ибо голова была пуста и теперь стихотворных строк выдумать он не может. Но мужчина сидеть без дела не любит, поэтому он подходит к шкафу, достаёт краски, подготавливает рабочее место, доставая из-под кровати ранее заготовленные карандашные рисунки, которые он планировал сделать гораздо позже, упирается рукой о стол, обмакивая кисть в краску и начинает методично рисовать. Со временем редкие звуки обмакивания кисти в воду и расслабляющий процесс наблюдения за тем, как краска ложится на лист, сопровождающийся шелестом бумаги практически отстранил мысли от его проблемы, и сознание вновь прояснилось, уступая место размеренным и будничным мыслям. Через несколько часов поэт наконец отрывается от листа и идёт на кухню, раздумывая о еде и кофе. Попытка втиснуться в узкое пространство между столом и плитой не увенчалась успехом, а лишь взбесила из-за того, что крылья ужасно мешали. —Да что же это такое делается?! Маяковский оборачивается назад и решает уже отодвинуть стол, как изо рта вырывается: —Неужели вообще нет способа их убрать? Тут же он замирает в ступоре и останавливается, раздумывая над своей же фразой. А что, это идея! Владимир медленно выходит из кухни и подходит к зеркалу. Снова берёт крылья в руки и ведёт по ним пальцами, будто изучая каждую мышцу. Поэт опускает руки и расставляет плечи шире, выравнивая спину, после чего буквально вжимает лопатки в тело. Место, как ему казалось, откуда росли крылья, слегка напряглось, и футурист своими глазами увидел, как перьевые конечности уменьшаются, врастая обратно, и через секунду вовсе исчезают. Маяковский полминуты стоит в ступоре, после чего улыбается и заводит руку за спину. Чуть ниже лопаток он нащупывает неровности, словно … шрамы? Да, самые настоящие зажившие шрамы. Трогать неприятно, как свежие раны, но чисто визуально всё в порядке. Это единственное, что служило напоминанием о том, что у него были крылья. Да и если кто увидит, в жизни не поймёт откуда это. Маяковский улыбается, отворачивается от зеркала и начинает собираться, планируя хотя бы погулять на свежем воздухе до того момента, как нужно будет идти с рисунками на работу.

***

Сжимая под подмышкой плакаты, многочисленные свёрнутые и связанные верёвкой, Владимир идёт через достаточно оживлённую улицу, направляясь к главному зданию РОСТА, где была и мастерская, в которой он надеялся оставить работы. Изредка на него оборачиваются, явно узнавая, либо же удивляясь его огромному росту. Поэт быстро сворачивает на более тихую улицу и завершает свой маршрут уже практически в тишине. Заходя вовнутрь, футурист даже не останавливается в холле, а сразу направляется наверх, к мастерской, круто сворачивая к лестнице. По пути Маяковский изредка встречает людей, ходящих в одиночку по пустым коридорам, здоровается, часто перекидываясь ещё и парой фраз, если имел с ними знакомство. Ему приятно возвращаться в это место, будто в тихий уголок. Он стал таковым ещё до покупки квартиры, но до сих пор им и остался. Мужчина резко вваливается в помещение и с лёгкой руки раскидывает кучу плакатов на свободное место огромного стола, словно до этого заботливо освобождённое, после чего оглядывается вокруг. Яркий весенний свет разрезает пространство мастерской, приятно освещая женский силуэт у стены. Женщина заинтересованно поворачивается на шум и спокойно улыбается, смотря в глаза поэта. Она его узнаёт с первой секунды. Да что там говорить, ей и смотреть не нужно. —Володя! Не ожидала сегодня тебя здесь увидеть. Маяковский расплывается в улыбке в ответ и подходит к сестре, обнимая её и целуясь с ней в обе щёки. Людмила целует в ответ, после чего отступает и спрашивает: —Как ты живёшь? Мама по тебе скучает. Футурист вспоминает, когда в последний раз писал матери письмо, виновато опускает взгляд, но вновь приподнимает уголки губ и отвечает: —Живу хорошо, всё как и обычно. Всё идёт своим...чередом. На последнем слове поэт запинается, но быстро приходит в себя и резво продолжает свои восторженные речи. Женщина спокойно посмеивается на каких-то фразах, но внимательно его слушает. О Бриках они не говорят. Маяковская терпеть не может Лилю Юрьевну, считая её ужасным человеком, и мнения старшей сестры придерживается вся семья. Особенно сама Маяковская многократно называет такие отношения возмутительными и открыто воюет с Брик. Поэт очень тяжело воспринимает это, но со временем научился молчать о своих душевных стезаниях, не открывая рта по поводу этой темы. Художница тоже говорит: работа, работа, работа, творческие муки. В этом они с братом до поразительности схожи: всё время посвящают работе и обладают одинаковым трудоголизмом. Внезапно Людмила о чём-то вспоминает и заполняет паузу в диалоге словами: —К слову, Оля сегодня тоже должна быть здесь. Не хочешь остаться с нами? Владимир с радостью кивает и говорит, что был бы не против. К тому же Оля его любимая сестра, которая была ещё и страшно на него похожа. Постепенно они возвращаются к своим делам, изредка перекидываясь фразами. Так проходит некоторое время, прежде чем к ним влетает девушка, которая тут же останавливается и неловко отряхивает платье, которое слегка измялось от бега. Подняв голову, она видит брата и сестру, после чего с горящим восторгом крепко обнимает сначала сестру, затем брата. Маяковский внезапно морщится и отстраняет сестру от себя. Оля, видимо, задела шрамы на спине. Интересно, их когда-нибудь можно будет безболезненно трогать? Девушка удивлённо смотрит на него и склоняет голову вбок: —Что случилось? Ты в порядке? Мужчина тут же приходит в себя и, осознав, что сделал, виновато опускает взгляд вниз. —Да, всё нормально! Просто устал. Маяковская тут же парирует в ответ, недовольно смотря снизу вверх: —На тебя это не похоже, с тобой явно что-то не так. Футурист качает головой и уходит от ответа. Если хоть кто-то из семьи догадается, что с ним происходит, это будет ужасно. Надо скрывать это до последнего, даже если придётся им врать. Старшая сестра лишь раздражённо упирает руки в боки и отступает. Они оба знают, что такие вещи всегда заканчиваются перепалкой, пусть и несерьёзной. Людмила, до этого смотрящая за младшими, вздохнула и вернулась к работе. Они друг на друга так похожи, что это даже выматывало.

***

Время летит ужасно быстро. Даже не работа съедает время, сколько стихи. Оба поэта, живя порознь, были объединены множеством вещей, не ведая того. Помимо своего творчества они были связаны духовно, при каждой своей встрече напрягаясь от этой внезапно возникшей неосязаемой близости, отчего их поэтические раздоры становились ещё жарче, а подколки грубее. Сергей стал слегка сдержаннее в вопросах с женщинами, дабы ненароком не явить миру своё новообретённое чудо, но ради имиджа сердцееда привирал как мог, ловя восхищённые и задорные взгляды, купаясь в них. Маяковский тем самым был на грани отчаяния, ибо всё реже возвращался к Лиле, боясь, что она узнает о дефекте, а ей нужно видеть его идеальным, что бы ни случилось! Мужчина жутко из-за этого страдал, винил себя и постоянно кусал пальцы в отчаянии, но старался отвлечься, всё чаще появляясь в мастерской и расхаживая по друзьям. Брикам, если честно, не было дела до него, лишь бы выполнял мелкие поручения, да покупал Лиле что ей нужно. Владимир либо не видел этого безразличия, либо старался не замечать. Он ужасно убивался по ней, но каждый раз всё веселее и задорнее выступал на сцене. Напряжение росло. Стреляясь взглядами с Есениным при каждой встрече, он бросал в его адрес нелестные замечания, получая в ответ злые взгляды и такие же язвительные упрёки. Но что-то тяготило внутри, не давая покоя — шло от сердца, и Маяковский это понимал. Не мог ни к чему привязать, и вечно задавал себе один и тот же вопрос. День сменялся днём, и вскоре они оба пришли к той самой пиковой точке, от которой уже готова была разгореться нешуточная война. Всё, что до этого было их привычной жизнью, резко было перечёркнуто 16 ноября 1920 года.