Перья, сверкающие в лучах золотого солнца

За окном стоит мягкая и прохладная осенняя погода, пока в помещении царит шум и гам. Публика бурно что-то обсуждает, поглядывает на сцену и нарочито громко восклицает. Ещё за пару часов до начала стояла огромная очередь желающих увидеть многообещающий «Суд над современной поэзией». Люди собирались сильно заранее, а радостная молодёжь с улыбкой спешила в Политехнический музей, резво занимая ненумерованные места в первых рядах. В помещении звучали яростные и возбуждённые овации, пока в воздухе витала ожесточённая атмосфера, накаляя обстановку на сцене. Там во весь голос вещал Иван Грузинов. Громким и обвинительным тоном он распаляясь, критиковал акмеистов и символистов, предъявляя им за их недо-поэзию. Но громче всего, конечно, звучал спор между имажинистами и футуристами. Извечные противники, чьи соревнования выходили самыми разъярёнными, всегда радовали публику. Есенин, поправив галстук, выскочил на сцену и поклонился, доставая бумагу с заготовленным текстом. Он даже не переживал, пока звонким голосом кидался едкими словами в представителей разных литературных ответвлений. —…А сам Хлебников, извольте же! Произвольно складывает слова, да ужасно хаотично стихотворчеством занимается! Мужчина широко усмехается и наконец выдаёт ту самую сочную фразу: —Маяковский и вовсе безграмотен! О, как хотелось ему это сказать! Сам Маяковский нахмурился и резко поднялся с места, раскатистым басом заголосив: —Знаете ли, я кое-что знаю о незаконном рождении таких ниспровергателей футуризма! Мужчина широкими шагами направляется к сцене и с громким стуком туфлей вступает на эстраду, распрямляясь и со злостью смотря на Есенина. Тот мысленно ёжится, краем глаза смотря на его огромную фигуру, но не показывает своего замешательства, а лишь отчаянно пытается перекричать, указывая на поэта ладонью и нагло восклицая: —Вы посмотрите! Вырос с версту ростом и думает — мы испугались! Сергей разворачивается на каблуках и скрещивает руки на груди, зло смотря на Владимира снизу вверх. —Не запугаешь этим! В глазах футуриста мелькает огненная искра, пока рот нагло расплывается в хищной улыбке, смотря на небольшого и взъерошенного поэта. Сергей улавливает этот азарт и в том же духе раскидывает руки в стороны и задорно кричит: —Не мы, а вы убиваете поэзию! Вы пишете не стихи, а агитезы! Поэт поднимает брови и с долей иронии вторит хмурым басом: —А вы — кобылезы. Есенин вспыхивает яростью, но тут же её подавляет и лишь сводит брови к переносице, резко дёргая галстук. —А вы смотрите! У него хорошо повешен язык! Он ловко пролез сквозь угольное ушко Велимира Хлебникова и теперь готов всех утопить в поганой луже, не замечая, что сам сидит в ней… Сергей начинает всё хлеще звенеть, задорно крутить руками, элегантно жестикулируя и продолжая: —А ученик Хлебникова всё ещё куражится! Смотрите, мол, на меня, какая я поэтическая звезда… Сергей издаёт нарочито громкий смешок и продолжает гнуть свою линию: —А я без всяких прикрас говорю: сколько бы ни куражился Маяковский, близок час гибели его газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез! Сам Владимир с каждым словом всё сильнее хмурится и громко стукает каблуком о сцену, жёстко упирая руки в боки и вздёргивая широкую бровь. —А каков закон судьбы ваших кобылез? А публика восторженно беснуется и с удовольствием наблюдает за этим спором, аплодируя и крича что-то неразборчивое. Мужчины зло смотрят друг другу в глаза и перекрикиваются язвительными выпадами, сотрясая воздух пылкостью голосов. Сергей, мигом найдя ответ, вздёргивает аккуратный прямой нос и ловко парирует: —Моя кобыла рязанская, русская. А у вас — облако в штанах! Это подражание не Хлебникову, не Уитмену, а западным модернистам! Маяковский скалит зубы и принимается возражать, пылко перекрикивая имажиниста. Есенин тихо сглатывает, стараясь унять бурю эмоций, которая начинала множиться внутри. Стоило только Владимиру закончить свой выпад, Есенин разворачивается к зрителям и во весь голос начинает читать свои стихи. Футурист даже замирает на мгновение, смотря на такого Сергея, но тут же скрещивает руки на груди и расставляет ноги, смотря на оппонента сверху вниз. Честно признать, он так сильно скучал по таким вечерам. Поэту такого страсть как не хватало, отчего он еле сдерживал радостную улыбку. Но футурист своего соперника уважает, поэтому дослушивает стихи, грубо усмехается и начинает читать свои. Он почти швыряет словами в толпу, которая уже почти безмолвно и с восторгом слушала стихи их обоих. Стоило только произнести последнее слово, как зал снова взрывается свистом, громкими аплодисментами и радостными воплями, пока поэты прощаются с публикой и расходятся по разным углам, напоследок метнув друг в друга озлобленные взгляды. Сердце Есенина колотило от адреналина, он еле смог унять вырывающиеся наружу крылья. Имажинист выплеснул на толпу всю свою душу и со счастливой улыбкой досматривал «суд». Наружу он вышел часам к десяти вечера. На улице было темно, но до безумия восторженному поэту это не мешало. Он широко раскинул руки и радостно что-то воскликнул, обращаясь к небу, как вдруг ему в нос ударил запах табака. Имажинист тут же начал озираться и мигом опустил руки. Повеяло слабым запахом одеколона и Сергей сразу мысленно трижды попрощался со спокойным остатком вечера. Хотя, уже скорее ночи. —Чего же вы так разорались, товарищ Есенин? Случаем не решили, что раз уж ваши кобылезы публика выслушала, то и теперь можно их налево и направо выкрикивать? Слышится такой же густой бас, пока Маяковский выходит из-за поворота и нагло улыбается прямо ему в лицо, насколько это позволяет папироса в углу рта. Есенин хмурится и так же отвечает: —А вы, я смотрю, уже от критиков вашей агитезии в тёмных подворотнях прячьтесь. Стыдно в свет белый выйти? Владимир зычно хохочет в ответ и подходит ближе, засовывая руки в карманы и снимая пиджак. Смотрит снизу вверх и закатывает глаза, спрашивая: —Вы, как я вижу, своими деревенскими стихами гордитесь? А вот стыдиться стоило бы, наивный вы балалаечник! Есенин скалится и зло щурит глаза. Вроде они не на сцене, а всё продолжают друг друга доставать. Поэт начинает жутко раздражаться и шпарит в ответ: —Певец банок Моссельпрома! Ваша рекламка уже глаза мозолит, по сторонам смотреть больно! В темноте глаза Маяковского сверкают яростью. Рекламой своей он гордился, поэтому скривил губы и пустил табачный дым в сторону Сергея. Имажинист морщится и тихо шмыгает носом, смотря на то, как Владимир раскидывает руки и восклицает: —А на сторону ходить не больно? Любимец дам! Частушки свои запоминаете, а вот имена женщин нет. Поэт распаляется и почти начинает кричать, но вовремя удерживает себя и лишь слегка повышает голос: —Вам ли судить? Сами каждый день плачете перед женщиной, которая вас даже не любит! Маяковский подступает почти вплотную и хватает неудавшегося оппонента за грудки. Есенин пытается вырваться, барахтаясь в его руках, роняет плащ на землю, но футурист держит крепко и неумолимо. Ткань скрипит от такого напора, а Владимир грубо выплёвывает сигарету в сторону и обнажает зубы, предупреждая: —Не ваше это кобылье дело. Имажинист окончательно теряет над собой контроль и клацает челюстью, пытаясь достать до лица и восклицает: —Отпустите меня, сука! А не то я вам ещё покажу! Последнее слово он почти кричит ему в лицо, как внезапно слышит треск и мягкий шелест за спиной. Оба поэта застывают, как вкопанные. Есенин испуганно таращится в глаза Маяковского, который в свою очередь резко переводит их на крылья. Его шоку нет предела. Пока футурист водит потерянным взглядом по белоснежным перьям, Сергей вновь делает попытки вырваться, начиная уже в отчаянии колотить Владимира по груди. Ему заранее жутко страшно от любого следующего действия, которое оппонент может сделать. Мужчина не ослабляет хватку, а возвращает свой взгляд на имажиниста. Тот ещё раз дёргается, пытаясь извернуться, как внезапно слышит рвущийся звук вкупе с тем же самым шёлковым взмахом и замирает. Есенин тихо сглатывает и смотрит за плечо Маяковского. Его глаза расширяются от шока, не веря в то, что он видит. Крылья. Бордовые, но такие же настоящие. Перья не переливаются из-за темноты, но даже так они приятного глазу оттенка. Рот Сергея приоткрывается в потрясении, а с губ срывается поражённое ругательство. —Едрить твою в дышло…