На грани противоречий

Джинкс резко распахнула глаза, встретив расплывающиеся переливчатые огни неоновых красок, зрачками цвета сияющей фуксии. Ее грудь быстро вздымалась и опадала, а по телу, словно электрические разряды, бегала мелкая дрожь. Образы из прошлого, под властью изломанного сознания обратившиеся в агрессивных чудовищ, сотканных из хаотичных штрихов, взрывались в голове Джинкс ослепительными вспышками, неумолимо отсекая её от реальности. — Прочь! — зашипела девушка, сжимаясь на старом диване и судорожно вцепляясь пальцами в волосы. — Пошли все вон! — уже громче выкрикнула Джинкс в пустоту, силясь заглушить в голове назойливый шепот когда-то знакомых голосов, сейчас же искаженных и жестоких. — Я не желаю говорить о ней! Абстрактные образы и голоса всегда исчезали так же внезапно, как и появлялись. Но отголоски фраз, едва уловимые сознанием, словно яд, растворялись в ней, укоренялись и позже вновь всплывали наружу, жестоко напоминая Джинкс о том, насколько сильно она изменилась. Когда вокруг наконец воцарилась тишина, девушка постепенно успокоилась, и метаморфоза её глаз снова обрела естественную голубизну. Со вздохом перевернувшись на спину и свесив одну руку с дивана, она коснулась кончиками пальцев собственной косы, лежавшей рядом. Длинные лазурные косы струились, оплетая стройное, женственное тело, и ниспадали на пол из огромной винтовой лопасти. Устало откинув вторую руку на лоб, Джинкс повернула голову в сторону и долго всматривалась в пространство, подсвеченное холодным сиянием ламп и разбавленное люминесцентными красками хаотичных розовых и голубых узоров. Осколки разбитых воспоминаний заполнили её голову, подобно гвоздям, которыми она в детстве начиняла свои бомбы. Несколько раз Джинкс пыталась отгородиться от мыслей и погрузиться в спасительное забвение, но в ту ночь сон безвозвратно покинул её. О, как же она ненавидела такие моменты — ненавидела чувствовать себя слабой и уязвимой перед собственным прошлым. Порой вопросы, давно утратившие актуальность, вдруг обретали мучительную важность, сродни одержимости. Это сводило её с ума, причиняло боль, но рядом не было никого, кто мог бы утешить. Никого, кто мог бы дать ответы, которых Джинкс так отчаянно хотела услышать. В полумраке глаза наткнулись на новое портативное оружие, разработанное Джинкс — длинный сверкающий кинжал, в рукояти которого хранилась мощь тысячи сверкающих вольт. По задумке, острие кинжала должно было стать проводником для энергии, способной испепелить кожу даже маленьким прорезом, а рукоять — оставаться безопасной при использовании владельцем. Нечто подобное было не в стиле Джинкс, но и не для себя она старалась. Громовой клинок, разработанный лишь частично, лежал среди разбросанных чертежей и инструментов, ожидая своего часа, чтобы стать подарком одному особенному человеку. Пару лет назад, стоило Джинкс задуматься о нём и его роли в её жизни, как она путалась в противоречиях, словно в липкой паутине. Но за последний год в девушке произошло много изменений, и то, что пугало и волновало её в начале, сейчас уже было абсолютно понятным и горячо желанным. Как ни парадоксально, всё, что было у Джинкс сейчас — включая возможность творить яркий и смертоносный хаос как отражение её расколотой души — дала ей именно та личность, что уже однажды безжалостно отрезала светлую линию её жизни, которую девушке более не суждено было прожить. Однако Джинкс уже давно не могла винить Силко ни за это, ни за что-либо другое. Её чувства к химбарону были окрашены разными оттенками, но только не кислотной, разъедающей ненавистью. Она могла обижаться, угрожать, кричать и долго не возвращаться к нему, но за всё это время так ничто и не смогло умалить важности лидера Зауна для его названной дочери. Напротив — та лишь сильнее привязалась к нему, а вместе с возрастом изменился и характер её чувств. Медленно сев и подтянув ноги к груди, Джинкс уткнулась носом в колени. Размышления о Силко — воплощении её нынешней жизни — всегда помогали ей отстраниться от нежеланных мыслей. Будучи маленькой и преследуемой кошмарами прошлого, Паудер не раз искала утешения в руках Силко. Со временем она повзрослела, и потребность в отцовской поддержке отпала. А вот воспоминания о тёплых руках мужчины, нежно прижимающих её к груди, никогда не покидали Джинкс. И когда однажды острая нужда в чужом тепле стала невыносимой, девушка начала вспоминать объятия названного папочки в новом, неожиданном свете. Так она открыла для себя дверь в нечто новое и неизведанное — перейти через этот порог оказалось так же просто, как нажать на спусковой крючок, изменив жизнь на «до» и «после». Она помнила, как впервые осознала эту новую грань своих чувств. Это было после очередной неудачной попытки создать что-то действительно разрушительное, когда Силко, вместо привычной критики, лишь мягко погладил её по голове, произнеся слова поддержки. В тот момент что-то внутри неё перевернулось. Обычная благодарность за отцовскую заботу трансформировалась в нечто более сложное, тревожное и одновременно притягательное. Вначале Джинкс пыталась бороться с этими мыслями, считая их противоестественными. Она прокручивала в голове все возможные доводы против, но сердце и тело отказывались слушать разум. Они жаждали его присутствия, его взгляда, его голоса, который теперь звучал для неё не как голос опекуна, а как обещание чего-то запретного и желанного. Перестать думать о Силко вдруг стало так же невозможно, как забыть о Вайолет. Но если старшая сестра приходила к ней в ночных кошмарах, то химбарон, словно вихрь, врывался в её мысли, наполняя их теплом, а тело — дрожью. Взрослея, Джинкс осознавала, что перед влиянием Силко, его голосом и необычной внешностью она была совершенно беззащитна. А сам химбарон и представить не мог, какие мысли о нём роились в голове его милой малышки Джинкс, пока он открывал один за другим заводы по производству «Мерцания», укрепляя и распространяя своё капиталистическое влияние на весь Заун. Тем временем Джинкс начала замечать детали, которые раньше ускользали от её внимания: как морщинки собираются у глаз Силко, когда он улыбается, как его руки, несмотря на грубость, могут быть удивительно нежными, как его запах, смесь табака и чего-то неуловимо терпкого, стал для неё самым родным и успокаивающим. Эти наблюдения лишь подпитывали тайные желания Джинкс, превращая их из смутных ощущений в навязчивые образы, принять которые оказалось удивительно легко. Но иногда, когда сдерживать себя рядом с Силко становилось почти физически больно, Джинкс в отчаянии думала, что её запретная страсть — это просто очередная форма безумия, ещё один способ сломать себя. Но потом девушка вспоминала, как легко ей было принять эти чувства, как они, несмотря на всю свою странность, приносили ей какое-то нежное, извращенное утешение. Это было похоже на то, как она находила успокоение в хаосе своих взрывов: в уничтожении — порядок, в хаосе — истину. Джинкс знала, что это путь, который может привести к ещё большим страданиям, к полному разрушению её отношений с Силко, но в то же время она не могла отступить. Это было не просто влечение, это стало частью её самой, новой гранью её личности, которую девушка ещё только училась понимать и принимать. И пока Силко продолжал строить свою империю, не подозревая о буре, бушующей в душе его названной дочери, Джинкс продолжала жить своей двойной жизнью, балансируя между безумием и новой, пугающей реальностью своих чувств. Силко жил в её мыслях, даже когда она от него уходила, и Джинкс потребовалось несколько лет, чтобы понять, принять и разобраться в том, чего именно жаждут её душа и тело. Но признаться в этом желанному человеку, даже сейчас, когда Джинкс стала взрослой, было далеко не так просто, как стрелять из дробовика или подрывать врагов цветными бомбами. В какой-то момент девушка даже пожалела о своей страсти к мужчине, который неизменно считал её дочерью, но сделать с этим она ничего не могла. Сердцу не прикажешь, и Джинкс снова и снова смирялась, принимая естественность перемен в себе. Раньше у неё не было опыта с мужчинами, и она не испытывала к ним ничего, выходящего за рамки свойственного ей общения. Но с Силко всё было иначе. Джинкс давно поняла эту разницу: как странно бьётся её сердце рядом с ним и как тело трепещет от его прикосновений, наполняясь нежным теплом. Как приятная тяжесть скапливается внизу живота и сладко тянет, вызывая неконтролируемую дрожь, когда Силко хриплым, вкрадчивым голосом обращается к ней по имени, а его глаза медленно окидывают её красивое, повзрослевшее тело. Джинкс находила в Силко притягательным всё: от изгиба его губ и тембра голоса до высокого, худощавого силуэта. Но истинное безумие в ней пробуждало лицо химбарона. Стоило девушке лишь представить его в воображении, как волна ни с чем не сравнимого возбуждения захлёстывала её. Шрамы на левой стороне, отмеченной химической мутацией, и особенный чёрный глаз с горящим зрачком — всё это притягивало Джинкс с необъяснимой силой. Словно под гипнозом, она могла часами мысленно любоваться этим, на её взгляд, чувственным увечьем, мечтая ласкать грубые линии шрамов губами и кончиками пальцев. В один из таких томительных моментов, когда нечто внутри её женского естества болезненно сжималось и пульсировало, моля о прекращении этой сладостной пытки, находчивая Джинкс впервые открыла для себя путь к самоудовлетворению. На какое-то время её собственные пальцы приносили желанную разрядку, но это быстро перестало её по-настоящему насыщать. Особенно когда на месте своих рук Джинкс стала бесстыдно представлять пальцы Силко, нежно проникающие в её влажное, трепетное нутро. Однако вскоре и этого стало мало; она жаждала того, о чём имела лишь смутное представление, но не будь она Джинкс, если бы неизвестность её напугала. Со временем ей становилось всё тяжелее и мучительнее справляться с желаниями самой, как и находиться рядом с обожаемым мужчиной, но не прикасаться к нему так, как ей того страстно хотелось. Песочные часы её болезненного одиночества отсчитали последние песчинки, и Джинкс, словно почувствовав, как эта натянутая до предела нить резко оборвалась, вскочила с дивана, охваченная внезапной решимостью. — К чёрту всё! — вырвалось у девушки, и твердость принятого решения сверкнула в её распахнутых глазах, когда она обратилась к самой себе: — Сколько ты ещё будешь скрывать свои чувства, Джинкс? Молчание сведет тебя в могилу, и любовь Силко к твоему трупу будет слабым утешением. Он всегда делает так, как ты хочешь, — стала убеждать себя девушка, меряя ногами пол, — всегда заботится о тебе и защищает, когда другие готовы сжечь тебя заживо. И он не отвернется, даже узнав правду. Только не Силко… На секунду её голос оборвался и повис в гнетущей тишине окружающего пространства. Джинкс слышала, как её сердце колотится в груди, и пыталась силой подавить нарастающее волнение. — Он не поступит так, — убедила себя Джинкс, начиная снимать с рук перчатки и все лишние аксессуары, которые рядом с Силко ей были без надобности. Девушка повернулась к зеркалу на столике и, направляясь к нему, раскидала снятые вещи в разные стороны. Её длинные косы маятниками раскачивались у щиколоток, пока Джинкс нетерпеливо достигала цели. Склонившись к зеркалу, девушка придирчиво разглядывала свое лицо несколько долгих минут. Изъянов она так и не обнаружила, но зато любимая темная помада стерлась, а без нее она казалась сильно моложе. Нахмурившись, Джинкс поискала в хаосе на столике помаду и, когда наконец отыскала, облачила капризный изгиб губ в матовый пурпурно-фиолетовый цвет. — Ты идеальна, Джинкс, — заявила она, дерзко улыбнувшись своему отражению, — тебе лишь нужно дать ему это понять. И тогда он не устоит. Давно отринув мысли о морали и принципах, Джинкс, ведомая лишь страстью собственных чувств, сейчас рвущихся из нее неудержимым потоком, нашла Силко в его кабинете в баре «Последняя капля». Девушка не знала, что хочет сделать или сказать, но что бы ни произошло между ними сегодня — оно стоило любого риска. Дверь оказалась не заперта, и Джинкс в абсолютной тишине, словно тень, проникла в полутемное пространство. Ночной мрак кабинета химбарона слегка прорезало тёплое свечение лампы, и в ореоле искусственного света явственно вился серый дымок от его сигары. Вдохнув табачный запах, который был любим Джинкс так же сильно, как и сам Силко, девушка на миг замерла. Кресло политика Нижнего города было развёрнуто к большому окну, из которого открывался вид на ночной Заун, окутанный «Серым небом», и присутствия Джинкс он не заметил. Но прежде чем Силко, поглощённый тягостными размышлениями, не дававшими ему уснуть, успел сделать новую затяжку, девушка уже преодолела расстояние от входа до рабочего стола своего «отца». Химбарон почувствовал её присутствие лишь когда тихое дыхание Джинкс коснулось пространства у него за спиной. Столь поздний визит не столько удивил мужчину, сколько заинтересовал. С момента, когда эта сумасбродная и неуправляемая девчонка в последний раз навещала его ночью, минуло немало лет. Вспомнив об этом, Силко невольно погрузился в воспоминания о тех временах, когда малышка Паудер действительно нуждалась в нём. Сейчас же всё казалось наоборот, и Силко упустил момент, когда это произошло: его странная привязанность к Джинкс и тайное желание не выпускать её из виду никуда не делись, а вот упрямая и своевольная девчонка, очевидно, больше не испытывала к «папаше» схожей симпатии. Сентиментальность тебя погубит, — мысленно отчитал себя мужчина и глубоко затянулся сигарой. Наполнивший лёгкие тяжёлый дым неизбежно напоминал о токсичности воздуха Зауна, но Силко никогда и не стремился забывать, за что он борется все эти долгие годы. — Не спится? — хриплый, вкрадчивый голос химбарона первым нарушил царившее безмолвие. — Ты помнишь день, когда мы встретились? — неожиданный вопрос прозвучал шепотом, но в ночной тишине было отчетливо слышно, как голос Паудер дрогнул. Силко тут же уловил эту легкую вибрацию, однако сделал вид, будто ничего не заметил. — О, это было очень давно, — протянул лидер Зауна. Уголок его губ едва заметно изогнулся в подобии улыбки. — Ты была еще совсем крошечной… — Я о другой встрече, — резко оборвала его Джинкс. Теперь ее голос звучал требовательнее и громче. Силко мог бы счесть ее поведение проявлением крайнего неуважения к его попытке погрузиться в воспоминания о днях минувших, давно затонувших в каналах Зауна. О днях, когда они с Вандером нянчили дочурок Фелиции. Ну разумеется, о другой, — мысленно согласился мужчина, бесшумно вздохнув. Бестактность Джинкс давно перестала его удивлять. — Тот день невозможно забыть, — задумчиво произнес Силко спустя несколько минут затянувшегося молчания. Он медленно повернулся в кресле, мельком встретившись взглядом с девушкой, сидевшей на его столе. Затем протянул руку и затушил сигару в пепельнице, когда-то разрисованной малышкой Паудер. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, он вновь обратил взгляд на Джинкс. Она сидела, свесив одну ногу с края стола, другую, согнутую, обхватила руками, уткнувшись подбородком в колено. Блики от лампы играли в ее красивых волосах, длинные косы изящными плетями раскинулись по столешнице. Ниспадающая на правый глаз челка скрывала половину лица, но выразительные глаза ярко сияли из-под длинных ресниц, подобно «мерцанию», от которого Силко был так зависим. Возможно, его привязанность к Джинкс имела больше общего с наркотиком, чем мужчина был готов признать. Последние слова Силко повисли в воздухе, смешиваясь с остатками сигаретного дыма и слабыми нотками алкоголя, но тут тишину вновь разрушил любопытный голос Джинкс: — Почему? Сбитый с толку внезапностью вопроса, лидер Зауна встретился взглядом с «дочерью». Та, склонив голову набок, внимательно изучала его, словно видела впервые. Ее пристальный, почти откровенный взгляд отчего-то заставил Силко испытать легкое беспокойство. Он чувствовал изменения в поведении Джинкс, но не придавал этому большого значения. Ее частые смены настроений давно перестали удивлять, являясь полной противоположностью извечно мрачному Зауну. И все же в тот момент между ними возникло нечто новое, чего никогда не было прежде. Силко не хотел давать этому непривычному чувству название и, чтобы отгородиться от него, потянулся к стакану, стоявшему на столе слева от Джинкс. — Почему невозможно? — переспросила девушка с явной настойчивостью, прослеживая жадным взглядом каждое движение химбарона. Какое же наслаждение испытывала Джинкс, находясь с ним наедине; чувствовать на себе его согревающий взгляд и ощущать, как уже хорошо знакомое желание быстро пробуждается в ней, заставляя невольно ерзать на столе. Пригубив алкоголь, Силко бросил на Джинкс недовольный взгляд, словно родитель, уставший от назойливого ребенка. Он вертел стакан в пальцах, вглядываясь в игру света на его дне. Джинкс, как всегда, вела себя расслабленно и немного развязно, но что-то в ее тоне тревожило Силко. Он чувствовал во всем поведении девушки какой-то подвох — скрытый мотив ее визита и странного допроса, но никак не мог его разгадать. Химбарон долго смотрел на дно стакана, будто ища там ответы. Наконец, вернув стакан обратно на стол и сложив руки на подлокотниках кресла, он снова обратил взгляд на Джинкс. — Полагаю, — начал Силко в своей обычной неторопливой манере, — головных болей от постоянных жалоб Сейвики на твои выходки вполне достаточно, чтобы не забывать. Слова звучали с явным упреком, а взлетевшая бровь отражала удивление: почему Джинкс вообще интересуется столь очевидными вещами? Но едва слова повисли в воздухе, как Силко уловил в глазах Джинкс знакомую обиду на несбывшиеся ожидания. И дело было не в Сейвике или ее жалобах, просто Паудер явно хотела услышать другое. На несколько долгих минут воцарилась тишина. Джинкс, пряча взгляд за длинными ресницами, пристально изучала мужчину. Она отмечала каждую безупречную деталь его аристократичной внешности, резкость желанных черт. Темные волосы, зачесанные назад и тронутые легкой сединой — Джинкс знала, какие они мягкие на ощупь, и это знание вызвало непреодолимое желание к ним прикоснуться. Сглотнув, Паудер опустила взор на тонкие шрамы, испещрившие левую сторону лица Силко, и ее глаза вновь приобрели тот ядовито-розовый оттенок, отражавший ее суть как Джинкс. Как много ночей она делала себе хорошо, представляя это лицо напротив? Девушка не знала ответа, но определенно много. Глаза Силко: спокойный правый, цвета морского залива, и затянутый нефтью белок левого были задумчиво обращены в пустоту. В свете лампы угрожающе сверкал огненным опалом зрачок левого глаза, и Джинкс снова почувствовала, как возбудилась. Охваченная страстью, она впилась глазами в тонкую линию губ химбарона. Шрамы коснулись и левого уголка его уст, спускаясь до подбородка. Джинкс неосознанно прикусила губу, ощущая, как все внутри распаляется и становится трудно дышать. Обычно в присутствии Силко она себя сдерживала, но сегодня Джинкс пришла к нему совсем не за тем, чтобы молча пострадать и уйти. — Только и всего? — спросила девушка, не скрывая разочарования, но стараясь, чтобы её натянутый от сексуального трепета голос звучал как можно естественнее. Она свесила вторую ногу со стола, и теперь обе они болтались по разные стороны от скрещенных ног Силко. Упершись ладонями в край стола, Джинкс слегка наклонилась вперед, вновь всматриваясь в желанный образ мужчины своими большими, чарующими глазами. Когда она заговорила снова, Силко отчетливо уловил в ее тоне надежду, приведшую его в странное смятение. — Других причин, чтобы та наша встреча стала незабываемой, у тебя нет? Под давлением откровенной бестактности девушки Силко невольно вжался спиной в кресло, словно пытаясь увеличить расстояние между ними. Но Джинкс, вопреки его попыткам сохранить дистанцию, словно специально наклонилась ещё сильнее, и одна из её кос соскользнула со стола прямо на сапог Силко. — Например? — сухо поинтересовался химбарон, не отводя взгляда от манящих глаз, которые теперь занимали весь его обзор. Он изо всех сил старался не реагировать на вызывающее поведение девушки и не задумываться о мотивах её поступков, но предательское сердце всё равно пропустило лишний удар, когда его милая Джинкс склонилась к нему ещё ближе. — Например, — протянула она, строя задумчивую гримасу, — моё присутствие здесь и сейчас, — обескураживающе заявила девушка. Наклонив голову набок и позволив лазурным локонам челки упасть в сторону, открывая миловидное личико, Джинкс слегка усмехнулась, наблюдая, как маска хладнокровия на лице Силко неудержимо трескается, а значит, он наконец-то начал догадываться… Девушка вовсе не хотела смущать названного отца, да и сама не до конца понимала, что делает и о чём говорит. Но под влиянием чувств, которые более не приходилось сдерживать и которые опьяняющим дурманом ударили ей в голову, лишённая стыда и стеснения Джинкс просто делала то, чего ей хотелось в этот самый момент — того, чего её повзрослевшее тело и влюбленный разум уже давно и неотступно требовали. Она никогда не придавала большого значения их семейным отношениям с химбароном, ведь тот не был её настоящим отцом, но зато был единственным мужчиной, с которым она провела значительную часть жизни и рядом с которым из девочки превратилась в очаровательную в своём сумасшествии девушку. Не зная близко других мужчин, она неосознанно тянулась к Силко и более не видела в грёзах о его руках на своём теле ничего предосудительного. Однако, забывшись в собственных чувствах, Джинкс не учла желаний самого Силко и даже не удосужилась спросить, сразу открыто давая понять о своём недвусмысленном влечении к нему. Силко старался сохранять нейтралитет в отношении поступков Джинкс, позволяя ей самой принимать решения, пусть зачастую импульсивные и необдуманные. Отчасти он делал это из безоговорочного доверия к девушке, а отчасти — потому что давно был очарован её искрящимися безумием глазами. Но когда Джинкс молча взяла его стакан и внезапно опрокинула в горло остаток того, в чём химбарон часто искал смысл жизни, а затем плавно соскользнула со стола и оказалась у него на коленях, Силко ощутил резкий порыв остановить её на этом моменте. Однако он не успел и слова сказать, как изящные руки Джинкс, скрывающие немалую силу, обвились вокруг его шеи, а тонкие пальцы коснулись волос, чувственно взлохмачивая идеальную прическу. В таком положении девушка оказалась выше мужчины, и её челка, спадавшая ему на лицо, волнительно щекотала кожу. Взору Силко предстала аккуратная грудь Джинкс, затянутая в кожаный топ. Приятная тяжесть её восхитительного, полуобнажённого тела вызвала у химбарона совсем не ту реакцию, которая обычно бывает у отцов, когда дочери забираются к ним на колени. И, если честно, из всех подобных случаев этот был первым, когда Силко ощутил нечто подобное. — Джинкс, — произнёс мужчина натянутым от напряжения голосом, неосознанно вцепившись руками в подлокотники кресла, — что ты делаешь?