Мой любимый мастер

Дождь лупил по стеклам библиотеки так усердно, словно пытался пробить старый сталинский пластик и смыть Лену Катину вместе с её конспектами по античной литературе. Лена вздохнула, поправила съехавшую на лоб рыжую прядь и уставилась в раскрытую тетрадь. Её жизнь была идеальной, аккуратной и до тошноты предсказуемой. Ровный почерк, синяя паста, лекции с девяти утра, музыкалка по вечерам, правильные подруги, звонки маме строго в девять вечера, чтобы отчитаться: «Да, мамуль, поела. Нет, не замёрзла». Катина была той самой девочкой, которую учителя ставили в пример, а парни стеснялись пригласить на свидание, потому что она казалась слишком... стерильной. Кабинетной. Но внутри этой стерильности уже пару месяцев что-то откровенно гнило и требовало немедленного взрыва. Ей было девятнадцать, на дворе стоял бунтующий, грязный и безумно стильный 2003 год. Вокруг все сходили с ума, красили волосы в синий, целовались в подворотнях под Децла и кассетный рок, а Лена... Лена гладила воротнички на блузках. Она опустила взгляд на экран своего сотового — старенькой, но надёжной синей Nokia 3310. Ни одного непрочитанного. Тишина. Внутри вдруг поднялась глухая, острая волна злости на саму себя. «Если я сейчас ничего не сделаю, я так и умру над этим Аристотелем», — подумала она. Идея с татуировкой не была обдуманной. Она ворвалась в голову, как сквозняк через открытую форточку. Лена хотела что-то, что нельзя будет смыть. Что-то, что станет её личным манифестом свободы, скрытым от чужих ханжеских глаз. Она часами листала редкие зарубежные журналы в арт-кафе, пока наконец не наткнулась на рисунок: тонкие, изящные, переплетающиеся ветви дикой вишни. Нежные бутоны, но с острыми, резкими шипами. Идеально. Место она выбрала самое болезненное и интимное — на рёбрах, прямо под левой грудью. Там, где бьётся сердце. Чтобы никто, кроме неё (и, возможно, кого-то очень особенного), никогда этого не увидел. Поиски студии заняли неделю. В те годы приличный салон в Москве нужно было ещё поискать — вокруг процветали сомнительные подвалы с запахом дешёвого пива и табака. Но Лена наткнулась на «Black Lines» на дизайн-заводе. Отзывы в зарождающемся рунете говорили, что там чисто, стильно и работают молодые ребята. Запись была плотной, но Катиной повезло — кто-то отказался от вечернего сеанса в пятницу. И вот сейчас, стоя у входа в бывшее заводское здание из красного кирпича, Лена чувствовала, как её сердце готово пробить грудную клетку без всяких тату-машинок. Пальцы похолодели, в горле пересохло. — Так, Катина, соберись. Ты просто зайдёшь, посмотришь, и если что — уйдёшь, — прошептала она себе под нос, натягивая капюшон куртки поглубже, спасаясь от ледяных майских капель. Она толкнула тяжёлую железную дверь. Внутри студия разительно отличалась от Лениных пугающих фантазий. Никаких черепов на стенах и брутальных байкеров. Просторный лофт, залитый мягким тёплым светом. Пахло дорогим парфюмом, хорошим кофе и чем-то специфическим — спиртом и стерильностью, как в хорошей клинике. Из колонок негромко играл какой-то тягучий, гипнотический трип-хоп. — Привет! Ты Лена? На семь часов? — раздался звонкий, чуть хрипловатый голос откуда-то из глубины зала. Лена обернулась и замерла. К ней навстречу шла девушка. И это было самое эстетичное зрелище, которое Катина видела за свои девятнадцать лет. Короткие, радикально чёрные волосы, уложенные в лёгком, намеренном беспорядке. Огромные, невероятно живые карие глаза, подведённые тёмным карандашом, и пухлые губы, на которых играла расслабленная, слегка дерзкая улыбка. На девушке была простая белая майка-алкоголичка, открывающая потрясающий вид на ключицы. На правой ключице красовалась тонкая, изящная веточка — точь-в-точь в том стиле, который искала Лена. На предплечье левой руки — аккуратный геометрический рукав, не перегруженный деталями, подчёркивающий изящество запястья. Никакого фриковства, только абсолютный, концентрированный стиль и бешеная харизма. — Да... Я Лена, — выдавила из себя Катина, чувствуя, как глупо и правильно она выглядит в своей застёгнутой на все пуговицы куртке. — А я Юля. Твой личный палач на сегодня, — девушка открыто рассмеялась, заметив, как Лена сжалась от её слов. — Да ладно тебе, расслабься! Я шучу. Проходи, раздевайся. Чай, кофе, воду? Выглядишь так, будто тебя ведут на расстрел. — Воды, если можно, — тихо попросила Лена, снимая куртку и оставаясь в простой приталенной рубашке. Юля отошла к барной стойке, налила стакан воды и, вернувшись, протянула его Лене. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Юлины руки были тёплыми, а её взгляд — изучающим, сканирующим. Она осмотрела Лену с ног до головы, задержавшись на рыжих кудрях. — Рыжая, ты вообще первый раз в студии, да? — спросила Юля, присаживаясь на край высокого кожаного дивана и похлопывая ладонью рядом с собой. — Садись, не бойся, я не кусаюсь. Пока не попросят. Лена сглотнула, присела на самый краешек, бережно держа стакан. От Юли пахло дорогой кожей, ментоловыми сигаретами и сладковатыми духами. Этот запах странно пьянил. — Да, первый. И мне... немного не по себе. Все говорят, что на рёбрах — это адски больно. — Не врут, — честно кивнула Юля, весело прищурившись. — На рёбрах — это дерьмово. Кость близко, кожа тонкая. Но ты же зачем-то выбрала именно это место? Покажешь эскиз? Лена достала из сумки аккуратно сложенный лист бумаги и протянула Юле. Юля развернула его, вглядываясь в линии. Её лицо вмиг стало серьёзным, профессиональным. Она закусила нижнюю губу, оценивая масштаб работы. — Красиво, — резюмировала она, поднимая глаза на Лену. — Тонкая работа. Мой профиль. Нам понадобится три сеанса, Катина. За один мы тут всё превратим в кровавое месиво, а я хочу, чтобы это было идеально. Готова со мной помучиться? — Готова, — неожиданно для самой себя твёрдо ответила Лена, глядя прямо в эти карие, озорные глаза. — Отлично. Тогда пошли в мой кабинет, будем примеряться. Кабинет Юли был небольшим, но очень уютным. Кожаная кушетка, регулируемый стул, лампа-кольцо и столик, уставленный баночками с краской, иглами в стерильных упаковках и какими-то спреями. На стенах висели авторские скетчи Юли — преимущественно изящная графика и силуэты. — Так, снимай рубашку, оставайся в топе или бюстгальтере. Мне нужен полный доступ к левому боку, — буднично скомандовала Юля, включая на фоне негромкую, качающую музыку и начиная раскладывать инструменты. У Лены похолодели ладони. Снять рубашку? Перед этой абсолютно уверенной в себе, красивой девушкой? Это было выше её зоны комфорта. Но отступать было поздно. Дрожащими пальцами Лена расстегнула пуговицы, аккуратно сложила рубашку и положила её на стул. Она осталась в простом белом топе на тонких лямках. Кожа у Лены была бледной, почти фарфоровой, усыпанной редкими веснушками на плечах. Юля обернулась, держа в руках флакон с антисептиком и бритву. Её взгляд на секунду замер на фигуре Лены. В глазах татуировщицы промелькнуло что-то похожее на искреннее восхищение, но она быстро взяла себя в руки. — Кожа — чистый холст, — тихо сказала Юля, подходя ближе. — Садись на кушетку боком ко мне. Спину ровнее. Лена послушно села. Юля подошла вплотную. Она натянула чёрные нитриловые перчатки. Этот резкий звук щелчка резины о запястье заставил Лену вздрогнуть. — Сейчас будет холодно, — предупредила Юля. Она брызнула антисептиком на левый бок Лены. Жидкость обожгла кожу холодом. И следом за этим последовало первое настоящее прикосновение. Юля положила левую ладонь на талию Лены, фиксируя её тело, а правой начала аккуратно протирать кожу бумажной салфеткой. Перчатки были прохладными, но сквозь них Лена кожей чувствовала жар юлиных рук. Внизу живота у Катиной сладко потянуло. Это было настолько интимно, что Лена забыла, как дышать. — Дыши, Рыжая, дыши. Задержишь дыхание — упадёшь в обморок, мне тебя потом откачивать, — негромко, с мягкой усмешкой сказала Юля. Её лицо было всего в двадцати сантиметрах от лениного бока. — У тебя кожа очень нежная. Придётся работать аккуратно. Юля взяла лист с трансфером — рисунок, переведённый на специальную фиолетовую бумагу. — Так, прижми левую руку к голове. Вот так, отлично, — Юля сама поправила локоть Лены, её пальцы скользнули по внутренней стороне предплечья, вызывая у Лены табун мурашек. — Прикладываю. Не шевелись. Юля аккуратно прижала бумагу к рёбрам Лены. Катина чувствовала, как юлины ладони медленно, разглаживающими движениями проходятся по её телу — от самой линии под грудью, спускаясь чуть ниже к талии. Это не было медицинской процедурой. В каждом движении Юли сквозила какая-то гипнотическая, чувственная грация. Она делала это не спеша, словно наслаждаясь моментом. — Готово. Смотрим, — Юля резко отлепила бумагу. На бледной коже Лены остался чёткий фиолетовый контур будущей татуировки. Ветви изящно огибали рёбра, подчёркивая изгиб её тела. Юля подвела Лену к большому зеркалу во весь рост. — Ну как? Нравится расположение? — Юля встала сзади, положив подбородок Лене на плечо и глядя на их отражение. Контраст был сумасшедшим: Лена — бледная, рыжая, зажатая, с фиолетовым рисунком на боку. И Юля — тёмная, загорелая, расслабленная, обнимающая её взглядом через зеркало. — Это... невероятно, — прошептала Лена, глядя не столько на рисунок, сколько на юлины губы в отражении, которые были так близко к её шее. — То ли ещё будет, — подмигнула Юля. — Возвращайся на кушетку. Ложись на правый бок, левую руку за голову. Сейчас начнётся самое весёлое. Лена легла. Кожаная обивка кушетки приятно холодила тело. Юля пододвинула свой стул вплотную. Она распаковала иглу — Лена намеренно отвернулась, чтобы не видеть этого. Налила чёрную краску в крошечный пластиковый колпачок. Раздался жужжащий, резкий звук тату-машинки. Лене показалось, что внутри неё всё сжалось в тугой узел. — Первые минуты будет неприятно, потом поймаешь эндорфиновый кайф, обещаю. Если будет совсем невмоготу — говори, сделаем перерыв, — Юля наклонилась над ней. Её левая рука легла Лене на бедро, мягко, но надёжно прижимая её к кушетке, чтобы Лена не дёрнулась. А пальцы правой руки, держащие машинку, упёрлись в её рёбра. — Поехали, Катина. Выдохни. Игла коснулась кожи. Лена резко втянула воздух сквозь зубы. Боль была острой, жгучей, похожей на то, как будто по коже медленно водят раскалённым лезвием. Она зажмурилась, пальцы правой руки судорожно впились в край кушетки. — Умница, хорошо держишься, — тихо, почти шёпотом произнесла Юля. Её дыхание коснулось живота Лены. — Первые контуры самые противные. Поговори со мной. Чем занимаешься? Где учишься? Откуда такая правильная девочка свалилась на мою голову? Лена попыталась сосредоточиться на юлином голосе, чтобы заглушить жгучую боль в боку. — Я... я на филфаке, — с трудом выдавила она, сжимая кулаки. — МГУ. — О-о-о, филолог, — протянула Юля, и машинка на секунду оторвалась от кожи, давая Лене секунду передышки. Юля стёрла каплю крови салфеткой. — Будешь меня правильному русскому языку учить? А то я матерюсь как сапожник, Катина. Мои администраторы вешаются. Лена слабо улыбнулась, не открывая глаз. — Заметно... — прошептала она. — Эй, я вообще-то нежное и ранимое существо, — притворно обиделась Юля, и игла снова впилась в кожу. — Просто профессия обязывает быть жёсткой. Ну ничего, филфак — это круто. Книжки, умные мысли... А бунт, значит, решила на рёбрах набить? От кого прячешь? От мамы с папой? — От всех, — честно ответила Лена. Боль понемногу становилась тупой, терпимой, а тепло от юлиной руки на её бедре странно согревало. — Хочу, чтобы это было только моим. Чтобы никто не судил. Юля на секунду остановила машинку. Лена открыла глаза и увидела, что Юля смотрит на неё. Очень внимательно, серьёзно, без тени прежней издёвки. В её взгляде было столько понимания и тепла, что у Лены перехватило дыхание. — Понимаю тебя, Рыжая, — тихо сказала Юля, и её большой палец в перчатке ласково погладил кожу Лены чуть выше рисунка. — Ох как понимаю. Иногда так хочется иметь что-то, куда чужие грязные руки точно не дотянутся. Ты сильная. Другие девчонки на контуре рёбер уже визжат, а ты только сопишь. Юля снова включила машинку, возвращаясь к работе. Но теперь между ними установилась какая-то новая, странная тишина. Это была тишина сообщников. Машинка жужжала, за окном стучал по стеклу майский дождь, а в маленьком кабинете, залитом тёплым светом, две абсолютно разные девушки только что сделали первый шаг навстречу друг другу. Шаг, который уже невозможно было отменить.