Мой любимый мастер

Первая неделя после того, как затихла тату-машинка, превратилась для Лены в сплошной, затянувшийся прыжок с парашютом. Сонный, размеренный филфак МГУ с его пыльными аудиториями и заунывными лекциями по древнерусской литературе внезапно отошёл на второй план, став чем-то далёким и неважным. Настоящая жизнь теперь начиналась после четырёх часов дня, когда Лена выходила из тяжёлых дубовых дверей университета и судорожно доставала из кармана синюю Nokia 3310. Юля Волкова ворвалась в её реальность, как шальная пуля, не оставив от прежней «правильной» Катиной камня на камне. Оказалось, что в свои семнадцать лет Юлька обладала такой запредельной, концентрированной энергией, что могла подчинить себе, кажется, всю Москву. Она была мелкой — всего сто пятьдесят восемь сантиметров, — худой, жилистой, с вечно растрёпанными чёрными волосами, но когда она смотрела своим пронзительным, карим взглядом снизу вверх, у Лены, которая была на четыре сантиметра выше и на год старше, натурально подкашивались колени. Их свидания вне студии были похожи на какой-то безумный, счастливый хаос. Юля не признавала обычных кафе и долгих прогулок по паркам. Её стихией была скорость. У Волковой не было машины — в семнадцать лет водить автомобиль ей было ещё нельзя, — зато у неё был кастомизированный, тяжёлый чёрный мопед, который Юля ласково звала «мой недо-байк». Он ревел так, будто внутри него билось сердце настоящего круизера, и Волкова гоняла на нём по майской Москве с абсолютно бесшабашной уверенностью. — Катина, блин, да не держись ты за багажник, отвалится же! — кричала Юля, оборачиваясь через плечо, пока они стояли на светофоре где-то на Садовом кольце. На Юле был огромный матовый шлем, из-под которого забавно торчали чёрные пряди. — Хватай меня за талию, я не кусаюсь. Ну, почти. Лена, сидевшая сзади в своём огромном ярко-красном шлеме, смущённо улыбалась под визором. Она несмело подалась вперёд, прижимаясь всем телом к узкой, крепкой спине Юли, и обхватила её руками за талию, сцепляя пальцы в замок на животе. Под пальцами Лены сквозь тонкую хлопковую майку Юли чувствовался горячий, часто бьющийся пульс. Юля довольно хмыкнула, перехватила ручку газа, и мопед с рёвом сорвался с места, унося их в прохладную, пахнущую цветущей черёмухой ночь. Они парковались в самых странных местах: на пустынных набережных у Москва-реки, на смотровой площадке Воробьёвых гор, когда оттуда уже разъезжались толпы, или в тихих, тёмных переулках старого центра. Они сидели прямо на тёплом асфальте, прислонившись спинами к колесу мопеда, делили одну бутылку вишнёвой газировки и плеер с разветвителем для наушников. — Ты почему такую музыку слушаешь, Катина? — Юля лениво крутила в пальцах провод от наушников-капелек, щурясь на огни высоток. В плеере крутилась кассета Massive Attack. — Я думала, такие правильные отличницы только под Баха засыпают. — Бах — это для души, — Лена мягко толкнула её плечом в плечо. Контраст их роста особенно чувствовался, когда они сидели рядом: Лена казалась длинноногой, хрупкой рыжей нимфой, а Юля — маленьким, взъерошенным чертёнком в кожаной куртке, которая была ей слегка велика. — А эта музыка... она похожа на то, что происходит у меня в голове, с тех пор как я пришла в «Black Lines». Юля повернула голову, пристально вглядываясь в лицо Лены. Её взгляд скользнул по веснушкам на носу, по припухшим от ночной прохлады губам. — Жалеешь? — тихо, без привычной подколки спросила Юля. — Ни секунды, — ответила Лена, глядя ей прямо в глаза. — Я впервые чувствую, что дышу сама, Юль. Без чужих подсказок. Юля ничего не сказала. Она просто протянула руку, обхватила шею Лены своими тёплыми, мозолистыми от тату-машинки пальцами и потянула её к себе. Поцелуй на ночной набережной был со вкусом вишнёвого сиропа и ментола. Юля целовала жадно, глубоко, приподнимаясь на коленях, чтобы компенсировать разницу в росте, а Лена обнимала её за узкие плечи, окончательно теряя связь с землёй. Настоящий приют уютной страсти ждал их в Юлиной квартире. Родители Волковой уехали на две недели на дачу, оставив семнадцатилетнюю дочь полновластной хозяйкой небольшой, но жутко стильной двушки на Соколе. Когда Лена впервые переступила порог этой квартиры в пятницу вечером, у неё перехватило дыхание. Здесь всё было пропитано Юлей. Повсюду висели наброски, эскизы, плакаты рок-групп, на полу стояли стопки кассет и журналов по татуировкам, а в воздухе стоял стойкий аромат юлиных духов с нотами ванили и хорошего табака. — Ну что, студентка, добро пожаловать в мою берлогу, — Юля закрыла дверь на замок и сразу же сбросила кеды, оставаясь босиком. Она была в коротких трикотажных шортах и свободной чёрной футболке, которая едва прикрывала бедра. — Располагайся. Чай не предлагаю, у меня есть кое-что получше. Юля ушла на кухню и вернулась с бутылкой недорогого полусладкого вина и двумя гранёными стаканами. — Бокалов нет, Катина, извини. Мы люди простые, — усмехнулась она, присаживаясь на огромный, заваленный подушками диван и хлопая ладонью рядом с собой. Лена сняла свои аккуратные туфли, аккуратно повесила блузку на спинку стула, оставшись в простом сером топе на лямках, и села рядом. Ей было безумно хорошо здесь. Никакого родительского контроля, никаких правил. Полная свобода. Они пили вино, смеялись и дурачились. В какой-то момент Лена встала, подошла к вешалке и ради шутки натянула на себя Юлину самую любимую, тяжёлую кожаную куртку-косуху с кучей замков. Куртка на восемнадцатилетней Лене висела мешком, длинные рукава полностью скрывали пальцы, а рыжие кудри забавно выбивались из-за высокого воротника. — Посмотри на меня, Волкова! Я теперь тоже гроза дорог! — Лена попыталась состроить суровое лицо и сделать шаг, но куртка смешно зазвенела бляхами. Юля покатилась со смеху, заваливаясь спиной на диван и дрыгая ногами. — Ой, мамочки, Катина! Ты похожа на рэпера, который украл шмотки у старшего брата! — хохотала Юля, вытирая слезы в уголках глаз. — Иди сюда, гроза дорог, пока ты не упала в этих латах. Лена, смеясь, подошла к дивану и рухнула прямо на Юлю, утыкаясь лицом в её шею. Куртка зашуршала, разделяя их, но Юля быстро выпутала Лену из плотной кожи, отбрасывая косуху на пол. Теперь между ними не было ничего, кроме их домашних топов и шорт. Юля перевернулась, оказываясь сверху. Она упёрлась ладонями в диван по обе стороны от головы Лены, тяжело дыша после смеха. Её карие глаза потемнели, в них мгновенно вспыхнул тот самый голодный, томящий огонёк, от которого у Лены сладко заныло внизу живота. — Семь дней прошло, Катина, — тихо, с лёгкой хрипотой сказала Юля, переводя взгляд на левый бок Лены. — Плёнку ты сняла два дня назад. Дай посмотрю, как зажило. Лена затаила дыхание. Она аккуратно приподняла край своего серого топа, полностью обнажая рёбра. Кожа там больше не была опухшей или красной — она восстановилась, став гладкой, нежной и фарфорово-белой. Чёрные ветви дикой вини с изящными белыми бликами на бутонах выглядели феноменально. Они идеально огибали её талию, подчёркивая каждую линию её молодого тела. Юля заворожённо выдохнула. Она медленно опустилась на колени прямо на диване, устраиваясь между ног Лены. Её ладони — тёплые, слегка шероховатые — легли на бёдра Лены, фиксируя её. Юля потянулась к тумбочке, взяла тюбик с увлажняющим кремом, выдавила немного на пальцы и растерла его, чтобы согреть. — Сейчас будет немного щекотно, — прошептала Юля, наклоняясь над её боком. Когда юлины пальцы коснулись зажившей татуировки, Лена судорожно втянула воздух сквозь зубы и выгнула спину. Это не была боль от иглы — это было чистое, концентрированное электричество. Юля втирала крем невероятно медленно, круговыми, ласкающими движениями. Её пальцы очерчивали каждый забитый сантиметр, каждую веточку, то и дело задевая нежную кожу чуть выше, у самого края Лениной груди. — Юль... — тихо, умоляюще позвала Лена, чувствуя, как внутри неё всё плавится от этих прикосновений. — Что, Рыжая? — Юля подняла на неё взгляд из-под чёрной чёлки. В её глазах не было издевки — только безграничная, оголённая страсть. — Тебе не нравится? — Нравится... Слишком нравится, — выдохнула Лена, запуская пальцы в короткие чёрные волосы Юли и слегка притягивая её к себе. Юля не выдержала. Она отложила тюбик, наклонилась и прижалась губами прямо к татуировке — туда, где вишнёвые ветви сходились в тугой узел прямо под сердцем Лены. Это был долгий, горячий, влажный поцелуй без цензуры. Юля целовала её рёбра, медленно поднимаясь выше, оставляя за собой дорожку из обжигающих прикосновений. Лена тихо застонала, сжимая юлины плечи. Её правильный, упорядоченный мир окончательно перестал существовать — в этой комнате, под тихие басы из колонок, были только губы Юли, её горячее дыхание на коже и сумасшедший стук двух сердец. Юля поднялась выше, накрывая губы Лены своими. Этот поцелуй был совершенно другим — неторопливым, тягучим, полным собственничества и нежности. Юля ладонями забралась под серый топ Лены, оглаживая её горячую спину, прижимая хрупкое тело старшей девочки к себе так сильно, словно пыталась слиться с ней в одно целое. Лена отвечала взаимностью, переплетая свои длинные ноги с ногами Юли, растворяясь в этом уютном, но таком жарком домашнем безумии. Финал их трёхнедельного марафона случился там, где Москва казалась крошечной и нереальной — на крыше Юлиного дома. Дом был старым, сталинским, с высокой угловой башней и выходом на плоскую, выложенную старым рубероидом крышу. Юля знала, как открыть замок на чердачной двери — у неё был свой, «секретный» ключ, который она стянула у техника из ЖЭКа ещё год назад. Они выбрались туда далеко за полночь, захватив с собой тёплый шерстяной плед и термос с горячим чаем, который заварила Лена. Наверху дул сильный, шальной весенний ветер. Он трепал рыжие кудри Лены и бросал их ей на лицо. Москва внизу лежала грандиозным, светящимся ковром — миллионы неоновых огней, цепочки фар на Садовом кольце, светящиеся окна высоток. Отсюда, с высоты десятого этажа, весь этот огромный, пугающий мегаполис казался просто декорацией к их личной истории. Они сели на самый край крыши, свесив ноги вниз, в пустоту. Юля укутала их обеих плечом, прижимаясь к левому боку Лены. — Красиво, да? — Юля уставилась на горизонт, где небо уже начинало едва заметно светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона предрассветного тумана. — Я сюда часто приходила одна, когда в студии уставала или когда дома всё доставало. Сидишь тут, куришь, и кажется, что ты выше всего этого дерьма внизу. Лена повернула голову, любуясь профилем Юли. В утреннем полумраке её лицо казалось удивительно мягким, почти детским — в семнадцать лет, несмотря на всю свою наглость, Волкова оставалась подростком, который просто отчаянно искал своё место в мире. — А теперь ты здесь не одна, — тихо сказала Лена, беря Юлю за руку. Их пальцы переплелись — длинные, тонкие пальцы пианистки Лены и короткие, сильные пальцы татуировщицы Юли. Они идеально подходили друг другу. — Да, — Юля повернулась и мягко улыбнулась, заглядывая Лене в глаза. — Теперь я здесь с тобой. И знаешь что, Катина? Это гораздо круче. Юля аккуратно протянула свободную руку и ухватилась за край свободной толстовки Лены, которую та надела поверх топа. Она медленно потянула ткань вверх, оголяя её левый бок. Рисунок в предрассветных лучах солнца выглядел безупречно. Чёрные линии зажили, став частью кожи, а белые блики на лепестках вишни словно светились изнутри. Это было настоящее клеймо свободы. Их личная, тайная связь, о которой никто в мире не знал. Юля наклонилась и снова, как тогда на диване, но теперь с какой-то особенной, трепетной нежностью, поцеловала Лену прямо под рёбра, в самую середину рисунка. Её губы были прохладными от ветра, но прикосновение обожгло Лену до самого сердца. — Это мои линии, Рыжая, — прошептала Юля, не отрывая губ от её кожи, чувствуя, как под её лицом часто-часто бьётся ленино сердце. — Я их нарисовала, и теперь ты от меня никуда не денешься. Ты моя. С потрохами. От этих рыжих кудрей до кончиков пальцев. Лена почувствовала, как к глазам подступили горячие, глупые слёзы счастья. Она сглотнула подступивший к горлу комок, крепче сжимая юлину руку. Все её прошлые страхи, рамки, мамины запреты и условности приличного общества просто улетучились, унесённые майским ветром куда-то в сторону Химкинского водохранилища. — Я и не хочу деваться, Юль, — ответила Лена, её голос слегка дрожал, но в нём была абсолютная, железобетонная уверенность. Она наклонилась, приподнимая юлин подбородок, чтобы заставить её посмотреть на себя. — Я теперь твоя. Насовсем. Ты у меня под кожей, Волкова. В прямом и переносном смысле. Юля восторженно, чисто по-детски выдохнула, её глаза блеснули сумасшедшей радостью. Она резко подалась вперёд, обхватывая Лену за шею и увлекая в глубокий, долгий поцелуй. Солнце в этот момент окончательно взошло над Москвой, заливая крышу ярким, золотым светом. Они целовались на краю крыши, укутанные в один плед, маленькая семнадцатилетняя Юлька и её высокая восемнадцатилетняя Лена. Впереди у них было целое бесконечное лето, куча безумных ночных поездок на мопеде, новые эскизы, споры о музыке и абсолютная, ничем не сдерживаемая свобода быть вместе. Они обе точно знали: этот май изменил их навсегда. И эти линии на коже связали их так крепко, что ни один шторм в мире больше не сможет их разлучить.