Мой любимый мастер

В эту пятницу майская Москва казалась выцветшей, как старая фотография. Солнце лениво цеплялось за шпили высоток, заливая Садовое кольцо тягучим, медовым светом, а воздух был таким плотным и тёплым, что дышать приходилось глубоко, с усилием. Лена шла по территории дизайн-завода, и каждый шаг давался ей с трудом, словно к ногам привязали гири. Внутри неё поселилась тяжёлая, глухая тоска. Сегодня был третий сеанс. Финальный. Вся эта трёхнедельная игра в кошки-мышки, полуночные сообщения в сети, от которых плавился экран мобильника, случайные, но бьющие током прикосновения — всё это шло к логическому завершению. Татуировка будет готова. Юля выключит машинку, смоет остатки краски, и Лена снова станет просто девчонкой с филфака. От одной мысли о том, что она больше не сможет приходить сюда, под предлогом «линий на коже» сидеть в кабинете и ловить на себе этот пронзительный карий взгляд, Лене становилось физически тошно. Она толкнула дверь «Black Lines». В этот раз в студии было непривычно тихо — вечер пятницы, большинство мастеров уже разошлись, и даже вечно весёлый администратор на входе спешно собирал вещи. — О, Лена, привет! Проходи сразу к Юльке, она тебя ждёт. Я уже убегаю, вы там сами закроетесь, ладно? Ключи на стойке оставите, — бросил парень, натягивая ветровку. — Да, конечно, без проблем, — тихо ответила Лена, чувствуя, как от этих слов сердце сделало кульбит. Они останутся в студии совершенно одни. Она дошла до кабинета и мягко толкнула дверь. Юля стояла у окна, спиной к ней, и курила, лениво выпуская тонкую струйку ментолового дыма в открытую форточку. Из колонок доносился тихий, завораживающий голос Шинейд О’Коннор. Юля обернулась на звук шагов, и её лицо тут же расслабилось, озарившись мягкой улыбкой. На ней был свободный чёрный топ, открывающий плечи, и те самые джинсы на низких бёдрах. — Привет, Катина, — Юля сделала последнюю затяжку и затушила сигарету о пепельницу на подоконнике. — Проходи. Что-то ты бледная сегодня. Переживаешь, что финал? — Есть немного, — честно призналась Лена, снимая сумку. Она подошла к стулу, привычно расстёгивая пуговицы своей рубашки. Руки почему-то слегка подрагивали, но не от страха боли, а от этой звенящей тишины вокруг. — Не верится, что три недели так быстро пролетели. Юля ничего не ответила, но её взгляд потемнел, став непривычно тяжёлым. Она молча наблюдала, как Лена аккуратно складывает одежду, оставаясь в коротком белом топе. Кожа на левом боку Лены уже выглядела как настоящее произведение искусства — плотные тени выгодно подчёркивали изгиб её талии, и оставалось нанести лишь белые блики, чтобы ветви вишни буквально ожили. — Садись, Рыжая. Давай закончим то, что начали, — негромко сказала Юля, натягивая чёрные перчатки. Этот привычный щелчок латекса в пустой студии прозвучал как выстрел. Лена легла на кушетку, устроив голову на подушке, и закрыла глаза. Юля придвинула свой стул вплотную. Её колено в плотной джинсе коснулось бедра Лены, и этот намеренный, тесный контакт заставил Катину внутренне подобраться. Когда игла коснулась кожи, Лена вздрогнула и тихо зашипела — белая краска всегда шла больнее всего, её вбивали плотно, поверх уже травмированных слоёв. — Потерпи, маленькая, знаю, что больно, — Юля наклонилась совсем близко, её тёплая ладонь легла Лене на живот, мягко прижимая к кушетке. От неё так сильно пахло ментолом, ванилью и тем самым фирменным парфюмом, что у Лены сладко закружилась голова. — Последний рывок. Я аккуратно, обещаю. Они почти не разговаривали. Та лёгкая, наглая манера общения, которая была на прошлых сеансах, куда-то испарилась, уступив место густому, осязаемому напряжению. Кабинет словно уменьшился до размеров этой кушетки. Юля работала сосредоточенно, её дыхание — прерывистое, горячее — то и дело обжигало кожу на рёбрах Лены. Лена неотрывно смотрела на её губы, на то, как Юля закусывает их от напряжения, и внутри Катиной рос настоящий бунт. Ей хотелось кричать от этой неопределённости. Машинка жужжала ещё минут двадцать, выводя тонкие, искрящиеся грани на бутонах дикой вишни. И вот, наконец, этот звук резко оборвался. Юля отстранилась и выключила блок питания. В комнате повисла оглушительная, давящая тишина. Слышно было только, как за окном шуршат шины редких машин на набережной. — Ну вот и всё, — тихо сказала Юля. Она взяла флакон, обильно нанесла на бок Лены прохладную очищающую пену. Юля начала медленно, круговыми движениями салфетки стирать остатки краски. Её движения были до ужаса затяжными, неторопливыми. Когда кожа стала чистой, Юля не убрала руку. Её тёплая, освобождённая от перчатки ладонь осталась лежать на талии Лены, пальцы слегка поглаживали нежную кожу у самого края белья. Юля медленно подняла глаза, глядя на Лены снизу вверх. Её карие глаза блестели в полумраке кабинета, в них больше не было той привычной дерзости — только чистая, оголённая чувственность. — Жаль, что мы закончили, Рыжая... — негромко, с явной хрипотой в голосе произнесла Юля. — Мне чертовски понравилось работать с твоим телом. У Лены внутри словно оборвался трос, удерживающий все её страхи, правила и приличия. Эта недосказанность душила её последние три недели, и больше терпеть она была не намерена. Она резко приподнялась на локте, сокращая расстояние между ними до минимума, её правая рука взметнулась вверх и мёртвой хваткой перехватила запястье Юли, удерживая её горячую ладонь на своём боку. — А мне не хочется, чтобы это заканчивалось, Юль, — прошептала Лена, глядя прямо в её приоткрытые пухлые губы. — Вообще не хочется. Юля удивлённо расширила глаза, её дыхание сбилось, а на губах появилась медленная, до безумия нежная улыбка. Она не попыталась отстраниться — наоборот, подалась вперёд, ломая последние крупицы личного пространства. — Катина, ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? — выдохнула Юля ей прямо в губы. — Понимаю, — твёрдо ответила Лена и сама сделала то последнее движение, к которому они шли все эти дни. Она подалась вперёд и накрыла губы Юли своими. Это был не просто поцелуй — это был контролируемый взрыв всей той страсти, которую они так усердно копили под кожей. Юля тихо, гортанно выдохнула и мгновенно перехватила инициативу. Её пальцы, ещё секунду назад бывшие послушными инструментами мастера, грубо и одновременно бережно зарылись в густые рыжие кудри Лены на затылке, притягивая её к себе так сильно, что Лена едва не застонала. Юля целовала упоительно, глубоко, с какой-то голодной, собственнической яростью, словно отыгрываясь за все дни вынужденного молчания. Лена ответила ей со всей искренностью, на которую была способна: она прижалась к Юле всем телом, её руки скользнули по шее татуировщицы, очерчивая изящные ключицы и крепкие плечи. Во рту у Лены разлился сладкий, яркий вкус мятной жвачки Юли, смешанный со вкусом её собственного вишнёвого блеска. Это было сумасшедшее, пьянящее сочетание. Юля, не прерывая поцелуя, ловко перекинула ногу через кушетку и пересела прямо к Лене, устраиваясь сверху, лицом к ней, так что их бёдра оказались тесно переплетены. Катина почувствовала тяжёлый, сводящий с ума вес её тела. Юлина ладонь скользнула под серый топ Лены, поднимаясь выше по рёбрам, минуя свежую татуировку, и Лена вздрогнула от этого контраста — горячая кожа к горячей коже, без барьеров, без цензуры. Юля оторвалась от её губ всего на секунду, чтобы перевести дыхание. Её глаза горели диким, первобытным огнём, а щёки покрыл нежный румянец. — Чёрт, Катина... Какая же ты сладкая, — хрипло прошептала Юля, утыкаясь носом в шею Лены и оставляя там череду мокрых, горячих поцелуев, от которых Лена выгнулась на кушетке, судорожно вцепившись пальцами в юлины плечи. — Я с первого дня, как тебя увидела в этой твоей застёгнутой рубашке, с ума сходила. Думала, ты меня пошлёшь, если я полезу. — Дура ты, Волкова, — со смехом и придыханием ответила Лена, притягивая её за подбородок обратно к себе для нового поцелуя. — Я все эти дни только об этом и думала. На лекциях сидеть не могла. Юля снова прильнула к её губам, теперь уже медленнее, ласковее, смакуя каждый миллиметр. Её руки блуждали по спине Лены, очерчивая лопатки, спускаясь к талии, заставляя Катину буквально плавиться под этими прикосновениями. Напряжение, которое мучило их три недели, наконец-то прорвало, превратившись в чистый, ничем не сдерживаемый восторг. Они целовались в пустой студии, под нежные переливы музыки, забыв обо всём на свете — о правилах, родителях, филфаке и условностях. Были только они двое, вкус мяты и вишни и горячая кожа под пальцами. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем они смогли наконец оторваться друг от друга. Юля сидела на краю кушетки, тяжело дыша, её короткие чёрные волосы были полностью растрёпаны из-за лениных пальцев, а на губах сияла самая счастливая улыбка в мире. Лена лежала, растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами, чувствуя, как внутри неё разливается невероятное, незнакомое ранее тепло. — Так, Рыжая, — Юля шутливо шлёпнула её по бедру, поднимаясь и потягиваясь. — Одевайся давай, пока я окончательно не потеряла остатки разума и не заперла нас тут до понедельника. Надо тебя замотать плёнкой. Лена тихо рассмеялась, садясь на кушетку. Юля быстро, но уже с совершенно другим, нежным трепетом нанесла заживляющий крем на её бок и обмотала торс прозрачной плёнкой. Когда Лена застёгивала рубашку, Юля подошла сзади, обняла её за талию и прижалась щекой к её плечу, глядя на их отражение в зеркале. — Ты как домой собираешься добираться, студентка? — спросила Юля, целуя её в мочку уха. — На метро, наверное, — Лена повернула к ней голову. — Какое метро, забудь, — Юля нагло усмехнулась, отстраняясь и хватая со стола связку ключей с массивным брелоком в виде черепа. — Я тебя подвезу. Мой зверь на парковке застоялся. Лена удивлённо приподняла бровь. — Зверь? Ты на машине? — Круче, Катина. Намного круче. Пошли, увидишь. Они выключили свет в кабинете, Юля заперла дверь, оставила ключи от студии на стойке ресепшена, как и обещал администратор, и они вышли на улицу. Майская ночь уже полностью вступила в свои права, укутав Москву прохладой и неоновыми огнями. На заднем дворе дизайн-завода, под одиноким фонарём, стоял ОН. Огромный, тяжёлый, кастомизированный мотоцикл — чёрный круизер с обилием хромированных деталей, которые красиво блестели в лучах света. — Ого... — только и смогла выдавить Лена, останавливаясь как вкопанная. — Юля, это твоё? — Моё, — Юля с гордостью погладила кожаное сиденье байка. Она достала из кофра два шлема — один чёрный, матовый, другой — ярко-красный. — Ну что, Рыжая, готова прокатиться с ветерком? Или примерные девочки боятся скорости? Лена посмотрела на мотоцикл, затем на Юлю, которая протягивала ей красный шлем, хитро прищурив свои карие глаза. Внутри неё больше не осталось места для страха. Она сделала шаг вперёд, забрала шлем и уверенно улыбнулась: — Примерные девочки, Волкова, теперь в прошлом. Показывай, куда садиться. Юля восторженно хохотнула, лихо перекинула ногу через сиденье и завела мотор. Байк отозвался мощным, басовитым рыком, от которого у Лены по телу побежали мурашки. Она аккуратно устроилась сзади Юли, прижимаясь к её спине. — Обхвати меня за талию. Крепко, Катина. И не отпускай, — крикнула Юля, опуская визор шлема. Лена послушно обняла её, сцепляя пальцы в замок на юлином животе. Мотоцикл тронулся с места, срываясь в ночную прохладу московских улиц. Ветви вишни на рёбрах Лены пульсировали лёгкой болью, но её сердце пело. Они летели по полупустым проспектам, мимо светящихся витрин и сталинских высоток, и Лена знала: это не конец истории. Это было только самое начало.