Сумерки Гондора

Галадрим давно покинули Лотлориэн, как и все Средиземье, но лес стоял, сохраняя остатки былой красоты. Высокие серебристо-серые деревья с гладкой корой, что помнили прикосновения эльфийских рук, все еще тянулись к небу, но теперь их стволы обвивал дикий плющ, а меж корней пробивались простые травы и кустарник, каких не знал этот лес в дни своего расцвета. Древние легенды повествовали, что осенью листва этих деревьев не опадает, но становится ярко-золотой и держится на ветвях до самой весны, а весною, когда прошлогодняя листва устилает лес золотым ковром, на ветках распускаются золотисто-желтые цветы, наполняющие воздух медовым благоуханием. Спокойная, умиротворенная тишина стояла в лесу, словно время здесь текло иначе, чем в остальном мире. Старик остановился на краю, вглядываясь в глубину меж стволов. — Я думаю, мы можем дойти до Керин Амрота, — произнес он негромко. — До вечнозеленой могилы твоей прапрабабки Арвен, если хочешь. Или пойдем по краю и сразу выйдем к реке Келебрант. Принц долго смотрел на лес. В глазах его было что-то, чего Барагор раньше не видел — странная, щемящая тоска. — Корни имеют значение, — сказал он. — История важна. Идем к Арвен. Они углубились в лес. Тропа, которую вел старик, была мягкой, устланной палой листвой и мхом, и ноги ступали по ней почти бесшумно. Влажный, живой запах зелени кружил голову после долгих дней в степи. Здесь слышался шепот ясеневой листвы, перекличка птиц, журчание невидимых ручьев. Им не встречались животные, хотя Барагор пару раз замечал следы — оленьи, кабаньи, чьи-то еще, неведомые. Не было здесь и древесных жилищ эльфов, что когда-то, по преданиям, украшали этот лес. И все же место ощущалось до странного безопасным, точно сама земля хранила память о тех, кто ушел, и не допускала зла. К вечеру они вышли к холму. Он поднимался посреди леса, округлый, покрытый изумрудной травой, не тронутой увяданием. Двойное кольцо деревьев венчало его вершину: внешнее — безлистые деревья с белоснежной гладкой корой, ветви которых, тонкие, точно кружево, тянулись к небу; внутреннее — гигантские мэллорны, могучие, серебристо-серые, с золотой листвой, шуршащей даже в безветрии. Склоны холма пестрели цветами, серебристыми, как зимние звезды, и синими, точно крохотные омуты, в которых отражалось небо. Над холмом, в бездонной голубизне, сияло закатное солнце, и лучи его, пробиваясь сквозь листву мэллорнов, ложились на траву золотыми пятнами. Это место казалось единственным неизменным во всем лесу. Старик подошел к подножию холма и остановился, глядя вверх. — Здесь даже в самые суровые зимы не увядают эльдарские всегдаживые цветы, — сказал он тихо. — И шелестит о прошлом вечнозеленая трава. Араторн медленно поднялся на холм. Он шел, не оглядываясь, и, когда достиг вершины, остановился у двойного кольца деревьев. Долго стоял молча, потом повернулся к остальным. — Вы говорите, магия ушла, — голос его был глух. — Эльфы ушли, истари ушли. Вот, смотрите, все, что осталось. Он впервые откинул волосы и показал обрезанные ушные раковины, уродливые шрамы, которые прятал столько лет. — Это… и мои уши. Он перевел взгляд на старика. — В былые времена магу взглянуть на разбойников было достаточно, чтобы те бежали. А сейчас ты стучишь посохом и не знаешь, сработает ли. — Он помолчал, глядя на свои руки. — И моя эльфийская кровь спит, не пробуждается даже здесь, на холме, где упокоилась Арвен. — Он сжал кулаки. Старик, сидевший у подножия холма, при этих словах опустил голову и закрыл глаза ладонью, словно от яркого света, хотя солнце уже садилось. Морвен, стоявшая рядом с Барагором, на мгновение коснулась его плеча, а Араторн продолжил: — Мир без магии — это мир, где сильный заберет у слабого. У Гондора больше нет ничего, кроме памяти. Если я могу вернуть хоть часть силы — я обязан, понимаете? Впервые принц говорил с ними так откровенно. Барагор кашлянул. — Давайте заночуем здесь, — сказал он просто. — Тут тихо и спокойно. Будет нам передышка перед оставшейся дорогой. Он опустился на траву у подножия холма, прислонился спиной к одному из белоснежных деревьев и осмотрелся. Вокруг был мир, каким он, возможно, и должен быть — простой, ясный, настоящий. Цвета, что он видел — белый коры, желтый листвы, зеленый травы, синий цветов — были такими свежими и яркими. Здесь нельзя было летом сожалеть о весне или мечтать зимою о лете — в неизменной жизни этого места прошлое и будущее сливались воедино. Отойди немного — и увидишь запустение леса, но холм и все вокруг него оставались вечнозелеными и вечно прекрасными. Он чувствовал, они все это чувствовали. Словно находились в единой точке — самой древней и самой новой одновременно, и весь мир как будто только зарождался и в то же время был вечен. Морвен отошла чуть в сторону и нарвала серебристых цветов. Села на траву, расплела свою корону-косу, вплела цветы в волосы и снова скрутила их на затылке. Барагор смотрел, как она это делает, и думал, что сейчас она похожа на кого-то из древних сказаний — лесная дева, что осталась в мире людей. Он облокотился о ствол и улегся в мягкой траве. Здесь не надо было ничего рвать и стелить — земля сама принимала, как родного. Араторн лежал на склоне холма, откинувшись на спину, и глядел в небо сквозь золотую листву мэллорнов. Голос его дрогнул, когда он сказал: — Останемся здесь на ночь. Хорошо, что пришли. Просто отдохнем, не надо жечь костров, ничего не надо… Он закрыл лицо руками, и Барагор подумал, что принц хочет заплакать. Он промолчал и отвернулся, давая человеку право на эту минуту наедине с собой. Старик сидел чуть поодаль, опираясь на посох, и смотрел на них всех с какой-то мечтательной, печальной улыбкой. Вскоре они улеглись на траве у холма. Никто не выставил караула, даже не подумали об этом по неведомой причине. Сон пришел быстро и был глубок, без сновидений, как будто сама земля баюкала их. — Эй. Дыхание щекотало ухо. Барагор открыл глаза и в лунном свете увидел Морвен, склонившуюся над ним. Она прижала палец к губам и шепнула: — Вставай, покажу кое-что. Он поднялся, бесшумно следуя за ней. Они подошли к центральному мэллорну, самому могучему из всех, и она, ухватившись за нижние ветви, ловко полезла вверх, махнув рукой — давай. Барагор оперся о ствол и удивился: под пальцами словно пульсировала жизнь, теплая, дремотная, и когда он полез следом, ему казалось, что дерево помогает ему, направляет ветви под ноги. Он забрался выше и понял, что она хотела показать. Наверху, в развилке могучих ветвей, сохранился настил — широкие доски, когда-то служившие эльфам смотровой площадкой для стражи. Отсюда открывался вид на восток: Золотой Лес, проступающий сквозь дымку, смешавшийся с обычными деревьями, но все еще прекрасный. Настил был узок, и они стояли впритык друг к другу. Он повернул голову и в стороне от пути, которым они шли, увидел странные отблески — словно серебристые крыши блестели в лунном свете, или, может, это были кроны деревьев. — Я думаю, это развалины их города, — прошептала Морвен, прижимаясь к нему, и горячее дыхание коснулось его уха. — Карас Галадона. Мы обошли тот холм, помнишь? — Да, — ответил Барагор, коснувшись губами мочки уха и проводя рукой ей по спине. Ладонь чувствовала каждый позвонок, тепло ее крепкого тела. — А где Мория? — спросил он. Она махнула рукой в сторону гор, чьи вершины смутно угадывались на горизонте. — Там, нам недолго идти осталось. Он лишь мельком глянул туда, куда она указывала, и снова вернулся к ней. Глаза Морвен блестели в темноте, отражая звезды. — Ты когда-нибудь делал это на дереве? — улыбнулась она, прижимаясь к нему еще сильнее. — На таком дереве? И, не дожидаясь ответа, жадно поцеловала. Он вжался ее в широкий ствол мэллорна, кора казалась шершавой, как наждак. Пальцы Морвен скользнули по его коже, провели по животу. Она помогала раздеться, нетерпеливая, как и он сам. Одежда полетела вниз, и прохладный ночной воздух коснулся спины Барагора. Он стянул с нее рубашку, под которой ничего не было. Груди ее в лунном свете казались тяжелее, чем были, а соски темными и твердыми, как сочные ягоды. Барагор наклонился и втянул один в рот, и она вцепилась ему в волосы, тихо застонав. . Он грубо стянул с нее штаны, Морвен не возражала, наоборот, выгнулась ему навстречу, помогая освободить бедра. — Смотри на меня, — прошептал он, входя в нее сначала сдерживаясь, потом глубже, чувствуя, как она сжимается от нетерпения. Морвен закусила губу, сдерживась. Затем он резко вошел на всю длину, и она тихо застонала ему в рот, ее ногти впились ему в спину, а бедра сами задвигались в такт, призывая его действовать еще быстрее и жестче. И он подчинился ее призыву, ни о чем не думая, сжимая пальцами ее бедра, а она постанывала еле слышно, чтобы не разбудить спящих внизу. Звезды отражались в ее распахнутых глазах, и он видел в них все небо сразу. Он замедлился, когда она была уже на грани, и Морвен сжала его мышцами, будто удерживая. — Не останавливайся, — простонала она. — Я хочу тебя внутри. Он двинулся еще раз, еще, и почувствовал, как ее тело свело судорогой. Морвен прикусила его плечо, чтобы заглушить стон, ноги ее задрожали, и только тогда отпустил себя, толкаясь глубоко и замирая внутри на последний, долгий миг. Когда все закончилось, он перевел дух и провел ладонью по ее щеке, убирая влажную прядь. — Ты сама как эльф, — сказал он тихо. — С этими цветами в волосах. Он почувствовал, как к ней возвращается привычная колючесть, но она лишь пробормотала: — А ты романтик! И поцеловала его, прикусив губу, прежде чем отстраниться. Они стали одеваться, и выяснилось, что его одежда недалеко, а вот ее рубашка слетела с настила и повисла на ветвях ниже. Морвен тихо засмеялась и шепнула: — Ты ее снимал — ты и доставай! Она ловко спустилась на пару ветвей и замерла там, тихо хихикая, наблюдая, как он корячится, пытаясь дотянуться до рубашки. Барагор чертыхался вполголоса, цеплялся за ветви, но все же справился. Когда он протянул ей рубаху, то проворчал: — Староват я уже для таких выходок. Морвен фыркнула, натягивая одежду. — Да ладно, было неплохо! И легко, по-кошачьи, спустилась вниз. Он полез следом, чуть замешкавшись — все же ее изящества и гибкости ему не хватало. Когда он спустился к подножию холма, она уже лежала на своем месте, завернувшись в плащ, и тихо посапывала, будто все, что было наверху, привиделось ему во сне. Барагор постоял, глядя на нее, потом лег на свою траву и долго смотрел в небо сквозь золотую листву мэллорнов, пока сон не сомкнул его веки.