Душа с пистолетом

***

Я тебя не забуду, буду хоть умирать

Я тебя не забуду. Кстати, как тебя звать?

Знаешь, дастиш-фантастиш возле берегов рек

Знаешь, дастиш-фантастиш, милый мой человек

«Дастиш-фантастиш» – Znaki

             К шрамам относиться проще, если считаешь, что они кирпичик за кирпичиком выкладываются в дорогу к новой версии тебя самого. Тогда никакие рубцы, швы, ссадины не страшны. Они становятся необходимым элементом, без которого невозможен личностный рост. Это не тело разрушается, это не его по кусочкам собирают врачи, это не оно болит во время мучительно тянущейся реабилитации. Нет-нет, это просто прокладывается дорога к иной версии личности. Эдакий обряд инициации, который повторяется время от времени, пусть уже и не полноценно.              Марк Маркес считает, что прошёл обряд инициации в Малайзии в две тысячи пятнадцатом. По сути шрамов с того Гран-при не осталось, их почти не видно, какое-что время приходилось выворачиваться с фонариком во рту, чтобы рассмотреть блеклые белёсые следы. А потом Марк бросил это занятие. Не важно, насколько шрамы видны, главное – помнить о них.              Марк помнит о каждом шраме, некоторыми даже гордится, веря, что они способствовали перерасти себя из прошлого. Ту свою версию он не то, чтобы ненавидит, скорее просто недолюбливает, испытывая скользкое отвращение, какое обычно возникает при виде откровенного идиота, намеренно прыгающего в раскрытый медвежий капкан. Вроде и нельзя винить прошлого себя за ошибки, приведшие к шрамам, но не получается контролировать внутреннее раздражение. Поскольку падений было много, каждое заканчивалось новыми шрамами, Марк терпеть не может все свои предыдущие версии, пусть и некоторые мало чем отличаются от него нынешнего.              Но все объединяет одна черты – осознанный мазохизм.              Не настолько явный и опасный, чтобы перетечь в хлюпающие в луже сожалений последствия, но достаточный для некой разрядки. Удобно держать при себе нечто такое, что способно отрезвить и пощёчиной напомнить о самых уязвимых местах. Это помогает не зазнаться, вспомнить о капле осторожности и не лезть к чёрту на рожон лишний раз. Но тяжело удержаться, когда этот «чёрт» прямо-таки манит.              Марку повезло обладать достаточной силой воли, не дающей вестись на очередные медовые речи. По правде говоря, те не такие уж и медовые, скорее неловкие и отдающие отчаянием, но последнее и можно приравнять к блаженству. Конечно, редко когда услышишь самого гордого и невыносимого человека, косвенно умоляющим поговорить дольше пяти минут и не только на нейтральные темы. Ему хочется эмоций, а Марку – вкусить чужой уязвимости.              Ему и делать ничего не нужно, чтобы оставаться для Валентино интересным, тем самым лакомым кусочком, лежащим за пределами клетки, через прутья которой протискивается только голова. Но никто не обещал, что Валентино получит желаемое, Марк никогда не говорит то, чего не сможет предоставить. Позиция удобная, особенно в случае с человеком, любящим попрекать других их же словами. Но теперь Валентино оказывается безоружен.              И снова Марк формально ничего не делал, пусть и Алекс считает иначе. Он рассказывает про эксперимент с собаками (вычитал в какой-то художественной книжке). Суть в том, что собака держится на воде дольше, если однажды её спасли, поскольку будет и дальше ждать помощи. Алекс говорит, что Марк становится для Валентино теми самыми спасительными руками. А отрицать это хочется не особо-то и сильно. По сути, Марк и придерживается этой стратегии: он не игнорирует полноценно, но и не позволяет запалу интереса Валентино спасть.              Тот продолжает маячить рядом прилипчивой собачонкой, пытаясь найти встречи лицом к лицу, а Марк осознанно делает всё, чтобы не оставаться в одиночку, вынуждая Валентино либо прекратить «поиски», либо подойти, когда рядом люди. Последнего он не сделает никогда: гордость не позволит. Зато потом Марк удосужится ответить на сообщения. Может быть, даже больше, чем на одно. Скажем, на два и даже несколькими предложениями.              Нужно подогревать чуждую надежду, но по-прежнему не обещать спасать.              Алекс считает, что стоит просто заблокировать и оборвать всё или перед этим честно поговорить по душам. Может быть, он и прав, но Марк не наигрался. Какая-то его часть, отказывающаяся подчиняться многочисленным обрядам инициации, продолжает цепляться за Валентино и желание причинить ему боль даже ценой своей.              Говорить с ним невыносимо тяжело и приятно.              В основном приятно, когда Марк чувствует, что это он «ведёт» диалог, загоняя Валентино в некомфортные для него рамки. Например, темой боли. Удивительно, как абсолютный садист вроде Валентино умудряется нести в себе высокий уровень эмпатии, вынуждающий его особенно ярко представлять боль от чужих ран. А Марк и рад пользоваться, снова и снова расписывая, как получил очередной шрам и что чувствовал. Наверное, подобное могло бы вгонять в сплин, если бы не удавалось разглядеть в боли некое перерождение и новый опыт.              Валентино этого не понимает. Однажды Марк оказался слишком слаб и, позорно поддавшись соблазну, вывалил всё, что думает о своих шрамах. Язык легко отталкивался от заборчика зубов, иногда «перепрыгивая» его или, наоборот, стукаясь о «стенки». Голова не успевала думать, а из глотки всё продолжали и продолжали вырываться слова о важности каждого падения о том, что оно даёт и о прочем. Взгляд у Валентино был странным, не насмешливым, а просто странным. Будто он действительно пытался понять, но не мог: мыслил слишком иначе. Валентино из прошлого обязательно бы посмеялся, посоветовал бы не забивать голову ерундой, а этот просто неловко улыбнулся, пожав плечами и бросив: «У каждого свой способ сходить с ума».              Тогда стало тошно.              Не потому, что Валентино не понял, а потому что его непонимание внезапно понравилось, разбудив в Марке ту часть, которую он бы предпочёл выжечь из себя. За неё стыдно. Но не за тягу к Валентино, не за наивную преданность, не за безграничное желание быть рядом, а за то, насколько глупой она была, пытаясь противиться планам самой жизни.              У той были свои решения, на которые Марк по неопытности надеялся повлиять, от того и обжигался, расшибал колени в кровь, пытаясь достучаться до небес и раз за разом терпя унизительное поражение, вгоняющее в тоску.              Теперь Марк умнее: он не противится потоку жизни.              Он не верит, что в его силах изменить что-то глобальное, в частности мышление другого человека. То, что Валентино стал чуть терпимее – результат его собственных трудом и чувств, а не какого-либо вмешательства Марка. Он в любом случае не планирует придавать анализу чужие решения, как и влиять на них. Марк просто выбирает не писать первым.              Поэтому он не поздравляет Валентино с днём рождения ни в «нули», ни утром, ни вечером, полностью занимаясь подготовкой своего праздника. Шестнадцатое февраля примечательно лишь тем, что телефон в руки брать опасно: едва ли не отовсюду новости о дне рождении «самого Валентино Росси». Марк знает об этом и без лишних напоминаний. В далёкие, незрелые годы он строчил длиннющие поздравления и старался отправить их самым первым. Дата плотно въелась на подкорку мозга и вряд ли уже когда-либо сотрётся. Наверное, при смерти Марк вспомнит, что значило для него шестнадцатое февраля, но сейчас он вяло проверяет список приглашённых гостей на свой день. Видеть обилие людей не хочется, как и шумного торжества. Внимания хватает и без того, а тишины даже сейчас нет: болезненная пульсация в висках отдаётся противным шёпотом, требующим прекратить мучить себя и нормально поздравить Валентино хотя бы коротким сообщением.              Но Марк себя отдёргивает.              Он готов перетерпеть боль, если потом от этого Валентино будет больнее и он сделается ещё более зависимым и жалким.              Ради достижения цели себя не жалко.              Марк вычёркивает имя из списка и думает, что был бы не против встретить семнадцатое февраля в доме родителей вместе с ними и младшим братом. Слишком тихо. То есть так, как бы не понравилось Валентино, но в его проблемах и мыслях Марк не виноват. Он любит свою семью, потому думает, что побыть снова чьим-то сыном намного приятнее, чем вечно вспоминать, что для половины мира ты остаёшься «маленьким ебучим ублюдком».              Да и Валентино получает то, что заслужил – «маленького ебучего ублюдка». Марк просто отражает его слова, поэтому, набирая номер родителей, игнорирует многочисленные уведомления, в том числе и те, которые исходят от Валентино.              Он король этого дня, но не для Марка.              Тот старается не думать о том, что по-хорошему должен был отправить какой-нибудь подарок хотя бы из-за того, что благодаря Валентино произошёл самый важный и болезненный обряд инициации. За это можно было бы и расцеловать, но пусть кое-кто продолжает думать о том, что значит меньше, чем есть на самом деле.              Но ночью, когда до семнадцатого февраля остаётся буквально минута, Марк становится теми самыми руками, не дающими собаке утонуть, и пишет короткое: «с днём рождения.».              А через минуту приходит ответ: «Тебя тоже».              И снова старые шрамы Марка болят, пульсируя и напоминая, что повзрослел он не полностью.