анархия

Чуя спускался с маяка быстрыми, злыми шагами, и эхо его шагов металось в бетонном колодце, как пойманная птица. Он злился — не на Дазая, хотя этот несносный тип с его шуточками о росте давал для злости достаточно поводов. Он злился на себя. На то, что позволил себе расслабиться. На то, что сболтнул лишнего. На то, что вообще пришёл на этот чёртов маяк, вместо того чтобы тихо наблюдать издалека, как делал всегда. Но наблюдать издалека больше не получалось. Всё изменилось. Изменилось в тот момент, когда он увидел фотографии Сасаки в утренней газете — и узнал почерк. Чуя вышел на пирс и остановился, подставляя лицо ветру. Тот пах солью, мазутом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, как запах разложения. Он закрыл глаза и позволил памяти сделать то, чего избегал уже много лет — вернуться. Туда, в начало. Тьма. Боль. Чужие руки на горле, чужие зубы на шее. Он был молод, так молод, что теперь, спустя века, не мог вспомнить собственного лица в зеркале той эпохи. Он был солдатом? Торговцем? Сыном кого-то? Пустота. Всё стёрлось, осталась только боль и голос — глубокий, бархатный, произносящий слова, похожие на молитву или проклятие. «Ты будешь жить вечно, мой милый. Ты будешь моим величайшим творением. И однажды ты вернёшься ко мне». Чуя открыл глаза. Воспоминания всё ещё жгли, даже спустя четыреста лет. Его создатель — тот, кто обратил его против воли, кто выпил его человеческую жизнь и наполнил его вены бессмертием — был единственным существом в мире, которого Чуя по-настоящему ненавидел. И единственным, кого он по-настоящему боялся. Он считал, что создатель мёртв. Давно. Обратился в прах где-то в семнадцатом веке, сгинул в огне инквизиции или пал от рук собственных сородичей. Чуя не проверял — ему было достаточно верить, что монстр, подаривший ему вечность, больше не ходит по земле. Но теперь... Теперь он видел тело Сасаки. Аккуратные ранки. Полное обескровливание. Отсутствие борьбы. И главное — этот странный, почти невидимый глазу ритм, с которым проколы были сделаны. В точности такой же, как тогда. Как у тех жертв в Киото. Как у тех, что он видел ещё раньше, в Европе, когда преследовал создателя по пятам, надеясь отомстить и боясь быть найденным. Это не могло быть совпадением. Слишком специфический почерк. Чуя достал новую сигарету и закурил, глядя на чёрную воду залива. Мысли крутились в голове, как шестерёнки в старом механизме. Если создатель жив — почему он здесь? Почему в Йокогаме? Почему сейчас? И главное — связаны ли портовые убийства с ним? Чуя склонялся к мысли, что нет. Портовые жертвы были убиты грубо, неряшливо, с излишней жестокостью. Его создатель никогда не был неряшлив. Наоборот — он был болезненно аккуратен, почти педантичен, и каждая его жертва выглядела как произведение искусства. Как Сасаки. А это значило, что в городе орудует не один хищник. И если создатель действительно здесь, он явно не одобряет портовые убийства. Возможно, он даже зол. Возможно, он ищет того, кто их совершает. Или — возможно — он ищет самого Чую. Чуя глубоко затянулся. Дым обжёг лёгкие, но ему было плевать. Он привык к боли. Он прожил с ней четыре века. «Ты будешь моим величайшим творением. И однажды ты вернёшься ко мне». Он не вернулся. Он сбежал. Сбежал, как только понял, чем стал, — сбежал, убил троих слуг создателя, пересёк границу, скрывался в горах, питался крысами, сходил с ума от голода и одиночества. Но он не вернулся. И создатель — насколько он знал — не стал его искать. Возможно, теперь стал. Чуя отбросил окурок и посмотрел на восток. Там, за горизонтом, небо уже начинало светлеть — серым, неохотным предрассветным светом. Пора было уходить. Солнце не убивало его — ещё один миф, — но делало слабее, медленнее, уязвимее. А быть уязвимым сейчас он не мог себе позволить. Он двинулся в сторону города, обходя лужи и ржавые контейнеры. Порт спал. Йокогама спала. И только где-то в темноте, возможно, не спал его создатель — древний, как само время, и такой же равнодушный. К утру Чуя принял решение. --- Ресторан «Le Prunier Rouge» располагался в тихом квартале Яматэ, вдали от шумных улиц и туристических толп. Это было заведение старой школы — приглушённый свет, тёмное дерево, бархатные портьеры и официанты в белых перчатках. Попасть сюда с улицы было невозможно: бронь растягивалась на месяцы вперёд, а постоянные гости предпочитали не афишировать свои визиты. Здесь обедали политики, бизнесмены и те, кто предпочитал, чтобы их лица не мелькали в утренних газетах. Хозяйка заведения, Озаки Коё, лично встречала каждого гостя. Высокая, статная, с безупречной причёской и неизменным красным веером в тонких пальцах, она была похожа на гейшу эпохи Эдо, каким-то чудом перенёсшуюся в двадцать первый век. Мало кто знал, что сходство это было неслучайным. Ещё меньше людей знало, что Коё была едва ли не ровесницей Чуи, хоть и не вампиром — просто женщиной, чья семья веками хранила тайны, которые не следовало знать посторонним. Чуя вошёл через служебный вход незадолго до открытия. Он не стал предупреждать о визите — Коё всё равно почувствовала бы его раньше, чем он переступил порог. Так и вышло: она ждала его в маленькой гостиной на втором этаже, куда не ступала нога обычных посетителей. — Чуя, — произнесла она, и её голос, низкий и мелодичный, наполнил комнату, как аромат дорогих духов. — Ты не появлялся у меня два года. Я уж думала, ты покинул город. — Я не покидаю города, — ответил Чуя, опускаясь в кресло напротив. — Просто не было повода. — А теперь появился? — Коё чуть приподняла бровь. Она сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, и её красный веер лежал рядом, на маленьком лакированном столике. — Появился, — подтвердил Чуя. — Ты слышала об убийствах в порту? — Слышала. — Она кивнула. — И о женщине в Каннае тоже. Сасаки, кажется. Полиция молчит, но у меня свои источники. Газетчики, знаешь ли, любят поболтать за бокалом хорошего вина. — Мне нужно знать, кто это делает. Коё посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она знала, кто он. Знала с самого начала — с тех пор, как Чуя помог её прапрадеду избежать разорения три века назад. Тогда он просто проходил мимо, молодой и одинокий, и вмешался в чужую историю просто потому, что ему было скучно. С тех пор семья Озаки считала себя его должниками — и Чуя изредка пользовался этим долгом, когда нуждался в информации. — Ты думаешь, это кто-то из твоих? — спросила она прямо. — Не знаю, — ответил Чуя честно. — В том-то и дело. Портовые жертвы — грубая работа. Неопытная. Или нарочито небрежная. А Сасаки... Сасаки — другое. Там почерк, который я знаю. И он мне не нравится. Коё взяла веер и раскрыла его — медленно, плавно, как лепесток распускающегося цветка. Это был её привычный жест, означавший, что она перешла в режим обдумывания. — Ты хочешь, чтобы я поспрашивала, — сказала она утвердительно. — Ты знаешь всех в этом городе. Тех, кто приходит в твой ресторан. Тех, кто приезжает и уезжает. Если кто-то... чужой... появился в Йокогаме в последние месяцы, ты должна об этом знать. — Возможно, — согласилась она. — Но ты должен понимать: если тот, кого ты ищешь, действительно тот, о ком я думаю, он может быть осторожнее меня. Осторожнее всех нас. Чуя напрягся. — Ты знаешь, о ком я говорю? — Я предполагаю. — Коё сложила веер и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты никогда не рассказывал мне, кто тебя создал. Но я не дура, Чуя. Я помню те истории, которые моя семья передавала из поколения в поколение. Я помню легенды о рыжеволосом воине, который помог моему предку и исчез в ночи, не состарившись ни на день. И я помню другие легенды — о том, кто его создал. О том, кого называли... — Не надо, — резко оборвал Чуя. — Не произноси. Коё замолчала. В её глазах промелькнуло понимание — и сочувствие, которое она, как всегда, поспешила спрятать за маской светской любезности. — Хорошо, — сказала она мягче. — Я не буду произносить. Но я спрошу: ты действительно думаешь, что это он? — Я не знаю, — повторил Чуя. — Я думал, он обратился в прах столетия назад. Я надеялся на это. Но почерк... — Он замолчал, подбирая слова. — У него была особая манера. Особая аккуратность. Он не просто убивал — он создавал картины. И тело этой женщины, Сасаки, выглядело так, будто он приложил к нему руку. — Или кто-то, кого он научил, — предположила Коё. — Или так, — согласился Чуя. — Но я должен знать точно. Коё встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Утренний свет уже заливал мостовые, и в нём кружилась пыль, потревоженная первыми прохожими. Где-то вдалеке звонил трамвай. — Я поспрашиваю, — сказала она наконец. — У меня есть связи среди тех, кто... скажем так, не совсем люди. Если кто-то из приезжих хищников поселился в городе, я узнаю. Но, Чуя, — она повернулась и посмотрела на него с тревогой, которую больше не скрывала, — если это действительно он, тебе не справиться в одиночку. Даже тебе. — Я знаю, — тихо ответил Чуя. — У меня есть... союзник. Коё приподняла бровь. — Человек? — Да. — Чуя усмехнулся краем губ. — Представь себе. Самый раздражающий человек в Йокогаме. Он консультирует полицию, спит с собственной галлюцинацией и считает меня низкорослым. Коё моргнула. Потом её губы дрогнули в улыбке — впервые за весь разговор. — Он, должно быть, исключительный, — сказала она. — Исключительно бесит, — буркнул Чуя, но в его голосе не было злости. — Но да, он необычный. Возможно, единственный, кто сможет понять. — Понимание — это редкий дар, — заметила Коё. — Особенно для таких, как мы. Она подошла к нему, и её веер легко коснулся его плеча — жест, который заменял ей объятия. — Я дам знать, когда что-то узнаю, — сказала она. — А ты будь осторожен. Если он действительно вернулся... он будет искать тебя. Ты — его незаконченное дело. — Я знаю. — Чуя поднялся. — Спасибо, Коё. — Не благодари. Ты спас мою семью от разорения триста лет назад. Я думаю, одна услуга за информацию — не такая уж высокая цена. Чуя кивнул и направился к двери. У выхода он задержался. — Коё, — сказал он, не оборачиваясь. — Если со мной что-то случится... скажи этому человеку, Дазаю, чтобы он не лез в это дело. Пусть лучше топит своё горе в виски. У него это хорошо получается. — Скажу, — пообещала Коё. — Но надеюсь, не придётся. Чуя вышел на улицу. Утреннее солнце ударило по глазам — не смертельно, но болезненно, как всегда. Он прищурился, надвинул шляпу пониже и зашагал прочь от ресторана. Теперь у него было два пути. Первый — ждать новостей от Коё и продолжать наблюдение за Дазаем, который, без сомнения, уже рылся в полицейских архивах. Второй — начать собственное расследование, пройтись по местам, которые он избегал много лет, и проверить, не оставил ли создатель других следов. Чуя выбрал второй. Потому что ждать он не умел. И потому что страх, который он гнал от себя четыре столетия, наконец настиг его — и теперь требовал действий. Где-то в кармане его пальто завибрировал телефон. Он достал его и взглянул на экран. Сообщение от Дазая: «Я нашёл кое-что связывающее Сасаки и двух портовых жертв. Все они заходили в один и тот же бар за два дня до смерти. «La Nuit». Знаешь такой?» Чуя замер. «La Nuit» он знал. Более того — он знал, кому принадлежит это заведение. Он быстро набрал ответ: «Знаю. Не ходи туда один. Встретимся вечером». Телефон снова завибрировал — на этот раз от Коё. Короткое сообщение: «Кое-кто видел незнакомца в порту за день до первого убийства. Высокий, тёмные волосы, дорогое пальто. Иностранец или европеец. Спрашивал дорогу к старому кладбищу». Чуя почувствовал, как холод пробежал по спине. Описание подходило. Слишком хорошо подходило. Он спрятал телефон и ускорил шаг. Время догадок заканчивалось. Начиналось время действий.