Blooming Albino Boy

— Люциус, уведи Драко в покои! Надо вызвать колдомедика! Суетящаяся Нарцисса в считанные секунды подхватила белокурого младенца на руки, раньше, чем тот успел снова потереть глаза. Мальчик жалобно всхлипнул и, прячась от света, уткнулся лицом ей в шею. Люциус подпирал спиной каменную арку мэнора, глядя на эту картину, и хмурился. Он уже давно заметил, что с Драко что-то не так. Малыш был красивым ребёнком. Его кожа напоминала алебастр; не просто бледная, а, казалось, лишённая всякого цвета, сотканная молочным лунным светом. Сквозь тонкие запястья просвечивали голубоватые жилки. Кучерявые волосы, только-только начавшие отрастать, были белыми. Не светлыми, не платиновыми, как у самого Люциуса, — белыми, подобно первому ослепительно-чистому снегу. Такими же были ресницы. Длинные, почти невидимые на лице, они отбрасывали едва видимую тень на щёки. Брови казались нарисованными тончайшими мазками серебра, а глаза... Глаза были самыми необычайными. Иногда Нарциссе чудилось, что и в них вовсе нет цвета — лишь прозрачность, холодный блеск и отражение окружающего мира. Но порой, когда солнечный луч падал под определённым углом, в глубине радужки вспыхивал странный розовато-красный отблеск, словно сквозь неё просвечивал свет живого сердца, кровь. Зрелище одновременно завораживало и тревожило. Глаза Драко никогда не выглядели одинаково дважды. Они постоянно менялись вместе со светом вокруг него. Радужка отливала серебром и холодной голубизной, но стоило солнцу стать ярче, как под этой прозрачной светлотой проступали тонкие алые тени кровеносных сосудов, скрытых там, где у остальных людей цвет был плотным и насыщенным. При ярком свете зрачки сужались до тонких чёрных нитей, а сами глаза начинали поблёскивать красноватыми искрами, и тогда взгляд становился особенно чýдным — хрупким, призрачным, будто не вполне принадлежащим живому ребёнку. Красота Драко была странной, но Нарцисса в своей особенной материнской уверенности, которую не поколебать, всегда считала всё, что есть в её сыне, безоговорочно прекрасным. Но сейчас ей было не до красоты. Когда Драко смотрел на родителей, в его глазах плескалось обычное младенческое любопытство. Но стоило солнечному лучу коснуться лица, как взгляд тут же мутнел от боли. Веки начинали дрожать, ресницы часто-часто взмахивали, а глаза наполнялись слезами. Он жмурился, отворачивался и прятал лицо в материнском платье, словно сам свет причинял ему страдание. Капризничал и тянулся к тени, инстинктивно ища спасение. Поначалу это казалось просто необычным — редкой прихотью природы или магии, всяк оно бывает. Целители пожимали плечами, уверяя, что ребёнок здоров. Однако с каждым месяцем тревога лишь росла. Драко не любил яркий свет. Стоило солнцу коснуться его кожи чуть дольше обычного, как щёки начинали розоветь болезненными пятнами. А сегодня всё оказалось гораздо хуже. Несколько минут назад Нарцисса вынесла сына в сад. День был ясным, без единого облака. Драко смеялся, тянул маленькие ладони к переливающимся в фонтане брызгам, и ничто не предвещало беды. Потом он заплакал. Тихо и растерянно, постепенно переходя в громкое и надрывное рыдание. Когда Нарцисса подхватила сына на руки, на нежной коже уже проступали красные пятна. Прямо на глазах они вздувались прозрачными пузырями, словно ребёнка обожгло раскалённым металлом. Волдыри выступали на щеках, на маленьких пальцах, на открытой шее — везде, куда успели дотянуться солнечные лучи. Именно поэтому сейчас она, не обращая внимания на путающийся под ногами подол, почти бежала по коридору, ведущему в детские покои, крепко и бережно прижимая сына к груди; а склонившийся к камину Люциус, впервые за долгое время утративший привычную невозмутимость, короткими, отрывистыми фразами отдавал распоряжения через каминную сеть. К Малфой-мэнору уже должен был отправиться лучший целитель, которого только можно было найти за деньги, влияние и древность рода. Драко захныкал сильнее; его глаза заслезились. Он жмурился так отчаянно, что создавалось впечатление, будто даже приглушённый свет мэнора причинял ему боль. — Тише, мой хороший, — нервно прошептала Нарцисса, аккуратно укладывая ребёнка в постель и ласково проводя нежной рукой по мягким белоснежным кудрям. Ей хотелось прижаться губами к его лбу, оставить успокаивающие поцелуи на его маленьком лице, ладошках, расцеловать горячие щёки, утешить привычной материнской лаской. Но едва её ладонь коснулась его лба, она почувствовала сухой, обжигающий жар, какого не бывает от простой простуды. Кожа на щеках и тонких ручках местами уже начинала сходить тонкими прозрачными лоскутами, обнажая под собой мокрое, воспалённое розовое. У малыша поднялась температура, его кожа горела, и Нарцисса убрала руку, не решалась лишний раз касаться воспалённых участков, идти на риск — боялась сделать больнее, боялась, что от одного прикосновения станет хуже. Драко всхлипывал ещё несколько минут, а затем усталость взяла своё. Он затих, лишь изредка вздрагивая в поверхностном, тревожно-болезненном сне. Люциус стоял возле окна. Со стороны могло показаться, что он совершенно спокоен, — однако пальцы, сжимавшие трость, побелели от напряжения. Полчаса ожидания растянулись практически в вечность. Когда в камине наконец вспыхнуло зелёное пламя, Нарцисса вскочила на ноги раньше, чем колдомедик успел из него выйти. Пожилой волшебник с аккуратной серебряной бородой быстро оценил обстановку. Он не стал тратить время на любезности, лишь коротко кивнул хозяевам и поставил возле кровати потёртый саквояж. — Покажите мне ребёнка. Драко уже проснулся. Заметив незнакомца, он тут же замолчал и уставился на него широко раскрытыми глазами. Любопытство на мгновение пересилило даже дискомфорт. Колдомедик присел на приготовленную табуретку. Драко немедленно протянул к нему обе ладошки. — Рад знакомству, молодой человек. — Целитель улыбнулся и торжественно пожал сначала одну крохотную руку, затем вторую. Драко внимательно изучил его бороду, моргнул и, к облегчению родителей, окончательно успокоился. Осмотр длился недолго. Колдомедик осторожно коснулся подбородка мальчика и повернул его лицо к свету. Проверил реакцию глаз, несколько раз попросив проследить взглядом за кончиком палочки. Затем внимательно осмотрел воспалённую кожу на щеках и руках. Драко терпеливо сидел у Нарциссы на коленях, лишь иногда недовольно морща нос. — Когда вы впервые заметили чувствительность к свету? — Практически сразу после рождения, — спешно доложила Нарцисса. — А ожоги? — Сегодня впервые настолько сильные. Колдомедик задумчиво кивнул. Он задал ещё несколько вопросов, после чего достал из саквояжа тонкую линзу и долго изучал глаза ребёнка. Наконец волшебник закончил осмотр, самому себе кивнув. В комнате стало удивительно тихо. Даже Драко перестал возиться с пуговицей на материнском рукаве. — У вашего сына альбинизм. Несколько секунд никто не произносил ни звука. Нарцисса нахмурилась. Слово было ей знакомо, однако она никак не могла вспомнить, где именно слышала его прежде. Напрягшийся Люциус нарушил молчание первым: — Насколько это серьёзно? Колдомедик сложил руки на набалдашнике трости. — Не смертельно, если именно это Вы хотите знать, мистер Малфой. Ваш сын здоров. Его сердце, магия, развитие — всё соответствует возрасту. Однако организм вырабатывает крайне мало меланина. — Меланина? — Пигмента, который защищает кожу и глаза от солнечного света. Именно поэтому волосы мальчика настолько белые. Именно поэтому его кожа обгорает. И именно поэтому свет причиняет ему боль. Нарцисса посмотрела на сына. Драко сидел у неё на руках и увлечённо пытался поймать собственные пальцы. Такой маленький. Такой беззащитный. — Это можно вылечить? — тихо спросила она, тая напряжённую, теплящуюся надежду, но не слишком рассчитывающая на положительный ответ. Колдомедик помедлил. — Нет, — подтвердил её дурное предчувствие он, — Но это не клеймо и не приговор. Врождённая особенность, с которой более чем можно жить. Нарцисса провела рукой сыну по волосам. Доктор перевёл взгляд с одного родителя на другого. — Вы оба являетесь носителями этого гена. Нарцисса опустила глаза. Несколько секунд она молчала, перебирая в памяти давно забытые лица. Её тонкие пальцы поднялись к собственным волосам и осторожно поймали несколько белоснежных прядей среди густых чёрных локонов. Маленькая странность, сопровождавшая её с детства. Она медленно пропустила прядь между пальцами. — Понимаю, — задумчиво отозвалась Нарцисса, переводя взгляд и на вечно бледного, как мел, мужа, бегая глазами по его длинной светлой шевелюре. Люциус вновь нахмурился. — Вы хотите сказать, что это наследственное? — Да. Крайне редкое сочетание, но не невозможное. По отдельности этот ген никак себя не проявляет. Однако ваш сын унаследовал его от вас обоих. В комнате вновь повисла тишина. Колдомедик продолжил, смягчив тон: — Мальчик будет особенно чувствителен к солнечному свету. Ему потребуется постоянная защита кожи. Следует избегать длительного пребывания под открытым небом в ясные дни. Кроме того, весьма вероятно, что со временем проявятся проблемы со зрением, — перечислял он, записывая все противопоказания на пергамент. — Насколько серьёзные? — продолжил свой односложный допрос Люциус. — Пока рано судить. Возможно, лишь повышенная чувствительность к свету. Возможно, зрение окажется ослабленным. За этим придётся наблюдать. Колдомедик на мгновение задумался, затем вновь поднял палочку и заставил кончик засветиться мягким голубоватым светом. — Драко, посмотри сюда. Мальчик послушно поднял голову. Взгляд мужчины сразу стал внимательнее. Он медленно переместил огонёк вправо, затем влево. Светлые глаза ребёнка следовали за ним, однако не совсем так, как должны были — зрачки почти незаметно подрагивали, совершая быстрые непроизвольные движения. Колдомедик нахмурился. — Я так и думал. — Что такое? — немедленно взволновалась Нарцисса. — Нистагм. Непроизвольное движение глаз. Для него мир никогда не будет таким неподвижным и чётким, как для нас. У детей с альбинизмом это встречается довольно часто. Нарцисса замерла. — Поэтому иногда кажется, будто он не может сфокусировать взгляд? — Именно. Вы замечали это раньше. Это не было вопросом, но Нарцисса медленно кивнула. Она действительно замечала. Столько раз — когда кормила сына, когда держала на руках, когда он пытался рассмотреть её лицо. Иногда Драко смотрел ей прямо в зрачки, но взгляд словно слегка ускользал в сторону. Иногда его глаза чуть-чуть дрожали, особенно когда он пытался разглядеть что-нибудь новое или яркое. До сегодняшнего дня она убеждала себя, что ей просто кажется. Люциус перевёл взгляд на сына. Драко уже сидел на ковре возле саквояжа колдомедика и с предельной сосредоточенностью пытался развязать шнурки. Маленькие пальцы путались, узел не поддавался, но он не собирался сдаваться. Будто его будущее только что не стало значительно сложнее. В какой-то момент мальчик поднял голову и посмотрел на родителей своими светлыми-пронзительными глазами. Затем широко улыбнулся. Нарцисса почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Колдомедик был прав. Драко останется таким навсегда. Необычным, уязвимым. И бесконечно прекрасным. — Значит, нам придётся приспособиться. — Люциус медленно выдохнул. — Именно так, — подтвердил врач. На мгновение в кабинете снова стало тихо. Секундами спустя Драко всё-таки победил злополучный узел и радостно рассмеялся так, словно только что совершил величайшее достижение в своей жизни.

***

— Первый год в Хогвартсе. Такой важный в твоей жизни. Волнуешься? Драко пожал плечами. Вечер давно вступил в свои права. Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь мягкое синее свечение. Нарцисса называла это время голубым часом. Любимым временем Драко. В это время мир переставал причинять боль. Ему не было нужды щуриться, не нужно было опускать взгляд, отворачиваться от яркого неба или искать спасительную тень под деревьями и арками мэнора. Днём слепящий солнечный свет был повсюду. Он отражался в окнах, скользил по белому камню дорожек, вспыхивал на поверхности фонтанов. Даже сквозь прикрытые веки Драко ощущал его присутствие. Но в это время мир наконец становился его. Днём он принадлежал солнцу — яркому, чужому, безжалостному. А в сумерках возвращался к Драко. Мягкий, тихий, окрашенный в оттенки синего и серебра, не требующий ничего взамен. Сумерки мягко стирали резкие контуры. Небо тонировалось в глубокий морской цвет. Исчезали блики, исчезала слепящая белизна, исчезала необходимость постоянно защищаться от окружающего мира. Можно было рассматривать прожилки на листьях старых буков. Следить за тем, как ветер шевелит высокую траву. Наблюдать за павлинами, неспешно пересекающими сад. Замечать первые звёзды, проступающие в небе одна за другой. В такие минуты Драко понимал, почему люди любят смотреть вокруг. Потому что мир был красивым. Просто большую часть времени он видел эту красоту через боль. В это время Драко мог просто созерцать. Они стояли посреди сада. Неподалёку медленно прогуливались белоснежные павлины-альбиносы. Их оперение серебрилось в полумраке, расшитое алебастровыми нитями. Когда птицы поворачивались, на перьях вспыхивали холодные голубоватые отблески, иногда обнажался волокнистый подшёрсток. Когда-то Люциус привёз их специально для сына. Драко тогда было пять. Он хорошо помнил тот день. Помнил жаркое лето и тяжёлые шторы, которыми приходилось закрывать окна. Помнил бесконечные предупреждения колдомедиков и осторожные взгляды взрослых, которые, они думали, он не замечает. Драко уже тогда понимал, что отличается от других, пусть ещё не до конца осознавал почему. Помнил, как однажды увидел своё отражение в зеркале и долго рассматривал совершенно белые волосы, длинные и пушистые, но почти невидимые ресницы и очень светлые глаза. — Мам, почему я такой? Нарцисса тогда обняла его и сказала что-то ласковое, но ответа Драко не запомнил. Зато запомнил другое. Через несколько недель Люциус привёл его в дальнюю часть сада. Там стоял новый вольер. — Смотри. Драко подошёл ближе. За серебристыми прутьями неспешно ходили птицы. Совершенно белые. Они были абсолютно такого же цвета, как облака, как его собственные волосы. Одна из них раскрыла хвост. Тысячи перьев вспыхнули жемчужным светом. Драко застыл. — Красивые? — тепло спросил Люциус. Мальчик смог лишь завороженно кивнуть. — Видишь? — спросил отец, открывая дверцу вольера, выпуская животных из зачарованного питомника. — Они такие же белоснежные, как и ты. Тогда Драко перевёл взгляд с птиц на свои руки; на тонкие белые пальцы, на ветвящиеся изумрудные венки, на кожу, которая почти светилась на солнце. С тех пор павлины стали частью сада. Частью самого Драко. Некоторых птиц давно уже не было в живых, но их потомки всё ещё неспешно прогуливались по газонам Малфой-мэнора, словно живое напоминание о том дне. Сейчас павлины важно расхаживали по газону, распуская хвосты, их тонкие шеи изгибались с врождённым достоинством древних аристократов. Люциус положил руку сыну на плечо, надёжную и тёплую. — Так что тебя беспокоит? — аккуратно спросил он, выводя большим пальцем незамысловатые траектории по рубашке мальчика. Драко опустил взгляд. Носок его ботинка чертил незримые линии по дорожке. — Пап, что если люди будут дразнить меня из-за этого? Где-то в кустах стрекотало невидимое насекомое. Из дома доносился приглушённый звон посуды. Сад жил своей жизнью, не подозревая, что для Драко сейчас решается что-то очень важное. — Из-за чего именно? — Ну… — Он неопределённо махнул рукой в сторону собственного лица, волос. — Из-за всего. Люциус проникновенно взглянул на сына. — Тогда они идиоты. Драко фыркнул. — Пап. Мужчина перевёл взгляд обратно на птиц. — Что? — невозмутимо уточнил он. — Ты не помогаешь, — Драко парировал без тени обиды, готовый прыснуть. — А я и не пытаюсь помочь. — Люциус слегка приподнял бровь — фирменная малфоевская манера; Драко многого стоило научиться делать это так же. — Я пытаюсь сказать правду. Драко закатил глаза. Один из павлинов распустил хвост, превратившись в огромное белое облако перьев. — Знаешь, сколько людей за моей спиной называли меня высокомерным ублюдком? Драко не удержался от смешка. — Много? — риторический вопрос. — Неприлично много, — усмехнулся, вторя, Люциус, погружаясь в давние школьные воспоминания. — И тебя это не задевало? — Иногда задевало. Это случайное, так легко сорвавшееся с губ отца признание удивило Драко сильнее всего. Папа редко говорил о собственных слабостях. — Но однажды я понял одну вещь. — Отец указал на павлинов. — Посмотри на них. Пернатые продолжали неспешно бродить по газону, незаинтересованные в происходящем разговоре. Белые хвосты мягко покачивались при каждом шаге, тянулись за ними подобно шлейфам, перья ловили слабый свет звёзд и возвращали его обратно серебристым мерцанием. — Как думаешь, волнует ли павлина мнение пролетающей вороны? Драко всё-таки залился чистым смехом. Люциус удовлетворённо кивнул. — Вот именно. Некоторое время они молчали. Небо над поместьем становилось всё темнее. На востоке уже зажигались звёзды. — Люди всегда находят повод для насмешек, — продолжил отец. — Если бы дело было не во внешности, они бы придумали что-нибудь другое. — Но я ведь правда выгляжу странно, — упрямо настаивал Драко. Люциус посмотрел на него снова. Даже сейчас, в синем вечернем свете, кожа того хранила собственное сияние. — Ты выглядишь необычно, — поправил папа, делая ударение на последнем слове. — Это одно и то же. — Нет. — твёрдо пресёк Люциус, качая головой. — Необычное запоминают. Странного избегают. Это разные вещи. Драко нахмурился. Ему хотелось возразить, хотелось сказать, что люди редко замечают разницу. Что он видел, как на него смотрят незнакомцы. Но слова почему-то застряли в горле, испарились, даже не дойдя до рта. Существовал вопрос куда важнее. — Ты никогда не хотел, чтобы я был… другим? — вопрос сорвался шёпотом. Драко почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Он уже жалел, что спросил. Люциус смотрел куда-то вдаль. — Никогда. Ветер качнул ветви старого бука. — Я совершил много решений в жизни, о которых жалею. Но я никогда не жалел о Нарциссе и тебе. Ни единого дня. — Малфой-старший, чья рука всё ещё покоилась на плече Драко, слегка сжал ткань его рубашки. — Если бы мне предложили прожить всё заново, я бы снова выбрал именно тебя. Тяжёлый и болезненный ком внутри Драко начал таять. Все годы сомнений, страхов и невысказанных вопросов оказались не такими важными, как эти несколько слов. В окне второго этажа Нарцисса, с лицом, озарённым тёплой улыбкой, медленно опустила чашку с давно остывшим чаем. Она наблюдала за ними уже несколько минут. За мужем, который наконец учится говорить о любви, за сыном, который учится в неё верить. Некоторое время они молчали. Люциус повернул голову к Драко и неожиданно опустился перед ним на корточки, глядя на сына снизу вверх. Драко невольно улыбнулся — жест был родным и знакомым. Ему ведь уже исполнилось одиннадцать. Через несколько дней он отправится в Хогвартс. Будет жить отдельно от родителей, учиться, заводить друзей, ходить по тем же коридорам, по которым когда-то ходил сам Люциус. Он почти взрослый! И всё же отец по-прежнему иногда смотрел на него так, словно видел сразу все его возрасты одновременно: пятилетнего мальчика, который прятался от солнца за тяжёлыми шторами Малфой-мэнора; семилетнего ребёнка, упрямо пытавшегося читать при свечах книги, слишком сложные для своего возраста; девятилетнего Драко, который однажды взял и расплакался из-за того, что не смог провести на улице столько же времени, сколько другие дети. И нынешнего — высокого, худого, стоящего на пороге новой жизни. Отец всегда садился так, когда собирался сказать что-нибудь важное и убедиться, что Драко его слушает. Люциус коснулся пряди, упавшей сыну на лоб, и отвёл её в сторону. Его пальцы ненадолго задержались в белоснежных волосах. — В темноте всё самое светлое начинает сиять сильнее. Люциус запрокинул голову. Небо над ними окончательно потемнело. Среди бесконечной тёмно-синей глубины одна за другой загорались звёзды. Он поднял руку и указал наверх. — Видишь? Драко проследил за направлением его пальца. Конечно, он видел. Созвездие, которое отец показывал ему сотни раз. Оно всегда было там, высоко над землёй, спокойное и неизменное. Ждало его. Дракон мерцал среди звёзд, вытянувшись через небосвод серебристой цепочкой огней. Люциус вновь посмотрел на сына, и взгляд его сквозил редкой беззащитной любовью, которую он обычно скрывал от всего мира так тщательно, что многие вообще не верили в её существование. Драко ощутил, как воздух испаряется из его лёгких. Никогда прежде он не видел её настолько ясно. — Ты сияешь. Нарцисса, ставшая невольной свидетельницей этой сцены, поспешно отвернулась к окну и украдкой смахнула выступившую слезу. Люциус поднялся на ноги. У Драко перехватило дыхание. Он не нашелся с ответом — только сглотнул, шагнул ближе и осторожно прислонился лбом к отцовской груди. Как будто ему снова было пять лет; как будто мир внезапно стал слишком большим, а это прикосновение — единственной надёжной вещью в нём. Люциус замер лишь на мгновение, его взгляд скользнул по светлой макушке. Ретроперспективой перед глазами проносились воспоминания о том, как Драко впервые сжал его палец своей крошечной ладонью, как впервые улыбнулся, как назвал его папой. Когда-то этот ребёнок помещался у него на руках. Когда-то его можно было поднять одним движением и носить по всему дому. Теперь голова Драко почти доставала ему до плеча. Скоро он отправится в собственную жизнь. Сделает собственные ошибки. Полюбит кого-нибудь. Перестанет нуждаться в родительской защите так сильно, как сейчас. Эта мысль почему-то кольнула сердце, и потому рука Люциуса безо всяких раздумий легла на светлую макушку. Его сын так вырос. Ещё несколько лет — и он станет совсем взрослым. Но сейчас, в эту секунду, он всё ещё был его мальчиком. Драко повернул голову к небу и закрыл глаза. В голове всё ещё вертелись последние фразы отца. Папа смотрел на него так, словно никогда не видел в нём ничего, кроме света. И если человек, которого Драко уважал больше всех на свете, мог смотреть на него с такой гордостью, может быть, однажды он тоже научится смотреть на себя так же. Будто уловив эту мысль, Люциус слегка сжал пальцы в его волосах и вновь шёпотом повторил: — Ты сияешь... Весь мир вокруг подтверждал его слова.