Blooming Albino Boy

Драко Малфой был слишком бледен, чтобы поддерживать своё существование. Нет, не так. Слишком бел. Именно эта нелепая мысль стала первой, что посетила одиннадцатилетнего Гарри Поттера, когда дверь купе отъехала в сторону. Он сидел, в одиночестве жевал вязкую ириску, с унылой настойчивостью прилипавшую к зубам, и смотрел в окно на серое английское небо; в проёме вдруг показался мальчик, которого кажется, это самое небо и породило. Белые волосы падали на лоб мягкими волнами, и Гарри несколько секунд честно пытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь такой цвет хоть у какого-нибудь человека — не вспомнил. Мелькнула жалостливая мысль — неужели бедный ребёнок столь рано поседел? — но мальчик не выглядел ни травмированным жизнью, ни даже просто несчастным. Кто-то — Создатель, Бог, рассеянный Мистер Вселенная — то ли забыл раскрасить его кожу перед тем, как выпустить в мир, то ли намеренно оставил такой: потому что и та казалась не просто бледной, а вовсе лишённой цвета — её, видимо, вообще никогда не касалось солнце. На мгновение Гарри решил, что это какая-то магическая особенность некоторых волшебников, но тут же вспомнил, что видел этого мальчика на перроне, и сопровождавшие его родители выглядели вполне обычно. Ну, насколько вообще могут выглядеть обычно люди в дорогих мантиях стоимостью, вероятно, превышающей весь гардероб семьи Дурслей вместе с самими Дурслями. Тем не менее — этот же ребёнок рядом с ними казался чем-то случайно залетевшим из другого мира, ну, и рядом со всеми остальными тоже. — Здесь свободно? Гарри растерялся, но, к чести своей, быстро вспомнил о том, что нужно взять себя в руки — правда, тем и ограничился. Вспомнить-то вспомнил, но всё ещё сидел, растерянно моргая и таращась на странного незнакомца в лучших традициях невеж. — А? — многозначительно вырвалось у него; за прошедшие несколько секунд он так и не придумал ничего лучше. — Я спросил, свободно ли здесь, — терпеливо продублировал мальчик, кажется, на откровенно-неприличное разглядывание и внезапный селективный мутизм собеседника не державший обиды. — Да. Конечно. — Отлично. Незнакомец вошёл внутрь и сел напротив. Собранность, нагулявшись, решила таки вернуться к Гарри, и он поспешно отвёл взгляд к окну. ...затем снова посмотрел. Он ничего не мог с собой поделать. Этот странный мальчик выглядел так, словно был вырезан из белого мрамора. И глаза его тоже казались странными. Настолько светлыми, что их цвет постоянно ускользал; Гарри готов был поклясться, что в один момент они выглядели серыми, в другой — голубыми, но сейчас вообще чуть ли не сливались с белком. Гарри снова поймал себя на том, что пялится. Сам объект его пристального внимания, однако, этого будто не замечал (или делал вид). — ...а потом отец заявил, что если я ещё хоть раз превращу павлина в лебедя, то буду весь месяц переписывать родословную Малфоев вручную. ...Гарри обнаружил, что не слушает компаньона уже минуты две и глупо молчит. Но визави тем временем продолжал самозабвенно делиться красочными подробностями своей жизни, нимало не обеспокоенный малой вовлечённостью собеседника — скорее в монолог, чем в диалог, — но, кажется, именно это его и устраивало. Гарри понятия не имел, о чём речь. — Что? — спросил он, сообразив, что пауза затянулась, и надеясь, что ответ на такой глубокий вопрос прольёт свет на происходящее. — Павлин. Надежда помахала ему на прощанье и тут же рухнула крахом. — Какой павлин? Ну, попытаться дважды всегда стоит? — Наш павлин. — Незнакомец нахмурился, кажется, несильно обрадованный такому включению в диалог и участию. Его тяжело было за это винить. — Ты вообще слушаешь? Гарри открыл рот. Закрыл. Он честно признался: — Извини, не особо. — И попытался улыбнуться — примирительно и виновато, — надеясь, что не обидел мальчика своей характерной (о чём, однако, собеседник не мог знать) прострацией. Хотя, понимая, что первое впечатление о себе Гарри, очевидно, уже безнадёжно испортил, — особо рассчитывать на чужую благосклонность не приходилось. К его удивлению, белокожий рассмеялся. — Да, я заметил. — Он вторил улыбкой и откинулся на спинку сиденья. — Впрочем, ничего страшного. И немедленно продолжил рассказывать дальше. Павлины, поместье, семейные ужины... Так, однажды упал в фонтан. Какая-то тётушка, которая ненавидела гоблинов и фаршированные баклажаны по неустановленным причинам. Гарри глупо молчал, слушая досье собеседника (он не знал даже его имени), но тот при этом выглядел всё ещё удивительно довольным; видимо, сам процесс разговора — если происходящее можно им окрестить; это скорее походило на заполнение пространства словами — приносил ему искреннее умиротворение. Или облегчение. Гарри не был уверен. Зато кое-что другое он заметил точно — ещё одну странность. Мальчик почти не смотрел в окно. Хотя поезд мчался через живописную сельскую местность, поля и перелески, его взгляд постоянно возвращался внутрь купе, словно то и дело меняющийся солнечный свет, скользящий по стеклу, был ему неприятен. В какой-то момент он даже слегка поморщился, когда луч лизнул его по лицу. Зато стоило облакам закрыть солнце, как выражение его немедленно смягчилось. Гарри отметил это краем сознания и, решив, что продолжит мыслительную деятельность позже, а пока надо ловить момент — продолжил, нисколько не смущаясь и не сбавляя энтузиазма, рассматривать мальца. Честно говоря, это было не очень вежливо. Хотя сам Гарри сидел в обносках Дадли, которые висели на нём мешком, вдобавок не подавал надежды на то, что хотя бы раз в жизни сталкивался с такой удивительной вещью вроде естественного человеческого навыка — речи, — чем подавал все признаки идиотии; так что кто тут на кого должен таращиться — ещё большой вопрос. Живя у Дурслей, будучи вынужден взвешивать каждое своё слово, порыв тела и души, Гарри ничего не мог поделать с тем, что привык наблюдать и слушать мир дольше, чем говорить и взаимодействовать с ним. Поэтому он сидел и всячески пытался невербально передать Драко — на то, чтобы представиться друг другу, его решимости всё-таки хватило — знаки, что он действительно в нём заинтересован. То есть: предлагал сладости, которых он, не постояв за ценой, скупил всю тележку; и так и этак улыбался, кивал и время от времени вставлял редкие, но искренние междометия в свой небогатый фразовый репертуар в ответ на речи Драко. Делиться своей жизнью сам пока не спешил — не потому, что был скрытен или чувствовал необходимость поддерживать амплуа загадочного парня, а потому что рассказывать, в общем-то, было не о чем. Не о чём хорошем, во всяком случае, а уж показаться плаксой он совсем не хотел. Да и с реакции Драко, когда своё имя представил, слегка опешил — нет, он, конечно, уже усёк, что волшебный мир его встречал с распростёртыми объятиями; и Малфой, кажется, не был исключением, — но привыкнуть к этому всё ещё не успел. Драко, однако, вот уж спасибо ему, был мальчиком, обуздающим эмоции явно куда лучше, чем сам Гарри, поэтому собранность, в отличие от Поттера, видно, была одной из лучших его черт. Разговор покатился дальше. До Хогвартса они доехали мирно, и всё это время Гарри имел возможность на Драко смотреть-смотреть-смотреть... — Гарри, хватит таращиться на Малфоя! Пророк опустился на затылок с сухим шлепком, заставив Гарри передёрнуться. Он моргнул. Большой зал сразу вернулся на место: гул голосов, запах жареной картошки, локоть Рона, упирающийся в рёбра. Строгий взгляд Гермионы, которой давно надоело повторять одно и то же. — Я не таращился, — возразил он, хотя и понимал, что бессовестно лжёт. — Ты таращился уже минут пять. — Я думал. — О Малфое, — вставил, усмехаясь, Рон, до этого мирно пережёвывавший свою еду, и, Бог его знает, зачем вообще встрявший в диалог — да ещё и на сторону Гермионы. Предатель. Гарри с мученическим видом прикрыл рукой глаза. Потёр затылок, вздохнул и мысленно начал реквием по Драко-обязательно-вынужденному-всё-испортить Малфою — дружба их так и не задалась, и, кажется, не собиралась. Нет, не то чтобы Гарри об этом жалел. Ну, может, самую малость. Но отвечать милостью на травлю точно не собирался — какая-то непонятная перемена произошла между тем мальчиком, мирно ведущим с ним светскую беседу в уединённом купе, забавно жмурящимся от света и улыбающимся, кажется, вполне искренной, естественной улыбкой; и тем заносчивым идиотом, которым он был все последние семь лет — ну, скорее, шесть или шесть с половиной. Гарри понятия не имел, как чей-либо нрав вообще мог приобретать такие диаметрально противоположные оттенки, — а самое главное, каковы же должны быть причины столь резких поведенческих виражей; но ясно было одно: за близких Поттер горой, а уж терпеть издевательств и насмешек в их сторону он не мог. Восьмой курс, однако, шёл к середине, и теперь они существовали в режиме вооружённого нейтралитета — здоровались иногда, расходились сразу, делали вид, что семи лет не было. Хотя нет, не совсем так. Просто Малфой в этом году задирать Гарри перестал. И вообще кого-либо — ходил тихо, держался своих, не лез. Задирали его самого. Пожиратель, — говорили в спину, и это было ещё мягко; бывало, ох, и гораздо хуже. Гарри слышал краем уха, видел краем глаза и каждый раз делал что-то среднее между ’’развернуться’’ и ’’не моё дело’’ — и каждый раз это среднее давалось всё труднее. Гарри ненадолго отвёл взгляд, проверяя территорию, чтобы вновь не впасть в мыслительную кому — тарелка, Рон, Гермиона, читающая Пророк, — потянулся за картошкой. Ладно, можно вновь позволить себя вольность — взор опять обратился на Малфоя. Взгляд к нему, раз на то пошло, вообще всегда сам собой возвращался, как язык к шатающемуся зубу — не больно, а просто не можешь не проверить — всё ещё там? Всё ещё там. За Слизеринским столом (ну, где же ему ещё быть) Драко Малфой сидел вполоборота к высокому окну — не к нему, нет, скорее мимо него, так, чтобы свет падал сбоку, а не в лицо. Гарри знал эту позу. Он видел её семь лет. Раньше полагал, что высокомерие, бравада: я смотрю на вас сверху вниз. Теперь не был уверен ни в чём. Драко что-то говорил Забини вполголоса, и Блейз отвечал, и оба выглядели так, будто разговор вполне обычный, и всё вполне обычно, и никто ни на кого не смотрит презрительным взглядом, не пускает насмешек за спиной, а иногда — прямо в лицо. Гарри поймал себя на том, что изучает угол наклона его головы. Линию плеч. Как он держит вилку — теперь уже без нажима, небрежно, но при этом очень прямо. Необычный, — подумал Гарри. Драко изменился. Гарри, разумеется, замечал давно — с того злосчастного шестого курса, — но сейчас как-то особенно ясно. Что-то покинуло Драко, раскрошилось под тоннами общей и собственной скорби и боли; что-то напряжённое, кричащее, то вечное смотрите на меня, я важен — и на его месте осталось что-то устало-тихое и, как ни странно, более значительное. Малфой, несколько лет вынужденный жить с приятным соседством в лице главного террориста и убийцы магической Британии, его больной шайки, потом ещё и примкнуть к ней — уж явно (должно быть, впервые) прошёл через что-то пусть и ужасно болезненное, страшное, но настоящее и решил не притворяться, что этого не было. Белые волосы Драко падали на висок мягкой, свободной волной. Волосы, которые уже несколько лет не были уложены гелем — и в этом, кстати говоря, была доля заслуги самого Гарри. Ну, ему хотелось так думать. Второй курс. Май. Коридор между Большим залом и библиотекой — длинный, каменный, пустой в этот час; все уже разошлись, шаги гулко отдавались от стен. Гарри шёл и ни о чём особенно не думал — голова была полой той пустотой, которая бывает после того, как всё закончилось и ещё не началось следующее, — аномия. Василиск был мёртв, Джинни жива — ничего не перепутали. Локхарт сидит в Мунго с улыбкой младенца. Всё позади. Навстречу шёл Малфой. Гарри увидел его издалека и успел подумать: просто пройдём мимо или поцапаемся, как обычно — но потом посмотрел внимательнее и что-то его остановило. Второй курс Гарри запомнил, честно говоря, плохо — в основном, это было ощущение, что земля уходит из-под ног, — зато одна, до смешного нелепая вещь осела в памяти отчётливо. С начала года Малфой ходил с новой причёской. Гарри заметил это в сентябре — примерно с середины месяца белокурый внезапно начал зачёсывать волосы назад, — и те блестят, плотные, ни одна прядь не выбивается. Сначала Поттер решил: мода, очередной выпендрёж, что-то вычитал в журнале про настоящих аристократов. Потом перестал думать об этом вовсе. Но сейчас, в пустом коридоре, в усталом майском свете, ощущающий накатившую пустоту, — посмотрел на эту мелочь по-другому. Гель делал волосы противно желтоватыми, мутными, как старая кость. Прилизывал овал черепа, прижимал пряди к голове так, что лицо казалось более открытым и одновременно более закрытым — да, странное сочетание, но других слов у Гарри не находилось. Больше волосы не двигались, жёсткие, лакированные; больше не падали на лоб мягкой волной. Лежали смирно, как им было велено. Что-то в них потухло. Родного цвета волос Драко теперь почти не было видно, только у самых корней. Того белого — чистого, как страница до первого, вырезанного на ней слова, — больше не было. Малфой скользнул по нему взглядом, и — видимо, чувствующий себя виноватым из-за ситуации с опасным крестражем и поступком отца, — в этот раз, кажется, прошёл бы мимо. Но Гарри его окликнул: — Малфой. Драко остановился. Обернулся медленно, готовясь к подвоху и выглядя так, словно заранее устал от любого возможного продолжения. — Раньше было лучше, — это первое, что пришло в голову. — Что? — Малфой вскинул брови, озадаченно смотря на — видимо, решившего пуститься в философию — Поттера. — Волосы, — уточнил Гарри, уже чувствуя, что звучит по-идиотски. — Без геля лучше было. Он неопределённо кивнул в сторону его головы. Малфой смотрел на него внимательно и как-то неожиданно настороженно, словно Гарри сказал что-то на незнакомом языке и Драко пытается перевести — и не может, и не знает, злиться ли. Он отвернулся и молча пошёл дальше. Гарри остался в коридоре с неловким ощущением — он, кажется, сказал что-то лишнее, только не понял, что именно и почему. Пожал плечами и забыл. Однако на третьем курсе волосы Драко приобрели вид, с которым Гарри запомнил их в первую с Малфоем встречу, — белые, воздушные пряди, аккуратно причёсанные, но больше, наконец-то, не набриолиненные. И теперь Драко — Гарри, конечно, не был уверен, что ему не показалось, — выглядел более довольным и... счастливым? Их взгляды пересеклись, Гарри чуть прищурился и коротко кивнул, пока его губы складывались в удовлетворённую, не особо контролируемую улыбку. Больше Драко к гелю никогда не прикасался.

***

...за этими воспоминаниями Гарри осознал, что сидит в почти пустом Большом зале. Гермиона — предатель — и Рон — двукратно предатель! — судя по всему, ретировались, оставив попытки выдернуть друга из его ментального Алькатраса. Нет, Гермиона — предатель в первой степени, с отягчающими обстоятельствами, потому что именно она, уходя, наверняка оглянулась, всё поняла и решила преподать урок молчаливым педагогическим отступлением. Ну и пускай. Он сидел перед полной тарелкой — есть как-то не думалось — и смотрел в пространство с видом человека, у которого всё в порядке и он просто задумался. Это была неправда, и, судя по всему, неправда очевидная: потому что когда он наконец вынырнул из собственной головы, первое, что увидел — это Малфоя, смотрящего на него в ответ. Да, Гарри понял и следующее: всё это время он неумолимо пялился на Драко (что, конечно, не было ни для кого, в том числе для самого Малфоя, новизной), и сейчас Драко отвечал ему тем же, недоумённо, в излюбленной манере изогнув бровь — ты в норме или это уже что-то хроническое? Блейз, сидящий рядом, что-то тихо улюлюкивал. Гарри стыдливо убрал взгляд в, на минуточку, всё ещё полную тарелку, проклиная свои нейроотличные замашки предаваться бокетто. Дурацкую привычку уходить в себя настолько глубоко, что перестаёшь замечать, на кого именно пялишься при этом снаружи. Гарри глядел на картошку с видом осуждённого; картошка не ответила ничего утешительного. Думал о Малфое, — колыхнулись в сознании недавние шутливо-укоризненные замечания его друзей. Выходит, да, — насмехаясь сам над собой, признал Гарри, — думал.

***

Драко постоянно щурится и кривит лицо. То мелкое наблюдение Гарри в первую их встречу, в купе поезда, размышления о котором Поттер отложил на лучшие времена (которые так и не наступили — потому что следующие семь лет были заняты другим; войной, главным образом, и Малфоем, но по другим причинам), в итоге вылилось в неизменную константу. Сейчас, на восьмом курсе, это наблюдение вернулось — точнее, никуда и не девалось, так, ждало своего часа. Потому что Малфой щурился постоянно. Морщился. Кривился с таким выражением, будто весь свет лично ему что-то должен и не отдаёт — а Гарри и не сомневался, что он действительно мог в это верить. Они познакомились поближе — насколько вообще можно сблизиться с человеком, с которым семь лет воюешь, — и Гарри решил, что всё понял. Малфой щурился от высокомерия. Морщился от презрения. Отворачивался от людей, потому что люди его недостойны, и он не намерен этого скрывать. Постоянно прятался в тени деревьев, арок, садился в дальние углы библиотеки — ах, загадочный Малфой, — разумеется, что-то замышляя. Выражение вечного лёгкого отвращения на лице — фамильная черта, передаётся по наследству вместе с фамильным серебром и фамильными предрассудками. Вопиющее недовольство — просто часть отвратительного, спесивого характера. Стройная версия, абсолютно монолитная теория, Гарри ни разу не нашёл повода усомниться и с завидной неотступностью держался за неё семь лет. До недавнего момента. На поле народу было немного; несколько человек фланировали по воздуху без особого плана, вырисовывая какие-то свои движения, лениво пародируя квиддич. Гарри шёл по широкой дуге и краем глаза, как всегда, отслеживал Малфоя. Драко летел в стороне, держался чуть особняком — ну да, конечно, куда же без этого. Он резко и внезапно отнял руки от метлы и вцепился ими в глаза, начав яростно тереть их обеими ладонями — жжётся, что ли? — и на несколько мгновений потерял пространство вокруг. Что было очень некстати, потому что стремительно разрезающий воздух бладжер нёсся прямо на него. Гарри раньше, чем успел подумать, развернул свою метлу, оказался рядом, отклонил бешеный мяч плечом, толкнул Малфоя в сторону. Они оба, встретившись телами, качнулись, но удержались. Зависли на месте и высоте примерно двадцати футов. Малфой наконец опустил руки и посмотрел на него, анализируя, что только что произошло. — Спасибо, — он благодарно кивнул, хотя произнёс это нехитрое слово без особого выражения — воспитали хорошо, но принимать помощь, видимо, было неловко. Гарри посмотрел на него, на его прищуренные глаза, на лёгкую морщину между бровей — привычную, почти постоянную, которую он всегда читал как: я нахожусь среди людей ниже себя и терплю. — Малфой, — решил утолить своё семилетнее любопытство Гарри, утвердившись в своей правоте, — да чего ты всё время рожу кривишь? Малфой растерянно моргнул. — Пардон? — Щуришься, говорю, постоянно. Как будто весь мир тебя лично оскорбляет. Голубые крови жмут? Кажется, вопрос, который он задал Малфою, оказался для него чересчур неожиданным, что он не успел придумать язвительный ответ, — и теперь не знает, какой из заготовленных подойдёт, и подойдёт ли вообще. Об этом можно было судить по смешному, удивлённому лицу Драко. Он что-то просчитывал, перебирал внутри — Гарри это ясно видел, хотя и не мог бы объяснить, как. — Поттер, это не… — Малфой помолчал. — Тут солнце. — Тут солнце, — повторил, констатируя, Гарри. Драко посмотрел на него ещё с секунду и отвернулся. — Да, — ответил Драко ровно, но в сторону, тоном внятно показывая, что закрывает тему. — И мне неприятно. Всегда было. И улетел — прежде, чем Гарри успел бы что-нибудь ответить. Поттер, не ожидавший такого по-человечески простого ответа, растерянный долгой ошибочностью своих суждений, шокированно завис на месте. Солнце, — мысленно повторил он, прогоняя раз за разом это слово между извилин, будто это поможет ему переварить осознание быстрее. Гарри медленно выдохнул и посмотрел туда, где растворился в воздухе силуэт на метле.

***

Ночью того же дня, лёжа в постели и синтезируя полученную информацию — пусть и несильно обширную, зато из неё вполне логично вытекали остальные выводы, — Гарри потерял счёт того, сколько раз мысленно ударил себя кувалдой по лбу. Идиот. Он ведь с самого начала — ещё будучи незнакомым толком с Драко, не видя ту, дурную сторону его характера, — даже ребёнком понял, что мальчик щурился от солнечного света, видимо, всеми рецепторами своих светлых чувствительных глаз отчётливо улавливая болезненность, которую приносит ему эта злосчастная горящая звезда. Тогда и всё остальное отчётливо укладывается в новую, куда более правдоподобную и частично подтверждённую самим Драко версию. Гарри проанализировал все свои воспоминания о нём, старательно поднимая их с дальних полок подсознания. Теперь, когда между ними не было войны и можно было просто смотреть — прямо как тогда, в купе поезда, просто сидеть и любоваться (так, он что, всерьёз подобрал такую формулировку?) — Гарри начал замечать детали, которые в теорию про высокомерие не очень укладывались. Малфой всегда выбирал места в тени. Всегда — не иногда, не когда удобно, а именно всегда, с такой последовательностью, которая на случайность не тянула. Мирно читал книгу, разговаривал с друзьями, но неизменно прячась под пышной кроной укрывающих его деревьев. В библиотеке и кабинетах садился в дальний угол, куда окна не доставали. В Большом зале — подальше от высоких витражей. На улице держал голову опущенной и щурился так, словно даже рассеянный осенний свет был для него слишком, — теперь было ясно, что он просто выработал способ от него уклоняться. Избегал смотреть людям прямо в глаза на открытой территории по той же, вестимо, причине. В снегу — Гарри однажды видел это и не мог забыть — Драко почти совсем не раскрывал веки, шёл практически вслепую. Конечно, он постоянно выглядел раздражённым — если бы на Гарри так влияли ослепительный снег и простые лучи, он бы с катушек съехал. Малфой после ярких дней выглядит так изнурённо и тоскливо, словно провёл их не в замке, а на каком-то невидимом фронте. Гарри не слышал, чтобы он когда-то жаловался, но точно был опустошённым. Гарри, конечно, и сам мало жаловал лето. Обмороки в жару, комары, зудящая после них, уже и без того обгоревшая кожа, полуденная тревога, которая накрывала без предупреждения (хотя то и не требовалось — своей привычке появляться она не изменяла), звенящий шум в ушах, дереализация — ощущение, что смотришь на мир через мутное стекло. Повышенная температура тела, кровь кипит. Жарко было всем: жарко спать, жарко касаться другого человека, липко и душно. Кошмары, от которых пробуждаешься на мокрых, потных простынях. Рябь в глазах на солнце. Вонь горячей земли. Летом пахло раскалённой плотью, кожей, и это был не тот запах, который хочется слышать. Но Драко, казалось, обладал какой-то уж совсем личной, телесной непереносимостью; его организм, рецепторы, тело вели с солнцем какой-то давний, молчаливый и безнадёжный спор. Гарри и помыслить не мог, что Малфой — такой высокомерный, всегда важный и непробиваемый Малфой, — оказывается, всего лишь не мог вынести привычных всем особенностей земной погоды. Гарри раньше и помыслить не мог, что Драко просто может быть больно.

***

И это недавнее осознание, по какой-то неясной причине, пробило в нём... что-то. Потому что на следующей неделе он обнаружил себя в маггловском оптическом магазине в Лондоне, где провёл сорок минут, объясняя продавцу, что ищет что-нибудь элегантное, но чтобы хорошо закрывало от света. Продавец — человек терпеливый и, видимо, повидавший разного — в итоге показал ему тонкую оправу с дымчатыми стёклами. Почти прозрачные в тени, тёмные на солнце. Гарри подержал их в руках, повертел, примерил на себе. Купил. Он отдал их Драко в коридоре (стараясь для самого себя не формулировать слишком чётко, зачем) — просто по-деловому сунул в руки, вместе с запиской: фотохромные, маггловская штука, сами темнеют на свету. Малфой смотрел на него, смотрел на очки и снова на него. Гарри воспользовался паузой, чтобы наконец посмотреть в ответ — по-настоящему, вблизи и без спешки, как не позволял себе обычно. Из-под белых ресниц, точно припорошенных инеем, в глубине радужки тлел красноватый уголёк. Гарри краем сознания отметил короткие, резкие движения его бегающих зрачков (он привык к этой странности ещё за годы их стычек); и задним числом белые веснушки на скулах — такие вообще бывают? — светлые пятнышки на коже, в которой и без того почти не было цвета. — Зачем? — спросил обескураженный Малфой наконец, неосознанно дублируя вопрос, о котором и сам Гарри пока задумываться не хотел. — Затем, — быстро нашёлся с ответом он и ушёл, пока не успел сказать что-нибудь лишнее. Вопреки тому, чего Гарри втайне опасался, — что очки станут поводом, мишенью, ещё одной вещью, за которую можно зацепиться, что Драко вновь станет выделяться, подвергнется травле и насмешкам — всё вышло иначе. Тёмные стёкла с этого момента носить стали многие, привлечённые любопытной вещицей. На Малфоя никто не смотрел дольше обычного. Никто ничего не сказал. Зато очки — и это Гарри отметил с тихим, ликующим удовлетворением — шли ему. Возвращали что-то, что за последний год как-то истёрлось: резкость, дерзость, ту особенную малфоевскую силу, которой сейчас, по иронии судьбы, так не хватало. Как будто он снова занял в пространстве ровно столько места, сколько ему и полагалось. На уроке травологии был яркий апрельский полдень, солнце ещё холодное, но слепит по-летнему. Гарри копался в грядке и не смотрел по сторонам. Наконец он поднял голову. Драко был в очках. Стоял в нескольких шагах, и свет падал на него сбоку, и он не щурился. Не морщился. Не отворачивался. Просто смотрел — открыто, прямо, и когда их взгляды встретились, Гарри увидел его глаза такими, какими не видел никогда раньше: без прищура и напряжения, без этой постоянной заметной боли. Просто красивые глаза, меняющиеся со светом. Гарри покраснел. Он отвернулся обратно к грядке быстрее, чем на лице — или не только на лице — успело появиться ещё что-нибудь, о чём потом пришлось бы долго думать. Хотя потом он всё равно думал. Долго.

***

Гарри, почти вприпрыжку, шёл по коридору, напевая под нос какую-то незамысловатую маггловскую песенку. Голоса — знакомые, из Гриффиндора, он мог бы назвать имена — донеслись из-за поворота. Этот тон Гарри научился узнавать ещё в детстве, небрежный и весёлый, никогда не злой в открытую, — происходящее должно сохранять видимость шутки, ведь все всё понимают. Он остановился, машинально доставая из кармана мантии палочку. — ...нет, ну вы посмотрите! Как у него вообще есть наглость появляться среди людей с таким видом. Пожиратель, урод — это ж надо так совместить… Одно к одному, да? Ответом говорящему послужили чужие смешки. — Как крыса лабораторная. Белобрысый упырь. Жуть же смотреть, честное слово. — Глаза как у кролика — красные, что ли? Или мне кажется? — Не кажется. Я тоже видел. Он вообще человек? — Не переживайте. Я слышал, что такие, как он, сдохнут в тридцать лет! В ушах вновь зазвенел гадкий, визгливо-высокий смех. Гарри незамедлительно завернул за угол. Малфой стоял у стены; не прижавшись, нет, он держался прямо, руки спокойны, лицо закрыто. Но Гарри уже умел читать язык его тела. Видел, как напряглась линия плеч, как взгляд ушёл чуть в сторону, не от трусости, разумеется, лишь от того, что смотреть прямо сейчас означало бы дать им то, чего они хотят. Их было трое. Гарри знал их всех. — Эй! — звонко выкрикнул он, выходя из-за поворота и быстрыми шагами приближаясь к шайке доморощенных задир. Ученики обернулись. Выражение у всех одинаковое — лёгкое, удивлённое, как бывает, когда тебя застают за чем-то, что ты не считал зазорным. Быстрый пересмотр ситуации, попытка сохранить лицо. — Поттер… — начал один из них, Симмонс, чуть улыбнувшись. — Валите отсюда, — отчеканил Гарри, крепко стиснув зубы. Челюсть свело. — Сейчас же. Повисла недолгая пауза. Кто-то хотел что-то сказать — Гарри видел это — но не сказал. Все, с остатками достоинства, ушли. В коридоре стало тихо. Гарри повернулся к Малфою. Тот смотрел на него с выражением, которое Гарри не сразу смог считать — ни благодарность, ни облегчение. Что-то вроде усталости, которой он не хотел показывать, но которая всё равно просвечивала. — Не нужно было, — тихо сказал Драко, поправляя мятый ворот своей рубашки. — Нужно, — тоном, не терпящим возражений, процедил Гарри, смотря в ту сторону, куда утóпали трое гриффиндорцев. Малфой вздохнул, коротко кивнул ему с отсутствующим выражением лица. — Нужно... — повторил Драко тихо, примеряя слово, кажется, придавая ему какое-то иное значение. Затем опомнился, помотал головой и ушёл восвояси. Гарри остался стоять в пустом коридоре. На кого ты вообще похож, мальчишка, очки эти дурацкие, пугало огородное, — вот, визжит дядя Вернон, чья туша еле влезает в проём дверей кухни. Псих, псих, у него волосы сами стригутся, псих! — а вот скандируют Дадли с его слабоумными, как и он сам, приятелями в школьном дворе, кидая в него камни. Вот настороженный, недоверчивый взгляд учительницы, смотрящей на него так, словно он в любой момент мог выкинуть что-то нехорошее — хотя это случилось лишь однажды, и то не намеренно, просто инстинктивным самозащитным импульсом вышло наружу; тогда даже никто не пострадал, зато вот на Гарри синяки заживали ещё две недели. Он вообще человек? О, Гарри не просто знал этот тон, Гарри вырос в этом тоне — в этом грязном, кощунственном порыве, в котором копьями летят слова в самую душу, пронзая своими наконечниками в ней самое святое. Гарри любил своих родителей, любил свою волшебную натуру; и то, с какой развязностью и чувством собственной правоты позволяли себе эти люди называть его мать грязной проституткой, отца — бездушным богатым засранцем, не умеющим постоять за себя и семью, а весь магический мир — кучкой объединившихся в секту умалишённых, было просто непозволительно, просто... ущербно, но невероятно больно и досадно. Его всегда заранее выносили за скобки. Гарри мог понять ненависть к Малфою. Если честно, действительно мог, и, наверное, так, как никто другой. Семь лет тот давал для неё поводы, щедро и последовательно. Высокомерие, предательство, действия, которые он совершил и последствия которых расхлёбывали все вокруг, — включая, в первую очередь, самого Драко. За это ненавидеть — Гарри понимал. Больше не разделял, но понимал логику. Но это? Как крыса лабораторная. Глаза как у кролика — красные, что ли? Урод. К чему это было вообще? Речь ведь не про поступки, не про то, что Малфой сделал или не сделал. Про белые волосы, светлые глаза и кожу, которой явно не хватало пигмента, просто потому что так вышло, просто потому что гены сложились именно так, а не иначе. Драко не был виноват за то, как его тело реагирует на солнечный свет — болью, жалкими слезами, ожогами на тонкой коже — Гарри видел и последние, когда у Малфоя, видимо, закончился какой-то защитный крем. Это всегда просто было в нём, с самого начала. Как магия была в Гермионе — в первом поколении своей семьи, без предзнаменования и предупреждения. Как что-то странное и неудобное было в самом Гарри — всегда, сколько он себя помнил, ещё до того, как узнал слово волшебник. За что? За что именно здесь? Гарри вечно считал, что дело всегда было в нём самом; что это нечто личное, а он всего лишь получает по заслугам. Конечно, война, гнобления общества, разборки с Министерством дали ему многое понять, — но то осознание своей непричастности к чужой желчи и ненависти, гневу, галлонами выливающемуся на него, нужно было маленькому мальчику из чулана, и уже ничто в жизни не сможет обернуть время вспять и подарить ему это. Перед глазами стояло разбитое лицо Драко. Гарри вспомнил тот злосчастный гель, принятый им за аристократические причуды, но теперь картина была ясна. Сейчас он смотрел на это воспоминание с другой стороны; Малфой ведь начал мазаться этой субстанцией после первого года в Хогвартсе. После первого года среди людей, которые видели его и говорили — вслух или не вслух, но наверняка говорили — всякие... неприятного рода вещи. Гель делал волосы темнее. Драко прятался. Одиннадцатилетний мальчик нашёл способ стать чуть менее видимым и пользовался им — методично, каждый день — пока однажды в пустом коридоре какой-то Гарри Поттер не сказал ему, что естественная красота была ему к лицу. Подумал о маленьком Драко, который смотрел в зеркало и видел что-то, за что его будут дразнить. Который придумал себе броню из геля и уложенных волос и нёс её весь год — и продолжал нести сейчас, просто в другом виде, куда более глубинную и непробиваемую, потому что та всегда найдётся, если она нужна достаточно долго. Он думал об этом и чувствовал леденящую сердце печаль и что-то ещё — не злость, точнее, не только её, — такое случается, когда осознаёшь что-то важное и от этого осознания тебе отнюдь не легче. Гарри вспомнил войну. Вспомнил список слов, которые произносились с той же интонацией — весёлой и небрежной — грязнокровка, сквибы, магглы. Разве это не глупо? Они все родились ими; он, Драко, тоже родился... таким. И это было точь-в-точь тем же самым, что распылять ненависть к магглорождённым — а это, следует помнить (как будто кто-то мог об этом забыть), породило страшную войну, в которой они стали даже не свидетелями, а прямыми участниками. И сам Гарри тоже это помнил, причём не абстрактно, а конкретно так, телесно. И они — все они — только что закончили эту дурацкую бойню, которую породила именно эта логика. Стояли по другую сторону от неё. Ненависть — все видели, что из неё вышло, видели своими глазами, некоторые лицезреют до сих пор — на собственной коже. И ради чего? Гарри надсадно вздохнул. Ему срочно нужно переговорить с единственными людьми, слова которых, вопреки их странности и непонятной природе, неизменно направляли в нужную сторону, всегда возвращали его на землю.

***

Дин сидел на подоконнике в пустой гостиной. Луна лежала рядом, голова у него на колене, и смотрела в потолок, занятая очень важными внутренними наблюдениями. На её руке медленно появлялись линии — Дин рисовал на коже тонким пером с зачарованными чернилами зверей с длинными хвостами и большими глазами. Маленький лунный заяц пробегает по запястью. — У нарглов хвост загибается влево, — поправила Луна, не отводя взгляда от потолка. — Ты нарисовал вправо. — Я художник. Это авторская интерпретация, — возразил Дин, однако послушно стёр кончик хвоста, перерисовав его в нужном направлении. — Нарглы не оценят. — Нарглы пусть сами тогда рисуют. Гарри остановился в дверях. Они были красивой парой: тёмная кожа Дина и светлая Луны, её, похожие на Драко, на несколько оттенков темнее волосы, рассыпавшиеся по его колену. Что-то в этом сочетании было таким естественным, таким правильным — да уж, некоторые контрасты существуют не вопреки, а для того, чтобы подчеркнуть друг друга. Он подумал о белых волосах Малфоя. Потом подумал, что думает о Малфое уже в третий раз за день, и зашёл в гостиную. — Дин... Можно спросить кое-что? Тот поднял взгляд. Луна не пошевелилась. — Давай. Он вновь невозмутимо продолжил выводить на запястье Лавгуд тонкие линии. Гарри сел напротив, осознав, что совершенно не задумался о том, как будет подбирать слова. Вопрос был деликатный, и он совершенно не знал, как подступиться. Дин был одним из немногих темнокожих в Хогвартсе. Гарри знал его семь лет — с первого курса, с одной спальни, с одного стола в Большом зале — и всё равно сейчас чувствовал что-то вроде ступора. Вопрос, который он собирался задать, был из тех, которые легко сформулировать неправильно, и из тех, где интонация решает больше, чем слова, где самое искреннее намерение может прозвучать как что угодно, только не как то, что имел в виду. — Ты… в маггловском мире, — начал Гарри осторожно, — и вообще. Тебя когда-нибудь задевали? Ну... из-за внешности. Говорили что-нибудь? Гарри искренне надеялся, что не звучал обидно и нелепо, уже успев пожалеть о своём решении спросить. Дин смотрел на него спокойно. Отложил перо. — Задевали, — сказал он просто. — Ты спрашиваешь не про себя. Гарри открыл было рот, но не успел издать ни звука — Дин продолжил говорить: — Про Малфоя. Гарри закатил глаза и разочарованно вздохнул. Он и не сомневался, что эти двое раскусят его так быстро и просто. Он искренне рассчитывает поговорить о травле и способах с ней справиться, а не получить консультацию о собственных чувствах. Чувствах? — Я... Да. Дин медленно кивнул, и, кстати, совершенно не удивлённо, как будто давно о чём-то догадывался и теперь просто получил подтверждение. О чём? — Я не знаю, что ему помогло бы, — сообщил он, заметив, как расстроенно опустились брови Гарри и уголки его губ. — Потому что у каждого своё. Мне помогло, когда кто-то просто видел меня. Не пытался объяснить, не жалел — это вообще последнее, что мне было нужно. Понимание. Ничего более. Он задумчиво вплёл пальцы в волосы Луны. — Люди всегда найдут повод. Вопрос не в том, почему они это делают. Гарри почесал затылок. — А в чём? Дин усмехнулся и проникновенно посмотрел на Поттера. Тот ожидал от него философского изречения, но услышал лишь: — В том, почему тебя это так волнует, — он улыбнулся и поиграл бровями. Гарри внезапно захотел провалиться под землю и ощутил клаустрофобию, вызванную тем фактом, что он не имеет возможности сиюминутно покинуть эту планету. Луна, безмятежно лежащая на Дине, переплела свои пальцы с пальцами Томаса, и несколько маленьких животных перескочили на его кожу. Гарри вновь подумал о том, насколько красиво контрастировали цвета их тел, волос — и насколько, тем не менее, были похожи друг на друга они сами, как сочетались их сознания и души. Лавгуд наконец повернула голову и посмотрела на Гарри. Решила его добить. — Золото и серебро тоже хорошо смотрятся рядом, — заметила она. Гарри моргнул. Он знал, что точно не произносил своих мыслей вслух, но даже не стал углубляться в это. Не сейчас. — Я не золотой. — Это не было главным в моём замечании. — Луна, подобно Дину, заговорщически улыбнулась и прищурилась. Переняла. Томас взял перо обратно, поправил упавшие девушке на лоб пряди, легонько подтянул её к себе и чмокнул в макушку. Прижался к ней щекой, напоследок посмотрев на Гарри: — Гарри. Тебе самому, наверное, есть что понять. Я бы на твоём месте первично задумался об этом. Поттер дураком не был, прекрасно понимая, что его намерены спровадить — поэтому быстро кивнул, поблагодарил обоих, да и сам за милую душу выскочил из гостиной, пока не пришлось отвечать.

***

Впервые Гарри и не подумал воспользоваться картой мародёров, чтобы узнать местоположение Драко — ноги сами привели его к небольшому склону у Чёрного озера. Малфой сидел, поджав колени, уныло водя палкой по песчаной земле. Рядом лежала полупустая коробка конфет — наверное, прислала мать; Гарри давно заметил за Драко пристрастие к сладкому, сделав сразу две пометки на будущее — обязательно найти в мире магглов то, что в разы превзойдёт любые изощрённые кулинарные десерты и сладости магической Британии, и поблагодарить Нарциссу за... вообще за всё. Гарри бесшумно подошёл к нему и сел рядом. Драко подвинул к нему конфеты. Поттер покачал головой. Прокашлялся, повернувшись лицом к Малфою. — Я смотрю на тебя, — спокойно начал Гарри, внезапно почувствовав себя всесильным. — Уже семь лет. Думаю, ты знаешь. Драко усмехнулся, посмотрев на него краешком глаза. — Я любуюсь, — уточнил Гарри, выжидательно смотря на Драко. Драко чуть вскинул брови и недоверчиво поджал губы. — И хотел бы продолжить, — добавил Поттер, и, Мерлин, он надеялся, Драко понимал, что Гарри в это вкладывает, осознавал весь посыл его слов. Скоро учёба закончится, а их пути разойдутся, вернее, могут разойтись — а могут и не разойтись, ведь... — Если ты не против. Гарри не торопил, просто смотрел на него, и озеро смотрело тоже: тёмное, тихое, подсвеченное огоньками, которые медленно плыли в воздухе. Ветер легонько тронул воду. Рябь пошла от берега и растворилась где-то посередине. Драко смотрел на неё. Гарри видел, как он думает. Палочка в его руке перестала чертить узоры по земле. Пальцы чуть сжались и разжались. — Ты даже не знаешь, почему я такой. — Не знаю, — согласился Гарри, умиротворённо улыбаясь. — Но я знаю, как красивы твои волосы без дурацкого слоя геля. Что ты обходишь солнечные пятна в коридоре. Что тебе очень идут эти очки; разумеется, потому, что их выбрал я. — Улыбка стала шире, Гарри указал на предмет, который Драко водрузил себе на голову; сумерки уже сгущались, так что нужды прятать глаза от палящего солнца у Малфоя не было. Гарри помолчал, наслаждаясь моментом и тихим смешком Драко, довольный тем, как разгладилось напряжение между его бровей. Он наконец закончил: — И ещё я знаю, что смотрю на тебя и не могу остановиться. Мне кажется, этого пока достаточно. Драко улыбнулся, склонив голову вниз, его плечи подрагивали. Он зашёлся в негромком, радостном смехе. — Придурок, — пробормотал он, глядя на мерцающие блуждающие огоньки над Чёрным озером. Какое-то время они молчали, каждый погружённый в тихий, разливающийся патокой по сердцу момент. — Достаточно, — тихо и серьёзно ответил Драко, посмотрев на Гарри. Поттер улыбнулся краем губ и аккуратно переплёл их пальцы, смотря, как его загорелая, смуглая кожа красиво сочетается с молочной кожей Драко. Тот сжал его руку в ответ. Минуты растянулись в вечность, и никто из них уже не мог даже примерно сказать, сколько они сидели. Озеро жило своей тихой и тёмной жизнью, равнодушной к людям на берегу; вода изредка вздрагивала от чего-то невидимого снизу, и её гладь расходилась кругами, и гасла, и снова расходилась. Небо над замком окончательно потемнело. Высоко проступили первые звёзды. Драко вдруг снова повернулся к Гарри, чуть наклонился к нему и поцеловал его в щёку. Гарри тихо ойкнул, удивлённый этому действию. Это было так неожиданно и так неожиданно приятно, что он несколько секунд просто сидел с совершенно глупым выражением лица, чувствуя, как на щеках проступают ямочки — предательские, сами по себе. Он поднял руку и аккуратно пригладил кудри Драко, которые вечерний ветер успел растрепать, мягкие (наконец он смог это проверить!), живые под его пальцами. — Поттер, — обратился к нему Драко спустя ещё с десяток минут молчания, — ты снова на меня пялишься. — Ты красивый, — просто и очевидно объяснился Гарри, словно это и есть исчерпывающий ответ на любой вопрос. Потому что так и было. Драко хмыкнул. — А ты знал, что ты сияешь? Драко вздрогнул — давние воспоминания вернулись, он слышал это уже очень давно, в иной жизни почти, и вот оно снова — то же самое, другими губами, с другого берега времени. — Что? — спросил он тихо. — Сияешь, говорю. Твоя кожа, волосы и глаза в вечернем сумраке, на ярком свету. Ты сам. Драко улыбнулся, положив голову Гарри на плечо и закрыв глаза. Это была правда. Теперь он действительно сиял — тёплым и тихим, но устойчивым и надёжным свечением, идущим изнутри, живым. В сгущающихся сумерках Драко расцветал, но вовсе не падающий на него слабый свет луны и огней Чёрного озера был тому причиной.