Пустая осень

Артемий не сразу осознал, что всё наконец закончилось. Твирь отцвела, с деревьев опали листья, небо затянуло полупрозрачной осенней серостью. Постепенно отчистили улицы, и на них вернулись люди; снова стали ходить поезда, а с ними в лавки вернулись товары; вполсилы, но заработали и заводы. Лихие люди пропали с улиц, как и не было их. Жизнь вновь пробивалась, складывалась в некую новую форму, еще незнакомую. Как и должно было быть. Он знал, что за этим процессом ему нужно приглядывать, но, конечно, уже не в том безумном темпе, как приходилось в эпидемию. Сейчас, этой пустой осенью, он придумал себе иной распорядок. Три дня в Шэхене, с Укладом. Четыре в городе, работать в больнице, а в перерывах обойти постепенно весь таглур — сам город в том числе. Выбранный ритм позволял жить, не сходя с ума. Дни наконец стали идти, а не разбегаться. Вопросы стали стоить меньше, чем жизнь и смерть. Он не знал, когда может закончиться такая благость, так что старался наслаждаться тем, что есть. Самое главное, теперь он успевал. Разных дел, больших и малых, было много, но наконец-то у него появилось время. Была в возрождающейся жизни города и другая сторона, которую он, шагая по извилистым улочкам, чувствовал кишками. Слишком многое было изъято, выкромсано. Много где — недошито, кусками торчало, подтекало. Вроде всё работало, город жил, но дыхание, сердцебиение, мимика остались после эпидемии покалеченными... некрасивыми. Это ранило и расстраивало, хотя Артемий пытался убедить себя, что для хирурга красота дело десятое, главное, чтобы пациент дышал. Но чем дальше шла осень, тем больше он чувствовал пустоту на местах, где росли чудеса. И на тех, где были когда-то люди. — Ты из Шэхена приходишь веселым, а когда туда отправляешься, то уже как мертвец, — заметил как-то Спичка, уже месяц как живший в доме Исидора. — Медведь... может, ты бы лучше в Шэхене и сидел? Кому надо, сами до тебя пусть ходят. Мишка уже там, а я тоже переберусь... Артемий подумал, затем покачал головой. — Пока не получится. Сейчас время для другого. Надо быть здесь. — Зачем? — Да много зачем, Спичка. Надо следить, как город выздоравливает. Видеть, что закладывается, что отмирает. Мне же еще здесь всю жизнь жить. Сейчас всё перестраивается, надо видеть, где лягут новые линии. — А тебе бы Хозяйки рассказывали, — предложил Спичка. — Это ж вроде их дело. Да и ты с ними на хороших вроде бы... с Капеллой-то точно! — Так-то да, — Артемий вздохнул. — Но все равно не то же самое. Мне не в пересказе, мне руками надо чувствовать, что происходит. — Ногами, — фыркнул Спичка. — Ты же ими по городу шатаешься. — Это ты шатаешься, беспризорник. Я — чинно и благородно хожу от порога до порога... Чем и пора бы заняться. Навещу Викторию... *** Наступление вечера гаруспик заметил по звуку: под ногами захрустели льдинки. Детские голоса перестали звучать на улицах: становилось холодно играть, все пошли по домам. Немного погодя засияли тусклые фонари. Он будто остался в городе совсем один. — Пора бы домой, — проворчал он себе под нос. Ноги домой не хотели. — Ну а куда? — спросил он у себя задумчиво. — И зачем? Вздохнув, пошагал. Оказалось, к мосту. Этой пустой осенью Артемий появлялся в Каменном Дворе чаще, чем за всю предыдущую жизнь. Здесь его никто не ждал, но и не гнали. Когда, после падения Башни, десятки санитаров черпали земную кровь для панацеи, он бывал здесь каждый день, по первости сам стоял с ведром в густой пузырящейся луже, потом только отдавал указания. Он не был уверен, сколько дней это продолжалось, но в какой-то момент красное озерцо стало плотной бурой коркой, а чума ушла из последнего пациента, и тогда и он ушел с площади Мост, подумав, что еще долго сюда не вернется. Но возвращался теперь каждый раз, что приходил в город. Он прошел мимо Собора, не глядя в его сторону. Прошагал мимо темных Горнов. Только в одном из трех зданий горел свет — цветной, переливчатый. Там остался жить Каспар Каин, когда вся его семья перебралась за реку. Дошел до обломков Башни. Здесь не играли дети, не собирались пьяницы. Тише, чем на кладбище. Первое время приходили экзальтированные поклонники Марии из тех, кто не рискнул переехать вслед за ней — их присутствие еще выдавали окурки тонких сигарет на камнях раскуроченной мостовой и самодельные алтари из кусочков зеркал и обгоревших свечек. А еще юноши и девушки оставляли на руинах бумажные кораблики, сделанные из записок — Артемий не читал, что в них, но предполагал, что это стихи. Сейчас кораблики уже размочили осенние дожди и покорежили первые заморозки. Глядя на них, можно было подумать, что со Второй Вспышки прошло уже много-много времени. Но нет, еще не прошло. Он глядел на обломки, залитые потрескавшимся бурым, не отворачиваясь. Вроде бы это не было грустно или даже печально, но сжалось горло, рот искривился, плечи свело. *** Когда они с Капеллой говорили о том, что будет дальше, то сошлись на мысли, что неизбежно для города и горожан начнется время траура, и что это будет тяжело, и что это придется пережить. — Будут еще смерти — пьяные драки, самоубийства... твоя больница не будет простаивать, — звенел нежный голос Виктории. Он все еще не мог считать нормальным, что юной девушке приходится думать о таких вещах, хоть и всё о ней понимал. — Будут распадаться семьи, люди будут мстить друг другу... Это не предсказание, не думай. Просто логика. Но впереди ведь почти целая осень, а потом зима. А к весне будет лучше. Если мы постараемся. — Как предлагаешь стараться? — гаруспик честно старался звучать пободрее. Виктория пожала плечами: — Самим бы пережить это время... Для начала. Ты же менху, на тебя Уклад равняется. Если у тебя будет сердце не на месте, то и у них... — Да у них-то вроде всё на месте как раз. Глупость сказал; сразу же подумал о тысячах погибших в Термитнике. По ним еще во время чумы начали справлять многодневную тризну; конец ее он уже застал как посвященный Служитель и сам принимал участие в завершающих ритуалах. Ритуалы помогают справляться с горем, но настолько ли помогают, чтобы уверять, что всё у укладских теперь в порядке? Но Капелла задумчиво сказала о другом: — Говорят, твирь больше не вырастет. — Всё так. Я же и говорю, — кивнул Артемий. — Значит, и тинктур своих ты больше не сделаешь? — Не сделаю, — голос был ровный, но это далось нелегко. Горько было думать, что наука отца пропадет. Останется высохшими косицами стеблей где-нибудь в коробке. Спасала жизни, а станет, в лучшем случае, главой в дипломной работе заезжего студента-этнографа. — Но я все-таки не зря учился медицине. Она, знаешь ли, разная бывает, как-нибудь и без тинктур справимся. — Вот видишь, даже ты грустишь по твири, — покачала головой Капелла, — а ведь даже не степняк. А представляешь, им каково? — Отгорюем свое, не переживай, — Артемий поднялся с дивана. — Всем есть о чем поплакать. — А ты умеешь? — спросила Капелла. — Плакать? — Это что за репутация такая у меня? Умею. Первых мест на соревнованиях по рыданиям, может, и не займу, конечно... — Я никаких не займу, — вздохнула Капелла. — А может, как раз в это время и надо бы. Но меня не учили. И теперь я вместо слез злюсь. — Значит, придется учиться. На тебя ведь тоже равняются, Виктория... — Давай продолжим об этом, когда снег ляжет, — попросила вдруг она. — А то я, кажется, только об этом подумала — и уже начала злиться. — Как скажешь... Тогда что же, давай прощаться до следующей недели? — Стой. Я ведь про твирь не за тем начала говорить. Просто одну вещь вспомнила... — Девушка поднялась из кресла, подошла к шкафу, щелкнула ключом. — Вот. Я хочу тебе подарить. — Ого! И не жалко тебе, Виктория? Через год-другой будет целое состояние стоить... Бутылка темного стекла, бумажная нашлепка — две половинки сердца. Бутылка, ко всему, здоровенная. Особый заказ? — Тебе-то точно не жаль, — улыбнулась Виктория. — От брата целый ящик остался, я нашла недавно. Две бутылки сберегу на нашу с Каспаром свадьбу. А прочие пусть лежат, мало ли на что сгодятся... — Интересная же у вас будет свадьба, — ухмыльнулся Артемий. — От души благодарю за подарок, Виктория. Обещаю, зря ни капли не пролью. Уже выходя, на пороге комнаты Артемий неожиданно для себя развернулся: — Если вдруг сама пить соберешься, смотри, чтобы не больше стопки за раз, оно больше и незачем. И чтобы одета была при этом по погоде! — А это зачем? — А чтобы не замерзла, как гулять понесет!