Пустая осень

*** Глоток — и стало хорошо. Артемий присел на камень, поморщился: холодно, снова встал. Прикрыл глаза. Он боялся, что Город не отзовется. Мало ли причин? Замолчал ли вместе с Землей, или просто обиделся на него, или — сказать-показать нечего больше... Но нет. Зря боялся. Расплылись в пятна предметы и ландшафт, запахи вытянулись разноцветными нитями, звуки разлетелись по тысячам ящиков бесконечного шкафа и стали выглядывать один за одним, дразнясь; по костям — щекотка, хватит стоять, надо идти, на хруст синего-синего цвета, самый красивый звук, прозрачное гнездо, где свилась в пружинку тоненькая линия, ожидает Бураха; подойдет-тронет — что будет? Пошел, как в детстве: полуприкрыв глаза, и никто не смотрел на него немым укором, горечь осталась во рту, но ушла из сердца, краткое, но всё же облегчение; вёл только интерес: что там, что там? Шел недалеко: тропинка вела в кусты, в калитку, по каменной дорожке, где отчего-то не горели фонари. Знакомый запах стоячей воды подсказал: Омут. Впереди громко хрустело, позвякивало, в темноте мерцал тусклый огонек керосинки. Линия вела туда, и он подошел, стараясь шагать погромче, чтобы не напугать неожиданным появлением. Но Ева все равно не слышала и не видела его. Хрупкая, маленькая, она стояла в подмерзшем пруду по колено в воде и разбивала лед вокруг себя длинной палкой. Полынья уже была довольно большая, при желании сгодилась бы поплавать. Льдинки красиво хрустели, отблескивали в тусклом свете... «Она с ума сошла? Вода ледяная!» — Ева, — окликнул ее гаруспик, не подходя близко, и от неожиданности девушка вздрогнула и выронила палку. — Кто там? — крикнула она в ответ. — Это Бурах. Я сейчас подойду, не бойся... Черт, да ты вся дрожишь! Что ты там делаешь, конец октября же! — У меня ппппочти пппполучилось... — пробормотала Ева. — Ссслушай, раз уж ты здесь, можешь пппппомочь? — Если ты вылезешь оттуда! — Ввввылезу, не бббойся. Там фонарь... погаси, пппожалуйста! «С детьми и сумасшедшими спорить — пустое. Ладно, если не вылезет, сам достану, тут неглубоко...» В наступившей темноте — громкий плюх. Нырнула с головой! «Сумасшедшая!» ...и вынырнула, прежде чем рванулся к ней в пруд. Встала, побрела — льдинки в полынье цок-цок, — к краю пруда. Протянул на звук руку, схватилась, вышагнула — легкая, весом с котенка, — на бортик. Холодная вода стекала с нее ручьем, тело сотрясалось крупной дрожью. «Губы наверняка синие...» — Быстро в дом. — Ппподожди ннннемножко еще... — Чего?! Давай в тепло, тебе говорят, пока в обморок не упала! — Да пппправда немножко, — Ева обернулась на пруд, сквозь который только что шла. — Смотри. Надо только, чтттобы вода успокккоилась. Жаль, льддда много в ней осталось... Гаруспик, чертыхнувшись, сбросил куртку с плеч, укутал Еву. Провел ладонью по ее голове, сбрасывая воду с волос. Та рассеянно кивнула ему, благодаря, но взгляд ее не отрывался от затихающее-звенящей поверхности воды. «Шудхэр, босая же еще, дурында...» — Давай-ка ко мне на руки, басаган. Не стой на холодных камнях. Ева еще раз кивнула, и он подхватил ее. Уцепилась одной рукой за шею: — Кккакой ты высокий! Смотри теперь на воду. Вввидишь? Ничего не видел. Пасмурное небо сверху черным-черно, вокруг тоже хоть глаз выколи. В степи бывают такие ночи. До Многогранника бывали, и после Многогранника вернулись. А в городе вечно что-то светится. Но не сегодня. Сама, что ли, фонари уличные погасила? Да ну, зачем бы... Льдинки успокаивались: цок-цок, шур-шур, шшш-шшш... Стало тихо. И вдруг сверкнуло из темной воды: раз, другой... солнечные зайчики — по стенам, по кустам, по бледному Евиному лицу. Или не солнечные? Цвет иной. Луна. Луна отражается в пруду, точнее приглядеться — четвертинка ее. А на небе — глянул — ничего на небе. А в пруду — все еще луна. Красная, как над степью в сентябре, такая после заката часа два или три сквозь туман просвечивает, а потом восходит на небо, и там уже — в стылое серебро... Очнулся, когда заметил, что воздуха не хватает — от луны этой позабыл дышать. Ева шевельнулась в руках: —Я совсем зззамерзла. Можно и домой... — она сделала неуверенное движение слезть, но гаруспик буркнул:«Сиди уж», — и в несколько шагов донес ее — мокрого котенка — до дома. *** — Руки-ноги двигаются? Вдохни и выдохни глубоко. Еще. Еще. Так, давай-ка иди вытрись насухо для начала. Голову чтобы насухо. И переоденься в сухое и теплое. Теплое, а не как обычно ты носишь! И скажи, где плитка у тебя, надо чайник поставить. — Иди вперед по коридору, где-нибудь да найдешь, — улыбнулась — губы синим-синие, — Ева. — Ты, Бурах, прямо как бабушка. — Я как врач. Иди давай. Если упадешь по дороге, кричи. — Я ни в коем случае никуда не упаду, — серьезно пообещала Ева. — Жди меня где захочется. И ушла куда-то вглубь дома. *** Пройдя по коридору, полному закрытых дверей, он нашел узкий отнорок, похожий на не слишком-то удобную кухню — будто кусок коридора, в котором всё, что имело отношение к кухне, просто поставили вдоль стены. Впрочем, была и плита, и большая фляга с водой, и шкафчик с посудой. Нашлись и травы — ромашка, мята, чабрец. Гаруспик поставил греться воду. Сел на стул с гнутыми ножками и только тогда почувствовал, что замерз. Твириновое опьянение почти ушло, но чувство, что ему нужно оставаться здесь, не проходило. Неужели город привел его сюда не только затем, чтобы не дать Еве замерзнуть насмерть? Он заварил чай в огромном фарфоровом заварнике и отнес его на подносе в комнату с водой. Евы все еще не было, и он, подождав минуту, махнул на себя рукой и отправился на второй этаж. Стоило гаруспику подняться по лестнице, как навстречу ему загорелась настольная лампа — негромкая, разноцветная. Лампа была та же, привычная, но всё остальное сильно изменилось. Голые стены, почти непристойно голый стол. Другие шторы на окнах, другие ковры на полу. Ни картин, ни плакатов. Артемий ночевал здесь пару раз и запомнил эту комнату совершенно иной. Это чувство — «всё то же, но совсем другое», — после песчанки сопровождало его постоянно, удивляться было нечему. Он говорил себе, что время все сгладит, и терпел. Он представил Еву, бережно снимающую со стен бумагу за бумагой, складывающую в стопку черновики и наброски (хранить? сжечь? выслать почтой?). Или — бешеную, с красными щеками, срывающую шторы и сметающую все вещи со стола с горестным воем? Вряд ли она могла убираться тут равнодушно. К Даниилу невозможно было оставаться равнодушным. — Он уехал, — прошептал беззвучно. Красная луна снова всплыла перед глазами. Что-то провернулось в груди, как шуруп.