meet me in the middle

             Встретимся на полпути       Команда встречает Эммануэля совсем не так тепло, как когда-то Шейна, когда он только присоединился к "Кентаврам".       Хааса Шейн понимает. Он, должно быть, немного оскорблен и чувствует себя неловко рядом с человеком, который занял его место в стартовом составе. Шейн понимает даже Уайатта Хэйса, лучшего друга Хааса, который и не пытается сблизиться с Херрерой.       Но кроме Шейна, а значит, и Хейдена, никто в Оттаве не принял Эммануэля с распростёртыми объятиями. Что, вероятно, как-то связано с тем фактом, что их капитан по всей видимости динамит его без всякой на то причины.       Прямо сейчас Шейн наблюдает, как они тренируются по измененной схеме — с Холмбергом на его позиции, — чтобы посмотреть, поможет ли это каким-то образом взаимодействию на льду между Розановым в центре и Эммануэлем на противоположном фланге.       Это даёт Шейну возможность понаблюдать со стороны. Может быть, во время игры он преувеличивает серьёзность этой ситуации.       Но, когда они начинают играть, и Розанов отказывается передавать шайбу, или Эммануэль раздражает приёмкой, Шейн понимает наверняка: это не преувеличение.       Эммануэль, ворча, снимает шлем, и его потные волосы распускаются из хвоста. Он раздраженно сдвигает брови. Шейн сочувствует ему.       Новичком быть нелегко. Не просто прийти и занять место стартового. Шейн знает — он через это прошёл. Эммануэль с трудом адаптируется к новой команде, и они, к сожалению, мало что делают для его интеграции.       В отличие от Шейна, который, кажется, отвязаться не мог от Розанова и его непрошеных советов и критики, тот почти полностью игнорирует Эммануэля. Херрера, очевидно, тоже разочарован — если так и продолжится, они точно не победят в большинстве игр, но, похоже, Розанов вообще не хочет подходить к Эммануэлю.       — Окей. В чём твоя проблема?       Шейн захлопывает шкафчик Розанова, так что тому приходится посмотреть ему в глаза. Остальные ребята уже ушли, но Розанов обычно пользуется горячей водой последним, поэтому Шейн отстаёт, чтобы потребовать от него объяснений.       — Ничего, — на лице Розанова застыла маска осторожного безразличия. — Разве похоже на то, что у меня есть проблемы?       Шейн фыркает:       — Нет. Ты всегда над всеми издеваешься. Но не над Эррерой. Почему?       — Ты злишься, потому что я хорошо отношусь к твоему другу? — Розанов приподнимает бровь. — Ты понимаешь, насколько бредово это звучит?       Схватив сумку, Розанов поворачивается, чтобы уйти. Уже поняв, что он собирается сбежать, Шейн обходит его за плечо, чтобы остановить в дверях. Однако, это даёт Розанову преимущество: теперь они почти вплотную прижаты друг к другу, и близость так сильно смущает Шейна, что он ничего не говорит.       — Что-то ещё?       — Да, — моргает Шейн, переводя взгляд с широкой груди Розанова на его равнодушный взгляд. — Я хочу, чтобы ты поговорил с ним.       — Я говорю.       — Да, поговори с ним по-настоящему. Вовлекай его в разговоры с ребятами, подтрунивай над ним, когда он делает что-то плохо.       — Что, Холландер? Думаешь, он плохо играет, потому что его обижают? Он — взрослый мужчина.       Шейн хмурится:       — Он — новичок. И ты его капитан, даже если сейчас ведёшь себя не совсем соответствующе.       Розанов вздрагивает — это первый признак того, что слова Шейна задели его за живое. Шейн хмурится, ему хочется протянуть руку и коснуться его плеча или провести большим пальцем по складке между бровями и разгладить её.       — Я знаю, что теперь, когда его взяли в команду, нам предстоит многое поменять, — мягко говорит он. — Но вы, ребята, нашли место для меня, и у нас всё отлично получается. Если ты дашь ему шанс, мы могли бы добиться ещё большего успеха.       Розанов ворчит, и рот Шейна дергается. Он слегка наклоняется, чтобы снова оказаться в поле зрения Розанова, и игриво улыбается.       — Разве ты не хочешь выиграть Кубок?       Розанов закатывает глаза.       — Да ладно, — смеётся Шейн. — Просто попробуй. Ради меня?       Честно говоря, он не ожидает, что Розанов согласится. Он думает, что потом ему придётся долго ползать на коленях, убеждая его, но лицо Розанова смягчается и он сдается.       — Я попытаюсь.       Шейн искренне улыбается:       — Спасибо.       — А что я получу?       — Что ты имеешь в виду?       Розанов облизывает губы:       — Я говорю: вы получите то, что хотите. Эррера получит всю мою мудрость, команда получит Кубок. Что получу я?       Шейн краснеет до самой шеи. В глазах Розанова безошибочно угадывается мрачный блеск. Он сглатывает.       — Чего ты хочешь?       Розанов мгновение пристально смотрит на него, замечая красное, разрумянившееся лицо Шейна и его бегающие глаза.       — Ммм. Сегодня вечером?       Шейн прикусывает нижнюю губу.       — Да. Я могу… я приду после того, как поговорю с Харрисом.       Брови Розанова снова сходятся на переносице.       — У тебя все хорошо, да?       — Я просто хочу убедиться, что всё в порядке. Я был… я в порядке. Все хорошо, правда. Благодаря тебе. Сегодня вечером?       Розанов ухмыляется, и его морщинки, появившиеся от беспокойства, тут же исчезают. Дом в нём очень доволен собой от такой заботы о своём Сабе.       — Сегодня вечером, — Розанов проходит мимо него, наклоняя голову, чтобы тихо напомнить: — Всё, что я захочу, да?              — Твои анализы выглядят очень хорошо, Шейн, — говорит Харрис. Он держит рядом два документа, и Шейн предполагает, что он сравнивает уровни гормонов с момента их последнего приёма.       Он чувствует себя хорошо — он не солгал, когда сказал это Розанову. Боль, которая преследовала его постоянно, теперь полностью исчезла. Ему стало легче справляться с тревогой, у него больше не было длительных приступов необъяснимого страха, которые не давали ему уснуть раньше.       Аппетит тоже стал лучше. Он всегда тщательно контролировал количество пасты, которое съедал, но не замечал, насколько голодным он становился после Сессий — и насколько Розанов любил готовить углеводную пищу.       Удивительно, но никто вокруг даже не заметил, когда он начал есть больше. Его вес растёт с каждым днём, но энергии у него больше, чем когда-либо. Может быть, это из-за сахара, а может быть, из-за того, что он ест настоящую домашнюю еду.       Может быть, это из-за того, что он ест её с кем-то.       — Полагаю, у тебя появился партнёр.       Шейн краснеет:       — Да. Это помогло.       Харрис улыбается, и его округлые щёки светятся от радости.       — Я рад это слышать. И всё безопасно?       — О-о! Ну, мы используем стоп-слова…       — Я не это имел в виду, — усмехается Харрис. — Вы защищаетесь?       — Мы не… — Шейн неохотно признаётся, — занимаемся этим. Просто… кое-чем другим.       Не то чтобы это Шейн не пытался. За несколько недель, прошедших с тех пор, как они с Розановым начали проводить Сессии, кажется, что-то высвободилось в его подсознании. Что-то распутное, нуждающееся и отчаянно желавшее, чтобы над ним доминировали и вытрахали.       Но Розанов не поддавался, настаивая на том, чтобы Шейн дождался правильного человека — что бы это ни значило. Отчасти, может, это и мило, что он так сильно заботится о нём, но что, если Розанов просто не хочет его.       У него сворачивается желудок. Это, должно быть, хорошо, напоминает он себе, потому что Розанов сделал одолжение ему, став его Домом, чтобы Шейну не пришлось обращаться к незнакомцу.       Эта мысль вызывает у него тошноту, особенно после того, как он столько времени провёл под подчинением Розанова. Он не может представить, чтобы так же свободно и всецело слушаться кого-то, находясь в уязвимом состоянии Сабспейса.       Но придётся. Когда-нибудь он должен будет снять эти «тренировочные колёса», найти собственного Дома и освободить Розанова, чтобы тот нашёл своего Саба. Узел ревности скручивается в груди, подступая к горлу, и во рту появляется кислый привкус.       — Хорошо, — кивает Харрис. — Но, если что-то изменится, помни: у тебя есть полное право попросить Дома использовать защиту. Они не всегда готовы предложить сами, понимаешь?       Шейн не знает, но кивает, а затем говорит:       — Он не такой. Я доверяю ему.       Он замолкает, пораженный правдой, давящей на него. Он доверяет Розанову — и, возможно, именно поэтому способен даже достигать Сабспейса. О боже. Что, если он никогда больше не найдёт того, кому сможет доверять так же? Что, если Розанов уйдёт, а Шейн опустеет, и никто никогда не сможет вытащить его из этого?       С этой мыслью он подходит к дому Розанова, где отпирает входную дверь запасным ключом, который тот дал ему неделю назад. Он даже не утруждает себя стуком, зная, что его ждут, и идёт на громкий голос, исходящий из кухни.       Розанов разговаривает по телефону на русском, ругаясь быстрыми короткими фразами с кем-то на другом конце провода. Шейн тихо ставит свою сумку на столик и ждёт, пока он закончит.       Розанов переводит взгляд на него, и на секунду кажется, расслабляется, увидев Шейна здесь, на своей кухне. Он натянуто улыбается, прежде чем повернуться, чтобы закончить разговор, и нажимает кнопку сброса вызова на экране.       — Всё в порядке? — неуверенно спрашивает Шейн.       На самом деле, он знает, что есть лишь небольшая группа людей, с которыми Розанов может поговорить на своём родном языке, и большинство из них — это те, с кем он не хотел бы иметь ничего общего.       — Всё хорошо, — напряжённо произносит он, а затем спрашивает: — Что там Харрис? С тобой всё нормально?       Шейн улыбается, обходя кухонную столешницу, чтобы подойти к Розанову, стоящему у холодильника. Из духовки доносится запах еды: Розанов, очевидно, приготовил ему ужин, от чего все его тело горит и покалывает.       — О, так тебе не всё равно.       Розанов закатывает глаза, но обхватывает Шейна за талию и притягивает к себе.       — Мне любопытно.       Шейн улыбается:       — Я же сказал тебе, что я в порядке. А ты?       Розанов замолкает, его взгляд невольно устремляется к телефону. Что бы ни было на другом конце провода, это явно расстроило и вывело его из себя.       Шейну ничего не остается, кроме как поцеловать его. Розанов охотно отвечает, прижимаясь ещё ближе и открывая рот, чтобы провести языком по уголку рта Шейна.       Его член уже набухает и прижимается к бедру Шейна, который тоже не в лучшем состоянии. Его собственный член пульсирует, когда он чувствует, как смешиваются влажный привкус их губ и звуки их стонов и вздохов.       — Я приготовил ужин, — шепчет Розанов ему в губы, при этом уже выводя Шейна в коридор, ведущий в кабинет.       — Позже. Сначала займемся этим.       Розанов хмыкает в знак согласия. В кабинете он не приказывает Шейну как обычно раздеться, пока он наблюдает за ним. Вместо этого он сам медленно раздевает их обоих, проводя руками Шейна по каждому открытому дюйму кожи и пользуясь тем, что сам Шейн уже обнажён.       Он шипит, а затем всхлипывает, когда Розанов кончиками пальцев сжимает один из его сосков, а затем трет его прохладной подушечкой большого пальца.       — Такой чувствительный здесь, — воркует Розанов. Его рука скользит вниз по животу Шейна, едва касаясь, отчего мышцы сводит судорогой. — Ммм. Такой чувствительный везде, мышонок.       Шейн вдыхает, тая от прозвища, которое стало ассоциироваться у него с Сессиями. Маленькая мышь. Иногда Шейн чувствовал себя, словно добыча, за которой охотился Розанов.       Но иногда он чувствовал себя и по-другому. Больше. Не как мышонок, а как котёнок, желающий свернуться калачиком и тереться о Розанова всем телом, пока у Дома не останется другого выбора, кроме как сосредоточить всё своё внимание на нём.       Вот, что он чувствовал сегодня вечером. Несмотря на то, что он сам медленно погружается в Сабспейс — по резким и частым морганиям Розанова, Шейн понимает, что тот изо всех сил борется с тем, чтобы не погрузиться в Домспейс.       Шейн сглатывает. Он Сабмиссив. Может, и неопытный, но Розанов говорил ему доверять своим инстинктам. И сегодня вечером они подсказывали ему, что его Дому нужно от него нечто большее, чем просто исполнение Команд.       Шейн ещё раз целует Розанова в уголок рта — просто чтобы успокоить свои нервы — прежде чем опускается на пол на колени. Он скрещивает запястья за спиной и склоняет голову.       — Илья.       Над ним раздаётся резкий вдох, а затем дрожащая рука гладит его по волосам и затылку.       — Боже, мышонок. Ты практиковался?       — Нет, — признаётся Шейн. — Просто… я чувствую, что это правильно. Мне так кажется.       — Следуй за мной.       От первой команды по спине Шейна пробегает дрожь, и он беспрекословно начинает ползти за Розановым. Однако каждый раз, когда он приближается к нему, тот отступает ещё на шаг. Ещё на один.       Так Шейн проползает по всему периметру комнаты, пока его разум погружается в приятную бездну, а член мучительно ноет между ног.       Наконец Розанов разваливается на диване, закинув одну руку на спинку и раздвинув свои обнажённые бёдра, пока Шейн внимательно следит за его действиями.       — Стой, — приказывает Розанов, и Шейн повинуется. Он опускается на колени всего в нескольких шагах от Розанова.       — Ты запачкал мне весь пол, мышонок. Может, мне надеть на этот член клетку, чтобы он вёл себя прилично?       Член Шейна дергается между ног от этого предложения.       — Иди сюда.       Розанов похлопывает себя по обнажённому бедру, и сердце Шейна подпрыгивает при мысли о том, чтобы оказаться у него на коленях, и он почти перекидывается через Розанова — его ноги седлают бёдра Розанова по обе стороны.       Тот смеётся, и этот звук заставляет Шейна улыбнуться, несмотря на затуманенность сознания.       — Молодец. Поцелуй меня.       Шейн с радостью повинуется, обвивая шею Розанова руками и выгибая спину, чтобы дотянуться до его губ. Поцелуй получается жёстким и грязным: они тяжело дышат друг другу в рот, их языки скользят между губами, чтобы почувствовать вкус друг друга.       Шейн не осознаёт, что прижимается к члену Розанова, пока руки не подхватывают его за талию.       — Ты так скулишь, мышонок. Как щенок.       Шейн всхлипывает: тяжесть рук Розанова, обхватывающих его за талию, сильнее придавливает его к члену. Предэякулят Шейна просачивается между ними и усиливает скольжение их членов друг об друга.       — Мм-а… — хрипло стонет Шейн, откидываясь назад, чтобы посмотреть, как соприкасаются их члены.       Член Розанова выглядит болезненно твёрдым, но он по-прежнему небрежно откидывается назад, будто никуда не торопится.       Шейн двигает бёдрами — кончик его члена касается складки, где оттягивается крайняя плоть Розанова.       — Мне нужно больше, — скулит Шейн, но он знает, что не стоит трогать Розанова руками, пока тот не разрешит сам.       — Попроси меня очень вежливо, и, возможно, я дам тебе это.       — О, пожалуйста, пожалуйста, Илья, о боже, пожалуйста, мне нужно…       Розанов рычит, поднимаясь Шейну навстречу для ещё одного поцелуя. Глаза Шейна открыты лишь наполовину, а рот томно двигается, как будто Розанов ест у него изо рта.       Его губы всё ещё приоткрыты, когда Розанов отстраняется и подносит руку к его лицу.       — Плюй.       Шейн мычит и подчиняется, сплёвывая на ладонь Розанова. Слюна липнет к языку и губам и тянется между его ртом и рукой Розанова, пока тот не наклоняется, чтобы убрать её поцелуем, одновременно протягивая руку между ними и обхватывая их члены скользкой ладонью.       — Хочешь кончить? Продолжай, мышонок.       Он немедленно взрывается. Он бы умер от смущения, если бы Розанов не хвалил его так тщательно.       — Умница. Ты такой, блядь, умница, Холландер. Да. Ты хочешь этого. Ты чертовски сильно этого хочешь.       — Ахх… — даже после того, как он кончает, Розанов не прекращает быстро двигать рукой. Шейн всё ещё возбуждён, но в его яйцах нарастает напряжение, которое кажется незнакомым и пугающим.       Он так возбуждён, что едва способен соображать, но его тело извивается и дёргается от чрезмерной стимуляции. Розанов мрачно усмехается, безжалостно массируя головку члена Шейна большим пальцем.       — О боже, — Шейн урчит. Его голова вжата в плечи, он смотрит вниз на свой член и кулак Розанова, который безжалостно дрочит ему с влажными звуками. — О боже, о боже.       — Тсс, — горячее дыхание касается его уха. Розанов утыкается носом в изгиб его челюсти. — Ты можешь это сделать. Давай, мышонок.       — Я… о боже. О боже, Илья. Я не могу. Я не могу.       — Смотри. Посмотри на свой член. Так сильно хочет кончить снова. Давай, милый. Кончай.       Шейна сильно трясёт, когда он кончает во второй раз за столько минут. Он не может дышать, его член пульсирует, яйца болят, и, о боже, Розанов не останавливается.       — Хорошо, — тяжело дышит Шейн, скулит. — Ладно, ладно, тебе нужно остановиться.       Розанов игнорирует его. Шейн чувствует, как что-то дергается у него в животе, в члене.       — Серьёзно, я… есть что-то… что тебе нужно…       — Ты знаешь, что сказать, если хочешь остановиться. Какой цвет?       — Чёрт, — выдыхает Шейн. Он хочет этого. Он хочет большего. Он хочет всё, что может дать ему Розанов. — Зелёный.       Возможно, он плачет. Он определённо жалобно шмыгает носом. Его руки слабеют, когда он пытается приподняться, и теперь он утыкается лбом в плечо Розанова, глядя вниз на свой измученный член и его руку, испачканную множеством капель спермы.       — Я-я хочу…       Давление, плотина, которая сжималась за яйцами Шейна, прорывается, и вместе с этим из щели Шейна выплёскивается поток жидкости на грудь Розанова.       Розанов тоже кончает — постанывая и дрожа, но в то же время смеясь, поражённый тем, как всё тело Шейна дёргается и дрожит от толчков.       Он чувствует себя выжатым, грязным и чертовски уставшим. Он издаёт тихие беспомощные гортанные звуки, похожие на икоту, пока не находит в себе силы отстраниться и сесть.       Он опускает взгляд и съёживается. Он был чист от большей части оргазма, но Розанов полностью покрыт их совместными выделениями. Его кожа блестит от спермы, капля стекает по твёрдым мышцам пресса.       — Ты устроил настоящий бардак, мышонок. Тебе не кажется, что ты должен это почистить?       Прямо сейчас Шейн вообще не хочет покидать объятия Розанова и идти за полотенцем. Он не уверен, что у него хватит сил на это.       — Я…       — Вылизывай.       О. Шейн осторожно наклоняется, чтобы лизнуть один из влажных сосков Розанова. Он так похож на котенка. Он на всякий случай держит своё стоп-слово в уме. Это грязно, отвратительно, унизительно.       Он проводит языком между грудных мышц Розанова и облизывает его кадык, который вибрирует от стона. Его кожа солёная, потная и липкая. У него такой же вкус, как у них. У Шейна кружится голова от этого.       Он вылизывает весь живот Розанова, опуская кончик языка в пупок, отчего Дом вздрагивает.       — Щекотно, — бормочет он. Шейн, извиняясь, утыкается носом в его живот, прежде чем продолжить ползти вниз по телу Розанова, пока его лицо не оказывается на одном уровне с его спадающим членом.       Он всё ещё толстый и длинный, и у Шейна текут слюни при виде маленькой белой капли спермы, которая всё ещё висит. Его лобковые волосы коротко и аккуратно подстрижены, и там собирается лужица их совместных выделений.       Розанов мурлычет, царапая короткими ногтями кожу головы Шейна, в то время как тот опускает голову, чтобы облизать член языком, втягивая головку в рот и собирая остатки спермы.       — Открой.       Шейн поднимает голову — высовывает язык наружу и с него капает слюна и сперма на член Розанова. Розанов стонет и пальцами собирает всё, что Шейн не смог удержать во рту, и заталкивает обратно. Шейн обхватывает пальцы губами и жадно сосёт, прикрывая глаза.       — Умница. Такой идеальный, мышонок. Идеальный саб… — бормочет Розанов себе под нос.       Глаза Шейна сужаются до щелочек — ровно настолько, чтобы он мог видеть лицо Розанова. Его глаза чёрные как смоль, очевидно, он всё ещё погружён в Домспейс, а широко раскрытый взгляд устремлён на Шейна и следит за каждым его движением.       Шейн чувствует, как тепло разливается по всему телу, доходя до того места внутри него, о котором он раньше и не подозревал, что оно холодное. Ему нравится быть хорошим. Он хочет быть хорошим для Розанова. Он хочет, чтобы это было правдой.       Пальцы Розанова выскальзывают изо рта, и Шейн тут же прячет лицо у него в коленях.       Здесь, между ног Розанова, он чувствует себя в большей безопасности. Мир не может прикоснуться к нему здесь, когда Розанов обхватывает его тело со всех сторон своими бёдрами и руками. Честно говоря, это заставляет Шейна чувствовать себя немного глупо, и он трётся щекой о внутреннюю поверхность бедра Розанова, чтобы почувствовать прикосновение волос к щеке.       У Розанова, вероятно, было много Сабов. Шейну трудно не испытывать неуверенность в том, насколько он подходит, особенно после разговора с Харрисом.       — Милый. Почему ты так стесняешься?       Он терпеть не может показывать свою неуверенность, особенно в присутствии Дома. Он не хочет давать Розанову ещё один повод усомниться в том, что он делает это с ним.       Он пытается отвлечь его, наклоняясь вперёд и зарываясь лицом в складку между ног Розанова. Его нос натыкается на тугую промежность Розанова, кожа горячая и пахнет его гелем для душа.       Рука, лежащая на его затылке, играет с короткими волосками, заставляя Шейна прикрыть глаза. На мгновение кажется, что Розанов рад позволить Шейну спрятаться, но, когда Шейн открывает рот, чтобы высунуть язык, Розанов отводит его голову, нежно схватив за волосы.       — Нет, нет, — фыркает он. — Ты думаешь, на меня это подействует? Скажи мне.       Шейн хмурится. Каждый нейрон в его мозгу говорит ему: будь хорошим, скажи своему Дому, будь хорошим, делай то, что говорит твой Дом.       — Не командуй так, придурок.       Розанов виновато гладит его по уху.       — Ладно, я не буду. Всё равно расскажи мне.       — Я просто… Розанов, — неловко усмехается Шейн. — Я знаю, как я выгляжу. Тебе не обязат…       Розанов замирает над ним, его рука застывает на шее Шейна. Интересно, чувствует ли он, как бешено бьётся пульс Шейна под кончиками его пальцев.       — Что не так с тем, как ты выглядишь?       Его голос тихий. Опасный. Немного… почему он такой злой?       — Я, типа… — Шейн показывает на своё… всё. Разве Розанов не видит?       — Типа…?       Розанов отстраняется, и Шейн пытается сесть. Ему ужасно хочется прикрыться. Боже, он жалеет, что вообще что-то сказал. Он прижимает голову к груди. Его щёки горят. Почему Розанов заставляет его говорить это?       — Большой, — наконец выдавливает Шейн. — Мускулистый. Я не такой, как другие Сабы, они мягкие, симпатичные и приятно пахнут.       — Заткнись.       Шейн вздрагивает, глядя в сердитое лицо Розанова.       Его зрачки расширены, но это не напоминает его обычное выражение лица. Он выглядит разъярённым.       — Ты меня так... замолчи. Серьёзно, Холландер.       Шейн сдувается. У него щиплет в глазах. Может быть, он мог бы убежать в ванную и запереться там, пока Розанов не уйдёт. Уйдёт от него. Он не мог перестать думать об этом с тех пор, как вышёл из офиса Харриса: о неизбежности того, что всё это закончится.       Розанов поднимает его, схватив за обе щеки, поджимая губы Шейна. Его лицо искажено едва сдерживаемой яростью, и это заставляет желудок Шейна нервно сжаться, пока он не осознаёт… Розанов злится не на него, он злится за него.       — Кто тебе это сказал? Кто сказал, что Сабы выглядят так, а не иначе? Кто сказал, что ты некрасивый?       Шейн сглатывает. Все. Все всю его жизнь. Журналы, врачи, когда ему показывали таблицу его веса и роста, в гостях у родственников — они говорили: «Тебе не стоит так много тренироваться, Домам не понравятся все эти мышцы».       Все. Но не Розанов.       — Ты думаешь, это некрасиво? — Розанов проводит большим пальцем по тонкой коже под глазом Шейна. — Эти веснушки. Эти глаза. Ты думаешь, я не хочу этого?       Его рука скользит вниз по груди Шейна, чтобы сжать мышцу, разминая плоть, в то время как его рот наклоняется, покусывая и целуя напряжённые мышцы бицепса и плеча Шейна.       — Такое сильное тело. И этот симпатичный член, — счастливо вздыхает Розанов, дотрагиваясь до напряжённого члена Шейна. — А, мягкий? Нет. Ты не. Я… есть много Домов, которые не хотят нежности. Но симпатичных?       Шейн закрывает глаза, когда Розанов наклоняет подбородок, ожидая поцелуя. Этого не происходит. Шейн снова открывает глаза и видит лицо Розанова на волосок от себя. Их ресницы могли бы соприкоснуться, если бы Шейн слегка наклонил голову.       Розанов говорит что-то по-русски, и Шейн не уверен, что это значит, но он чувствует. Он чувствует искреннее желание в следующем поцелуе Розанова — жёстком, причиняющем боль, наказывающем. Шейн извивается на нём, его бедный член сбит с толку тем, как сильно он хочет снова стать твёрдым, но просто не может.       Розанов прерывает поцелуй первым, прижимаясь к нему лбом.       — Домы нужны не только для того, чтобы командовать и проводить Сессии. Они устанавливают правила для своих Сабов. А ты любишь правила, да, Холландер?       Шейн кивает, его нос соприкасается с носом Розанова. Он всё ещё плывет, балансируя между Сабспейсом и реальностью, и мысль о том, что Розанов даёт ему правила, заставляет его живот трепетать от волнения.       Да. Да, он любит правила. Он любит структуру и рутину, и ему нравится, что не нужно гадать. Он хочет быть хорошим, и он хочет, чтобы Розанов показал ему, как быть хорошим.       — Скажи это.       — Да, Илья. Мне нравятся правила.       — Ты любишь правила, — поправляет Розанов. — Ты беспрекословно их соблюдаешь. Так что теперь я даю тебе своё правило: ты не говоришь о себе плохо. Ни мне, ни кому-либо другому, ни даже самому себе. Шейн делает паузу. Его плечи неловко опускаются.       — А что, если я это сделаю?       — Как ты думаешь, что бывает, когда Сабы нарушат правила?       Шейн сглатывает.       — Их наказывают.       — Правильно, — кивает Розанов и целует Шейна в горячую щеку. — Ты хочешь, чтобы тебя наказали?       Он спрашивает это серьёзно, и Шейн понимает это. Некоторые Сабы жаждут наказания, ищут его, намеренно проявляя своеволие или непослушание. Но при одной мысли об этом дыхание Шейна немного учащается, а в груди становится тесно.       Нет, он не хочет, чтобы его наказывали. Он не хочет боли. Он не хочет, чтобы Розанов перевернул его на колено и разочарованно смотрел на него сверху вниз.       Но что, если Розанову это нравилось? Что, если в этом и есть разница между Шейном и другими Сабами, с которыми Розанов спал в прошлом?       Шейн дважды сглатывает.       — Я…       — Хорошо, — Розанов прижимает его к груди, и Шейн утыкается лицом ему в шею — это его второе любимое место. — Тебе не обязательно отвечать сейчас, да? Это всё что-то новенькое. Мы примем всё как есть.       Шейн благодарно вздыхает, и его тело немедленно расслабляется в объятиях Розанова. Он водит пальцами вверх-вниз по бицепсу Шейна, рисуя маленькие узоры и формы вокруг мышц. Шейн играет с крестиком, висящим на шее Розанова.       — Прости.       — Хм? За что?       — Это… — Шейн замолкает. — Я не знаю.       — Тогда не за что извиняться. Ты будешь следовать моему правилу?       — Ммм.       — Ответь мне честно, мышонок.       — Я… да, Илья. Я… я постараюсь.       Розанов запечатлевает поцелуй на макушке Шейна. В последнее время он стал делать это гораздо чаще: маленькие, интимные прикосновения, которые не имели ничего общего с Сессией. Иногда Шейн думает, что Розанову это, возможно, нужно не меньше, чем ему.       Шейн не обращает на это внимания, опасаясь, что он перестанет.       — Хорошо. Молодец. Это всё, что мне нужно от тебя. Спасибо за честность.       Шейн улыбается — тепло возвращается от похвалы, — и с улыбкой трётся о ключицу Розанова.       — Спасибо. Потому что, э-э, я не хотел, чтобы это было так, типа, депрессивно. Я уверен, у тебя есть свои проблемы, с которыми нужно разобраться.       Розанов на мгновение замолкает, рассеянно играя с волосами Шейна. Шейн закрывает глаза и позволяет себе убаюкивать себя ощущением, как поднимается и опускается его грудь под его щекой при каждом вдохе.       — Когда ты пришёл сюда, — говорит Розанов, — это был мой брат. Я говорил с ним. Он… мой отец плохо себя чувствует. Он болен.       Шейн сглатывает.       — Болен? Типа… раком?       — Нет. Болезнь Альцгеймера.       — О боже, — у Шейна перехватывает дыхание. — Я… я такой…       — Не стоит, — быстро говорит Розанов, немного резко смеясь. — Я уже говорил тебе, что мы не близки.       — Я знаю, но всё же.       — Я чувствую, — Розанов цыкает зубами, — что, возможно, зол.       — Из-за того, что он болен?       — Из-за того, что ему можно забыть.       Губы Шейна складываются в маленькую букву «о». Он долго ничего не говорит — они оба молчат. Он продолжает теребить крестик, принадлежавший матери Розанова. Шейн не может себе представить, какие смешанные чувства, должно быть, испытывает Розанов.       С одной стороны, это всё ещё его отец. Он мимоходом поделился несколькими приятными воспоминаниями о том, как в детстве играл с отцом в хоккей в России. Но большая часть Розанова — обиженный, злой и печальный человек.       И теперь он никогда не получит того, чего заслуживает. Он никогда не сможет спросить у своего отца «почему», потому что даже он сам не узнает. А Розанов так далеко от дома, так далеко от того места, где исчезает напоминание о его отце… Шейн считает его таким храбрым.       — Судя по тому, что ты мне рассказал, — наконец тихо произносит Шейн, — твоя мама… она была потрясающей. Может быть, он просто… не заслуживает того, чтобы помнить.       Розанов хмыкает и прижимает его к себе чуть крепче.       — Да. Это лучший способ взглянуть на это. Спасибо, мышонок.       — Эй, Розанов?       — Ммм?       — Кажется, у тебя в духовке подгорела еда.              — Так что у вас с Эррерой?       Шейн моргает. Хейден и Джеки уже как обычно пригласили его на воскресный ужин. Он думает, что это в большей степени заслуга Джеки, чем Хейдена, поскольку после каждого приёма пищи она подкладывает ему остатки еды. Благодаря ей и Розанову Шейну больше не приходится заказывать еду на дом.       В настоящее время Хейден пытается использовать коптильню для барбекю, которую Джеки подарила ему на день рождения на прошлой неделе. Пытается. Шейн не сильно разбирается, но, похоже, из этой штуки выходит слишком много дыма.       — О чём ты говоришь?       Хейден фыркает и бросает на него непристойный, многозначительный взгляд.       — Ну, знаешь.       — Вообще-то, нет.       — Вы, ребята, всё время влюблены друг в друга.       — Мы, — указывает Шейн между ними, — они всё время влюблены друг в друга. В чём разница?       — Разница в том, что он Дом без пары, а ты Саб без пары, и когда два человека очень нравятся друг другу…       Шейн морщит нос.       — О боже, прекрати.       — Да ладно тебе, — смеётся Хейден, и вокруг него клубится тёмный дым. — Ты, что, правда, не замечал, как он на тебя смотрит?       Шейн обдумывает это. Эммануэль почти не скрывает, насколько по-другому он относится к Шейну по сравнению с другими парнями в команде, но Шейн думал, что это просто потому, что другие товарищи по команде не были такими приветливыми.       Хотя он по-прежнему относился к Шейну в большей степени, чем к Хейдену: приносил Шейну закуски на тренировку, был более осторожен на льду с Шейном, когда они были в паре, ждал Шейна после тренировки…       И это стало ещё более очевидным после того, как на прошлой неделе Розанов внезапно решил начать общаться с Эммануэлем и повёл себя с ним так же, как и с остальной командой. Эммануэль казался удивлённым, немного ошеломлённым этой переменой, и Шейну пришлось прикрыть улыбку рукой, когда впоследствии остальные члены команд начали относиться к нему теплее — даже Хаас.       Но, тем не менее, Эммануэль никогда не переставал относиться к Шейну как к Сабмиссиву. Возможно, он настолько привык к тому, что Розанов и Хейден относились к нему так же, как и к остальным в команде, это стало ещё более очевидным, но Шейн старался не слишком раздражаться из-за этого. Эммануэль, очевидно, был более традиционных взглядов, и не то, чтобы он отказывался передавать ему шайбу или играть с ним.       Но, если честно, он терпеть это не мог. А Эманнуэль всегда был там, ждал, чтобы проводить Шейна или сделать еще что-нибудь, а это означало, что с Розановым Шейн проводил очень мало времени вне Сессий.       Его сердцебиение немного ускоряется при воспоминании об их последней Сессии. Эммануэль подкараулил Шейна в раздевалке и спросил, не хочет ли он поужинать, но Розанов быстро вмешался и сказал, что у них были планы.       Шейн не помнил, чтобы они о чем-то договаривались, но с нетерпением ждал тогда Сессии, чтобы понять мотивы Розанова.       В тот вечер всё было по-другому. Розанов был другим.       — Кто здесь главный? — спрашивал он, прижимая большой палец к щели на члене Шейна, из-за чего тот не мог кончить.       — Ты. Ты, Илья. О! О!       — Кто здесь Дом? Кто твой Дом, Холландер? Скажи мне.       — Ты, — всхлипывал Шейн, яростно двигая бёдрами. Этого было слишком много и в то же время недостаточно, он хотел большего, а нуждался в меньшем. — Ты мой Дом, Илья, о боже, ты…       Это было самое горячее, что происходило в жизни Шейна. Он чувствовал себя собственностью, и руки Розанова тесно прижимали его, а губы оставили маленькие отметины на шее Шейна, за что он его потом ругал.       На самом деле, он был не слишком расстроен. Особенно, когда в последующие дни ловил на себе голодный взгляд Розанова — словно ему нравилось метить кожу Шейна.       Эммануэль тоже это заметил и хмурился каждый раз, когда Шейн снимал одежду, чтобы переодеться, и его отметины оказывались на виду. Шейн старался не стесняться — он был взрослым мужчиной и Сабом, и он не занимался ничем запретным, поэтому Эммануэль не имел права осуждать его.       — Нет, между нами ничего не происходит.       — Но ты с кем-то встречаешься.       Шейн разинул рот.       — Почему ты так думаешь?       — Чувак, — фыркает Хейден и наклоняется достаточно близко, чтобы понизить голос. Руби и Джейд не обращают на них внимания, гоняясь друг за другом вокруг своих огромных качелей, но Хейден всегда очень осторожен, когда обсуждает то, что он называет «недетскими вещами». — Ты просто светишься. Я серьёзно.       Шейн сейчас определённо сияет. Его лицо так разгорячено, что он уверен: от него исходит пар, смешивающийся с дымом от гриля Хейдена.       — Нет, это не правда!       — Шейн, если бы ты был женщиной, я бы подумал, что ты беременный.       — Господи, Хейден…       — Кто беременный? — спрашивает Джеки, подходя к ним сзади и целуя их обоих в щеки.       — Никто, — вздыхает Шейн. — Кроме тебя, кажется, ты скоро лопнешь.       Джеки стонет.       — Не напоминай мне. Почему-то эта беременность даже хуже, чем с близнецами. Я думаю, что это мальчик.       — Она считает, что всё ужасное происходит из-за мужчин, — объясняет Хейден.       — И я права, — Джеки усаживается за их обеденный стол на открытом воздухе, проводя рукой по своему огромному животу. Шейн даже представить себе не может, насколько большим он был, когда она была беремена двумя. — Так, о чём вы говорили?       — Про таинственного мужчину Шейна…       — Ни о чем, — произносят они одновременно, и глаза Джеки загораются.       — Ой! Я так и знала. Разве я не говорила об этом, Хейден? На прошлой неделе, после того как ты ушёл, я подумала: «Вау, он просто светится».       Хейден жестом указывает на свою жену, и Шейн закатывает глаза.       — Именно это я и сказал!       — Нет, я просто…       — Боже мой. Это Илья?       — Что? — одновременно ахают Хейден и Шейн.       Шок Хейдена на самом деле немного задевает его. Он, что, думает, что Розанов не стал бы встречаться с Шейном? Ему хочется рассказать ему, кто именно заставляет его сиять.       — Что? Нет. Ни за что, — быстро говорит Шейн. И затем не может удержаться, чтобы не спросить: — Почему ты вообще… из-за чего ты думаешь…       Джеки пожимает плечами, как будто она только что не перевернула мир Шейна полностью с ног на голову.       — Я не знаю. Вы, ребята, очень мило смотрелись вместе во время чаепития, и он всегда предлагает тебя подвезти.       Шейн сглатывает.       — Он просто… он мой капитан. Он просто пытается быть милым.       — Милым, — фыркает Хейден, и Шейну приходится подавить желание защитить Розанова. Он милый, приятнее любого Дома или мужчины, которых Шейн когда-либо встречал. Просто Хейден не видит этой его стороны.       Шейн думает, что, возможно, никто кроме него не видит. И так и должно быть, но у Шейна от этого немного кружится голова. Это заставляет его чувствовать себя особенным.       — Но ты же с кем-то сейчас встречаешься, — догадывается Джеки. — Это серьёзно?       — Это…       — Я как раз говорил ему о том, чтобы он дал И-Мэну шанс, — перебивает Хейден. — Он явно заинтересован. Хороший парень. С отличной карьерой…       Шейн смотрит на Джеки, кривящую выражение лица, которое он не может понять. Может быть, это ребёнок давит ей на мочевой пузырь.       — Да, — её голос немного затихает. — Думаю, он кажется милым.       Хейден выглядит как взволнованный щенок и с надеждой смотрит на Шейна.       — И если у вас с этим парнем ничего серьёзного…       — Нет, — эти слова обжигают язык Шейна. — Ничего серьёзно.       — Жду не дождусь, когда мы уже будем постоянно собираться вместе, а он ведь ладит с твоими друзьями, и у вас, ребята, так много общего…       — Откуда ты вообще это знаешь? — спорит Джеки. — Что у них общего?       — Ну, типа… хоккей…       Шейн перестаёт их слушать. Он рад, что разговор постепенно отходит от него и Розанова, потому что на самом деле не уверен, что он должен или может сказать. Они с Розановым обсуждали, что проблемы Шейна со здоровьем останутся только между ними, но распространялось ли это на их встречи вне работы?       Расстроился бы Розанов, если бы кто-нибудь узнал? Было бы ему неловко?       Хейден готовит для них блюда из очень чёрного, очень подгоревшего мяса. Но это неважно. Шейн всё равно не голоден.       Вместо этого он наблюдает, как последние клубы дыма поднимаются и исчезают за горизонтом.              — Привет, Шейн.       Эммануэль тепло ему улыбается. У него очень ровные и очень белые зубы. Абсолютно идеальные, как и у него самого, но Шейн не может удержаться, чтобы не сравнить их с Розановым — у того клыки чуть больше выступают вперёд, а между двумя передними зубами есть небольшая щель.       — Привет.       — Волнуешься перед матчем «Всех звезд»? Ты попал в первый же год — это довольно впечатляюще.       Шейн улыбается. Он был польщён, но не удивлён, получив приглашение после продолжающейся победной серии «Оттавы». Они уже ближе к плей-офф, чем когда-либо была команда, но Шейн уверен, что они справятся со всем этим.       — Да, я рад. Жаль, что ты не поедешь в этом году.       Эммануэль пожимает плечами, и его губы растягиваются в ухмылке.       — Я уже своё отыграл. Я не против пересидеть этот раз. А ещё тоже в этом году едет Розанов. Трое из одной команды — это слишком много.       У Шейна сводит живот при упоминании имени Розанова и того факта, что они с Шейном отправятся во Флориду на выходные. Они три дня проведут под солнцем Флориды: будут ночевать в одном отеле, играть в одной команде.       Шейн эгоистично надеется, что Розанов возьмёт с собой очень короткие шорты.       — Да, мы летим в четверг вечером.       — Отлично. Я рад, что он будет там, чтобы присмотреть за тобой.       Шейн очень сильно старается не скривить лицо, услышав это. Он знает, что Эммануэль беспокоится о нём — как Дом, друг и товарищ по команде, — но Шейн ненавидит, когда к нему относятся как к кому-то слабому и беспомощному.       Да, он Саб. Но он также сильнее и быстрее большинства парней, и он всю свою жизнь сам защищал себя на льду и за его пределами, пока Эммануэля не было рядом.       — Не думаю, — произносит низкий голос с акцентом позади Шейна. — Если Мэттью Броди нападёт на Холландера, я не встану между ними.       Шейн бьёт Розанова локтем в живот, заставляя его захрипеть.       — Заткнись, придурок.       — Что? — Розанов задыхается, потирая бок. — Ты видел Броди? Он здоровенный! Я не стану попадаться ему на пути.       — О, Розанов, тебе нужна моя защита?       — Да, — серьёзно говорит он. — Прикрой меня, чтобы я смог забить все наши голы и победить.       Шейн громко смеётся.       — Пошёл ты. И лучше передай шайбу мне, придурок, или я спущу на тебя Броди.       Они улыбаются друг другу, пока чужой кашель не напоминает Шейну, что в разговоре есть ещё кое-кто третий. Он извиняюще кивает Эммануэлю, чья терпеливая улыбка немного натягивается по краям.       — У тебя есть немного свободного времени перед отъездом? Мы никак не могли наверстать упущенное с тех пор, как я приехал в Оттаву.       Это не то, чтобы правда, но и не ложь. Он общался с Эммануэлем, но только рядом со всеми остальными. Только в окружении других людей, из-за чего это было по-дружески непринужденно.       Шейн думает о том, что сказал Хейден об интересе Эммануэля, и точно знает: это приглашение совсем не дружеское и не непринужденное.       Неосознанно, он оглядывается через плечо на Розанова. Немного неловко, когда Дом приглашает тебя на свидание в присутствии твоего псевдо-Дома, не так ли? Не то, чтобы Эммануэль знает об этом, и Розанов, похоже, тоже никак себя не выдаёт. Его лицо совершенно непроницаемо, он даже не моргает.       Будет ли ему вообще до этого дело? Надеется ли он, что Шейн скажет «да» и освободит его от обязательств?       Или он надеется, что Шейн скажет «нет»?       — О, — отвечает Шейн, немного замедленно и неловко. — Вообще-то, мне нужно собираться, так что… и… да.       Нужно отдать ему должное, Эммануэль не выглядит раздражённым. Шейн думает, что либо он просто хорошо умеет скрывать свои эмоции, либо он настолько хороший парень. Это заставляет его чувствовать себя немного виноватым за свой мягкий отказ. На самом деле, у него нет причин не соглашаться, за исключением того, что у него сжимается сердце, когда он пытается представить, как проводит Сессию с кем-то, кроме Розанова.       Что глупо и, вероятно, эгоистично и не в его же интересах, учитывая, что в какой-то момент ему придётся искать нового партнёра, и почему бы им не мог стать Эммануэль, который был добрым, терпеливым и красивым?       — Может быть тогда, когда ты вернёшься, — предлагает он Шейну, чтобы оценить его заинтересованность.       Шейн улыбается и надеется, что это выглядит не так неуверенно, как кажется.       — Хорошо. Да, конечно.       Он чувствует себя намного лучше, когда лицо Эммануэля светлеет, прежде чем его зовет к себе физиотерапевт команды. Шейн улыбается, пока тот не уходит, и оборачивается, ожидая увидеть Розанова.       Он ушёл.              Розанов действительно захватил с собой купальник, но он раздражающе приличный из-за длинного внутреннего шва. Шейн прячется за солнцезащитными очками, любуясь его блестящей кожей и влажными, зачёсанными назад кудрями. Розанов в бассейне с группой детей, подначивает их посоревноваться и специально проигрывает, а затем возмущается и обвиняет их в жульничестве.       — Последняя гонка! — задыхается он, стряхивая воду с лица. — Матч за звание чемпиона. Победитель получает всё! Никакие другие гонки не считаются!       — Ну, нет!       — Да ладно. Ещё одна гонка. Если я проиграю… я куплю вам все шоколадные батончики в торговом автомате.       Этого достаточно, чтобы убедить их выстроиться в очередь ещё на один круг у одного конца бассейна и ухватиться за выступ, чтобы удержаться в вертикальном положении.       — Эй! Холландер!       Брови Шейна приподнимаются над очками.       — Проследи за ними, хорошо? Убедись, что никто из этих жуликов не жульничает.       Шейн усмехается и отвечает:       — Хорошо.       — Ребята, вы знаете, кто этот парень? — спрашивает Розанов детей, указывая на Шейна.       Один мальчик кивает так сильно, что Шейн боится, как бы он не окунулся головой в воду и не начал тонуть.       — Шейн Холландер!       — Да? — спрашивает Розанов. — Вы слышали об этом парне?       Они все смеются, даже Шейн кривит губы в самодовольной улыбке.       — Он лучший игрок в лиге!       — Ладно, ты выбываешь из гонки, — Розанов делает вид, что ругает смельчака, который заговорил. — Вон из бассейна. Из Флориды. Где твой отец?       — Он такой же Саб, как и я, — парень вздёргивает подбородок, и сердце Шейна учащённо стучит. — Однажды я тоже буду играть в НХЛ, как он.       Шейн рад, что он в очках, которые закрывают его глаза, потому что он уверен: он прослезился. Из-за всех этих переживаний по поводу своего здоровья он почти забыл, для чего всё это было: он кое-что изменил. Не только то, как общество относилось к Сабам, но и то, как они видели самих себя, а также мечты и цели, которых они могли достичь, несмотря ни на что.       Розанова это, похоже, тоже растрогало. Его покачивающееся в воде лицо застыло от шока и нежности, и он посмотрел на Шейна, как бы говоря: «Ты это слышал? Ты понимаешь, что ты делаешь с людьми?»       — Обязательно, — серьёзно говорит мальчику Розанов. — Но сначала… ты должен победить меня в этой гонке.       Он сразу же выходит вперёд, бросаясь всем своим огромным телом в воду так, что она обрызгивает группу детей позади него. Они все визжат и бросаются за ним, пока Розанов не притворяется, что на него напала акула, и это позволяет им вырваться вперёд.       Дети смеются, когда Розанов наконец снова выныривает на поверхность, всё ещё находясь на полпути к противоположному краю.       — Ты должен купить нам шоколадных батончиков!       — О, чёрт. Эй, Холландер! Мне нужно где-то десять баксов!              Шейну немного (не очень) жаль остальных игроков на линии рядом с ним и Розановым, потому что он на льду больше никого не замечает.       Возможно, это из-за того, что они так часто тренируются вместе, но сегодня они особенно сплочены. Они не отстают друг от друга, и им почти не приходится переговариваться, когда они вместе передвигаются по льду.       Розанов срывается с места, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, за ним ли Шейн, потому что каким-то образом он просто знает это. Они пересекают синюю линию, и Шейн перехватывает шайбу после рискованного паса между ног от Розанова и отправляет её в сетку, забив свой четвёртый гол за вечер благодаря голевой передаче Розанова.       Их команда празднует победу, похлопывая Шейна по наплечникам и стуча по его шлему, но Розанов идёт ещё дальше, заключая его в объятия и запечатлевая влажный поцелуй на его забрале.       — Что за чёрт, — смеётся Шейн, его сердце бешено колотится от смеси адреналина после игры и неожиданного проявления нежности со стороны Розанова.       Тот пожимает плечами, и его щёки слегка краснеют под шлемом, но может быть это просто от холода.       — Отличный гол.       — Отличная передача.       После этого, осознав, что их состав не догоняет Шейна и Розанова, другая команда заменяет двух игроков. Шейн улыбается, когда видит, как на лёд выходит Скотт Хантер, с нетерпением ожидая начала тайма, но улыбка сходит на нет, когда он замечает следующего за ним игрока.       Алан Райт, может, и грязный, неспортивный игрок, но он хорош в хоккее. И то, что Шейн не захотел сообщать о том, как он злоупотребил Командой во время их последней совместной игры, означало, что у лиги не было причин не приглашать его на матч «Всех звезд».       Шейн чувствует, как напрягается Розанов рядом с ним.       — Эй, — быстро говорит он, убедившись, что Розанов смотрит на него, а не на ухмыляющегося Райта, когда тот выходит на лёд в центре. — Всё в порядке. Да?       Розанов не отвечает, но кивает и выходит на вбрасывание с Хантером. Шейн занимает своё место справа от Розанова и полностью игнорирует Алана Райта, пока Розанов не выигрывает шайбу и не передаёт её ему.       Прежде чем он успевает обойти других защитников, чьё-то тело врезается ему в бок и отбрасывает его на бортик.       — Чёрт, — шипит Шейн, наблюдая, как шайба вылетает из рук и её забирает другая команда. Он поворачивается к Райту, который отстает, чтобы блокировать Шейна. — Какого хрена?       Райт пожимает плечами.       — Если ты хочешь играть с большими мальчиками, ты должен быть большим мальчиком, Холландер.       Шейн смотрит, как Розанов пытается отбить шайбу, но тот, кажется, отвлекается, глядя туда, где Шейна загнали в угол. Шейн хочет сказать ему, чтобы он сосредоточился на игре, но, честно говоря, в глубине души он чувствовал бы себя немного лучше, если бы Розанов защитил его.       Другая команда забивает, и Райт радостно укатывает к ним. Розанов подъезжает к Шейну на край катка, когда свистком объявляют тайм-аут, и срывает с себя шлем.       — Что он тебе сказал?       — Ничего, — закатывает глаза Шейн. — Просто какой-то бред.       Он почти уверен, что Розанов ему не верит, и убеждается в этом, когда в результате следующего вбрасывания шайба оказывается у Скотта Хантера, потому что Розанов делает бросок в сторону, чтобы пихнуть Райта со всей силы так, что тот валится на лёд. Его удаляют за это на две минуты, и Розанов явно кипит от злости, когда катится к штрафной, чтобы отсидеть своё время.       Шейн встречает его там, наблюдая, как он снимает перчатки и шлем и яростно швыряет их в стекло.       — Эй.       Он никогда не видел, чтобы Розанов вёл себя подобным образом во время игры. Да, он наглый, острый на язык, и он никогда раньше не избегал драки, но чтобы спровоцировать её без причины? Чтобы его отправили в штрафную?       Его волосы взмокли от пота и прилипают ко лбу, а глаза остекленели и выглядят немного обезумевшими. Шейн видит, что его руки, теперь не прикрытые перчатками, дрожат.       Шейн никогда раньше не видел Домдропа, но, резко вздохнув, он понимает, что Розанов, вероятно, в опасной близости к этому. Должно быть, тяжело, думает Шейн, видеть, как с твоим Сабмиссивом плохо обращаются, а ты не в состоянии защитить его. Из-за инстинкта, конечно.       — Я знаю, — выдавливает из себя Розанов. — Тебе не нужно, чтобы я защищал тебя…       — Я не это собирался сказать, — быстро перебивает его Шейн. — Больше так не делай, ладно? Потому что ты не сможешь защитить меня оттуда. Ты нужен мне здесь, рядом со мной. Понял?       Розанов ошеломлённо моргает, прежде чем незаметно кивнуть Шейну. Он чувствует облегчение, когда глаза Ильи проясняются, а руки перестают дрожать.       Когда две минуты истекают, Розанов послушно держится рядом с Шейном. Шейн улыбается Райту в лицо каждый раз, когда тот пытается подставить ему подножку, и смеётся, когда Райт промахивается мимо его ударов, и бьётся с Розановым кулаками, когда им удаётся преодолеть защиту Райта.       После окончания игры Шейн ищет Розанова, и в возбуждении от победы своей команды они оказываются в самом эпицентре группы. Шейн улыбается ему, в то время как остальные товарищи по команде подбадривают их и собираются вокруг них.       — Спасибо, что держался рядом со мной.       — Всегда, Холландер, — как ему кажется, говорит Розанов, но из-за рёва толпы его трудно расслышать. — Всегда.              Шейн чувствует себя сталкером и, скорее всего, и выглядит так. Он пытался разыскать Розанова с тех пор, как закончился ужин и церемония награждения.       Но его так атаковала толпа репортёров и игроков лиги, что он потерял из виду своего капитана. Розанов получил звание самого ценного игрока и произнёс речь о лидерстве и о том, как он обрёл свою семью в Оттаве. Она настолько поразила Шейна и остальных присутствующих, что в зале воцарилась тишина.       По его запинающемуся английскому и коротким паузам было очевидно, что Розанов не ожидал или не готов был получить награду, и каким-то образом это делало всё, что он говорил, гораздо более впечатляющим, потому что это было не отрепетировано — это было по-настоящему.       — В эти выходные со мной один из моих «Кентавров», — сказал Розанов, и сердце Шейна подпрыгнуло к горлу. Он покраснел, когда все обернулись, чтобы посмотреть на него и зааплодировать. — Да, да. Шейн Холландер.       Розанов делает паузу, пока не смолкают всеобщие аплодисменты, прежде чем продолжить.       — Когда мы становимся капитанами, это означает, что мы внезапно знаем всё. Верно, Скотт Хантер?       Раздаётся смех, и Шейн лучезарно улыбается Скотту, который неохотно поднимает свой бокал, чтобы поддержать тост Розанова на сцене.       — Я шучу, но… капитана выбирают за его, э-э, способность проявлять лидерство на льду. В чём я, конечно, очень хорош.       Шейн улыбается, но затем Розанов оглядывается в поисках него в толпе.       — В этом сезоне мне также очень повезло, потому что у меня был человек, который показал мне, как важно быть лидером и вне льда. И я хочу разделить эту награду с ним.       Глаза Шейна расширяются так сильно, что он боится, как бы они не выскочили у него из орбит. Скотт Хантер протягивает руку, чтобы похлопать его по плечу, но Шейн не может оторвать взгляд от Розанова — на сцене, в своём костюме, он уделяет в своей благодарственной речи время для Шейна.       Чёрт возьми. У него сейчас будет сердечный приступ.       Розанов наклоняется ближе к микрофону, его глаза блестят.       — Увидимся в плей-офф, ублюдки.       Все встают, чтобы поприветствовать его со сцены, и Шейн присоединился к ним, чуть помедлив — у него дрожат колени. После этого он не может найти Розанова в толпе.       — По-моему, он сказал, что пойдет наверх, — говорит Райан Прайс, делая глоток пива. Шейн хмурится.       — Типа, в бар на крыше?       Райан качает головой.       — Типа, в свою комнату.       — О, — удивляется Шейн. Уже? Но едва перевалило за одиннадцать вечера, а Розанов только что получил звание самого ценного игрока, так, почему же он так внезапно ушёл?       С болезненным чувством страха, от которого по спине бегут мурашки, Шейн говорит себе, что должен пойти к нему. Просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.       — Спасибо, чувак, — быстро говорит он Райану. — Я просто… увидимся.       Вероятно, это не самая лучшая отговорка, и Райан Прайс, вероятно, понимает по тому, как Шейн выбегает из бального зала, что он тоже направляется в комнату Розанова, но Шейну не стоит беспокоиться об этом сейчас.       Он стучит в дверь Розанова один раз. Второй. На всякий случай — может быть он в ванной и не слышал его, — он стучит ещё раз. Дверь распахивается, и взгляд Шейна натыкается на расстёгнутый воротник и сверкающий золотой крестик.       — Что-то случилось, Холландер?       Шейну приходится оторвать взгляд от обнажённого горла Розанова. Он выглядит сексуально помятым. Он снял пиджак и галстук, расстегнул первые три пуговицы на нижней рубашке и закатал рукава до локтей. В руке, которая не придерживает дверь, он держит стакан с прозрачной жидкостью. Водка, предполагает Шейн.       — Ничего, — быстро отвечает он. — Э-э, можно войти?       Розанов замолкает, и Шейн чувствует, как его охватывает смущение и что-то похожее на страх. О боже. Что, если он праздновал? Что, если он… что, если с ним там кто-то был?       Однако Розанов медленно отходит в сторону, и Шейн облегчённо вздыхает. Комната большая и уютная, а на горизонте мерцают огни Майами. Шейн поворачивается лицом к Розанову, который стоит, прислонившись спиной к закрытой двери.       — Тебе что-то нужно?       — Я хотел… — Шейн замолкает. Зачем он хотел подняться сюда? Да, он хотел убедиться, что с Розановым всё в порядке, но…       Розанов отталкивается от двери и подходит вплотную к Шейну. Так, что теперь они стоят лицом к лицу. Его нижняя губа очень, очень влажная от алкоголя, и Шейн не может отвести от неё взгляда, желая попробовать на вкус.       — Я хотел поздравить тебя, — шепчет он.       — Спасибо, — так же мягко отвечает Розанов, поднимая свой бокал, чтобы сделать ещё глоток. Шейн чувствует запах спиртного, и у него подступает слюна. — Я думаю, возможно, она должна была достаться тебе.       — Лига к этому не готова.       — Похуй, к чему готова лига.       Шейн краснеет и опускает взгляд на свои начищенные ботинки.       — Почему ты не празднуешь там, внизу?       — Я праздную… — фыркает Розанов и трясет бокал с алкоголем под подбородком Шейна.       — Один?       — Нет. Ты здесь.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл?       Шейн задерживает дыхание, ожидая ответа. Он бы в любом случае смирился с этим, но он надеется…       Розанов медленно качает головой.       — Я бы никогда не хотел, чтобы ты уходил, Холландер.       Когда он целует Шейна, то делает это с открытым, задыхающимся ртом. Они целуются так, словно пытаются вдохнуть друг друга внутрь. Шейн запускает руки в кудри Розанова и притягивает его ближе к себе. Розанов прерывает поцелуй и прижимается губами к щеке Шейна, к изгибу его челюсти. Шейн наклоняет голову, чтобы дать ему больше доступа.       Может быть, на этот раз он оставит больше следов. Может быть, они побудут вдвоем подольше. Шейн не против.       — Чего ты хочешь сегодня вечером, мышонок? — рокочет ему в ухо Розанов, и Шейн вздрагивает.       — Это твоя ночь, — Шейн поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, пытаясь быть смелее, хотя ему хочется спрятаться. — Я хочу… я хочу быть хорошим для тебя, Илья.       — Чёрт, — Розанов прижимается лбом к его лбу, чтобы взять себя в руки, прежде чем отойти.       Шейн послушно ждёт, сложив руки перед собой.       — Разденься, — приказывает он. — Затем ложись на кровать.       Шейн поспешно подчиняется, снимая пиджак и вешая его на спинку стула, прежде чем проделать то же самое с галстуком, рубашкой и брюками. Когда он поднимает взгляд, Розанов слегка улыбается, глядя на его аккуратно сложенную одежду.       Шейн смущённо прячет лицо, поворачиваясь и заползая на кровать. Ожидая, что Розанов последует за ним, он удивляется, когда Дом вместо этого хватает один из стульев и подтаскивает его к кровати.       — Потрогай себя.       Это не Команда — пока нет, — и, кажется, он, пытается оценить, насколько Шейну комфортно. Это не настолько доставляет дискомфорт, сколько шокирует, и, возможно, немного смущает его.       — Что?       — Покажи мне. Я хочу посмотреть, — он кивает на член Шейна, который непристойно торчит из его трусов. — Это моя особенная ночь. Я хочу посмотреть.       Шейн весь краснеет. Из всего, что он мог приказать, Розанову хотелось этого? Шейн ожидал, что его опустят на колени для грязного, поздравительного минета или чего-то такого, что направлено на удовлетворение Розанова. Это было…       — Тогда дай мне немного водки. Я слишком трезв для этого.       — Нет. Водку ты сможешь выпить после. В качестве награды.       Шейн громко фыркает.       — Пошёл ты.       — Ну, давай же, — смеётся Розанов, и на его щеке появляется ямочка, от которой у Шейна перехватывает дыхание. — Посмотри на свой бедный член, Холландер. Удели ему немного внимания.       Шейн свирепо смотрит на него, не делая ни малейшего движения, чтобы потрогать себя. Розанов не приказывал ему — пока нет, — но пульс Шейна возбуждённо бьётся от представления того, что за ним будут наблюдать. От того, что ему будут говорить, что делать, говорить, как идеально он выглядит, какой он молодец.       — Закрой глаза, — мягко говорит Розанов. — Представь, что ты один. С чего ты начнёшь?       Шейн подчиняется, его веки тяжелеют, прежде чем он закрывает их. Плоской ладонью он медленно выводит узоры на своей груди, уделяя время тому, чтобы подушечками пальцев провести по соскам, пока они не становятся твёрдыми и чувствительными.       Он слышит, как Розанов ерзает на стуле, и слегка улыбается, чувствуя, как Сабспейс затягивает его. Осмелев, он проводит рукой по животу и сильно сжимает член сквозь нижнее бельё.       Он чувствует на себе взгляд Розанова. Он слышит, как у него перехватывает дыхание, когда Шейн запрокидывает голову и обхватывает руками яйца, из-за чего сквозь трусы видны очертания его члена.       Шейн открывает глаза и обнаруживает, что внимание Розанова приковано к его промежности.       — Давай, мышонок. Покажи мне.       Шейн приподнимает бёдра, просовывая большие пальцы под пояс нижнего белья и стягивая его вниз. Его освобождённый член дергается у нижней части живота, и Шейн медленно раздвигает ноги, наблюдая за реакцией Розанова на его обнажённый член и дырочку.       — Чёрт, — ругается он, наклоняясь вперёд на своём сиденье и упираясь локтями в колени. — Да. Подрочи себе.       Шейн вздрагивает — команда захлёстывает его, — и он крепко обхватывает себя руками. Он уже течёт, капельки предэякулята выступают на кончике и стекают по пальцам, что облегчает скольжение его руки.       Розанов прикрывает рот рукой, в другой сжимает бокал с ликёром так, что костяшки пальцев белеют.       — Коснись своей дырочки, — говорит он напряжённым голосом. Его голос звучит так же, как и у Шейна. — Откройся.       Шейн стонет и опускает руку ниже яичек, чтобы провести сухим пальцем по дырочке. Прикосновение заставляет его вздрогнуть.       — Пожалуйста, — выдыхает он.       — Пожалуйста, что?       — Мне… мне нужно…       Он слышит, что Розанов теряет самообладание. Он видит, как его горло дёргается при каждом глотке.       — Что тебе нужно, мышонок?       — Ты, — хнычет Шейн. Он, кажется, впервые за долгое время так честен с самим собой. — Мне нужен ты, Илья. Пожалуйста.       Розанов делает глубокий вдох, а затем встаёт и спокойно ставит свой напиток на столик, прежде чем подойти к изножью кровати.       — Иди сюда.       Шейн ползёт по матрасу, пока его лицо не утыкается во впечатляющую выпуклость в штанах Розанова. Ошеломлённый, Шейн прижимается носом и губами к обтянутому тканью члену Розанова, оставляя там мокрое пятно.       — Да, — шипит он, запуская пальцы в волосы Шейна и сильнее прижимаясь лицом к его выпуклости. — Ты жаждешь этого. Ты чертовски сильно этого хочешь, мышонок. Обернись. Покажи мне.       Застонав, Шейн поворачивается так, что его верхняя часть тела оказывается на одном уровне с кроватью, а его задница приподнята вверх к лицу Ильи. Тот прикасается к нему, гладит руками бока Шейна и мнёт его ягодицы.       Шейну не нужно раскрываться в этой позе — его бёдра высоко подняты, а дырочка обнажена, — поэтому он подпирает голову тыльной стороной ладони и терпеливо ждёт, пока Илья позаботится о нём.       Глаза Шейна открыты, но ему кажется, что он смотрит в пустоту. С тех пор, как Илья дал первую Команду, всё стало размытым и мягким, и он никогда еще так быстро не погружался в Сабспейс.       Раздаётся звук плевка, и Шейн дёргается, чувствуя, как что-то мокрое и скользкое касается его дырочки, стекая по яйцам. Он издает громкий стон, исходящий из глубины его груди.       — Илья…       Его прерывает собственный стон, когда палец подхватывает слюну и проталкивает её в его дырочку, делая её влажной, мягкой и расслабленной. Он всхлипывает, когда два пальца бесцеремонно прорываются сквозь кольцо мышц и раскрываются внутри него ножницами.       — О боже…       — У тебя самая жадная дырочка, мышонок, — с нежностью говорит Илья. — Я думаю, я мог бы засунуть в неё весь свой кулак, если бы захотел.       Шейн всхлипывает. Розанов вводит третий палец, чтобы добавить его к двум другим, но этого недостаточно. Шейну мало, так чертовски мало, что от мысли о том, что Илья заполнит его целиком, его бёдра движутся сами по себе — он снова прижимается к руке Ильи.       — А-а-а, — он стонет при каждом движении пальцев Ильи, кончики которых задевают то место внутри Шейна, которое превращает его в хнычущее, истекающее слюной месиво.       Он даже не осознаёт, что безостановочно лепечет, пока Илья не наклоняется к нему — его пальцы проникают в Шейна так глубоко, что у него закатываются глаза, — и спрашивает:       — Холландер? Что ты бормочешь?       — Только кончик, — невнятно произносит Шейн. — Давай. Илья. Илья, пожалуйста. Только кончик.       Где-то вдалеке Шейн слышит резкий вдох.       — Холландер…       Шейн выгибает спину и покорно наклоняет голову. Может быть, если он будет выглядеть как хороший Саб, может быть, если он будет вести себя хорошо, Илья захочет его. Тогда Илья оставит его себе.       — Илья, — скулит он. — Мне так… так пусто, Илья. Мне это нужно.       — Ш-ш-ш, мышонок, — Илья гладит Шейна между лопаток, пытаясь успокоить его всхлипывания. Он чертыхается и бормочет что-то по-русски себе под нос, прежде чем осторожно вытащить пальцы из дырочки Шейна.       Шейн готов закричать, заплакать и умолять — слёзы щиплют его глаза, — но звук расстёгивающейся молнии заставляет его замереть.       — Ты такой… — сердито выдавливает Илья, и тяжесть ложится между лопаток Шейна.       — Да! О боже, да, Илья…       — Пиздецки-, — что-то тупое царапает дырочку Шейна, прежде чем выскользнуть. Он воет.       — Да, да, да, — Шейн извивается, его бёдра пытаются вернуться к члену Ильи. Члену Ильи, который вот-вот будет внутри него.       — Остановись.       Всё тело Шейна напрягается. Он тяжело дышит, широко раскрыв глаза, и заставляет себя перестать двигаться.       — Расслабься, милый. Прими то, что я тебе даю.       Его член снова прижимается к дырочке Шейна, и он дрожит от напряжения, заставляя себя не двигаться.       — Мне нужно, чтобы ты сказал мне цвет, Холландер.       Дрожит не только Шейн. Илья демонстрирует мастерство в сдерживании: его пальцы, впивающиеся в бёдра Шейна, дрожат. Шейн смотрит на него через плечо. Илья нервно облизывает губы. И его глаза, всё ещё устремлённые на дырочку Шейна, выглядят дикими и немного обезумевшими.       Он, должно быть, почувствовал, что Шейн смотрит на него, потому что внезапно их взгляды встретились. Воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием, и комната наполнилась чем-то что Шейн не мог распознать из-за чувства эйфории, переполнявшего его.       Но это казалось неизбежным. Это похоже на приливы и отливы, на то, что выбивает землю из-под ног и переворачивает в нём всё.       — Зеленый, — шепчет Шейн. Неужели Илья не видит, как сильно он этого хочет? Неужели он этого не чувствует? — Илья, я-я хочу этого. Я так давно этого хотел…       Илья затыкает его поцелуем. Его губы дрожат рядом с губами Шейна. Шейн просто улыбается в ответ на поцелуй — слишком взволнованный, чтобы по-настоящему понять странную реакцию Ильи. Это хорошо, и Шейн хорош, и из-за этого всё хорошо.       — Ладно. Ладно, мышонок. Хорошо.       Шейн даже не паникует, когда Илья отходит, чтобы порыться в своей сумке — его рубашка полностью расстёгнута, а твёрдый член выглядывает из трусов. Шейн облизывает губы, наблюдая, как Илья возвращается с бутылочкой смазки и презервативом.       — Перевернись, — приказывает он, и в этот момент Шейн слышит, как он вскрывает упаковку из фольги. Он рад, что смог подняться с колен и локтей, и Илья помогает ему перевернуться на спину, поддерживая рукой за бицепс. Он зарывается в матрас, раздвигая ноги, и его грудь поднимается и опускается с каждым глубоким, жадным вдохом.       Илья встряхивает головой, словно пытаясь отогнать какую-то мысль, прежде чем она поглотит его. Шейн тянется к нему одной рукой, в то время как другой подхватывает своё колено, чтобы раздвинуть пошире.       Он позволяет Илье позаботиться о себе, но ему так чертовски не хватает пальцев или чего-то ещё внутри себя. Его дырочка сжимается, пульсируя вокруг пустоты, и Илья протягивает руку между ними, чтобы потереть её, словно знает, как сильно она в этом нуждается.       Он снова качает головой, и Шейн теребит маленькие кудряшки у него на затылке. Что он пытается забыть?       — Чёрт, Шейн, — в его голосе звучит боль, и Шейн, сквозь туман в голове, думает, что, возможно, что-то не так. — Я бы хотел…       Шейн издаёт тихий огорчённый звук, который Илья заглушает поцелуями.       — Я сделаю тебе очень хорошо, да? — Он целует уголки опущенных губ Шейна, пока тот снова не улыбается. — Мой хороший мальчик. Умница, мышонок, держи ноги такими же раскрытыми.       Шейн крепче сжимает шею Ильи сзади, когда его пальцы снова оказываются на толстой головке его члена — только на этот раз Шейн может посмотреть вниз между ними и увидеть это.       Он прикусывает нижнюю губу, сравнивая огромный член Ильи с маленькой дырочкой, в которую он упирается.       Илья тихо смеётся.       — Он поместится. Я буду двигаться медленно.       Шейн расслабляется. Илья прижимает их лбы друг к другу, одновременно подаваясь вперёд и продвигаясь через первое колечко мышц. Они оба задыхаются, брови Шейна сходятся на переносице.       Это больнее, чем он ожидал. Его игрушка и близко не такая толстая, и он чувствует, как это растягивает его широко в стороны.       — Мм-мм… — он пытается заглушить свой стон боли, не желая, чтобы Илья останавливался.       — Я знаю, милый, знаю. Больше, чем ты привык, да?       — Ммм-а-а…       Илья слегка двигает бёдрами вперёд, ещё на дюйм проскальзывая внутрь, и на этот раз это он стонет.       — Блять, мышонок, ты такой тугой. Мммм… дай мне войти, милый.       Шейн прижимается к Илье и позволяет ему отвлечь себя сладкими поцелуями в подбородок и щеку, ни на секунду не отрываясь от него ни на миллиметр. Мало-помалу тело Шейна принимает Илью так же, как его разум и сердце впускали его в течение последних нескольких недель.       И когда бедра Ильи вплотную прижимаются к его заднице, и Шейн чувствует, как его распирает, это сильнее всего ощущается в груди. Он и раньше представлял себе свой первый раз, но такого еще не было. Он и не подозревал, что это может быть так хорошо.       — Ты… — задыхается Илья. Его руки дрожат, удерживая его в вертикальном положении рядом с головой Шейна, и Шейн поворачивает голову, чтобы поцеловать пульсирующую точку на запястье. — Чёрт. Ты такой милый, правда? Ты готов, чтобы я начал двигаться?       Вместо ответа Шейн двигает бёдрами, чтобы потереться об Илью, делает ими круг и сжимает кольцо мышц вокруг толстого основания. Илья, рыча, обнажает зубы и внезапно подтягивает колени Шейна почти к самым ушам.       — Ты готов.       От первого же движения члена Ильи — медленного и глубокого — у Шейна закатываются глаза. Его собственный член, который до этого немного размяк от боли, становится твёрдым и сочится у его живота. Непрекращающийся поток предэякулята собирается у него в пупке.       Илья двигается медленно. Он не отрывает взгляда от лица Шейна, выискивая любые беззвучные признаки дискомфорта, чтобы он мог сдвинуть бёдра, или удовольствия, чтобы он мог повторить это.       Шейн наконец больше не может удерживать шею поднятой, и она опадает между его плеч, от чего обнажается его горло. Илья жадно впивается в него языком и зубами и шепчет похвалу.       — Ты можешь, — выдыхает Шейн, его слова сливаются воедино. — Сильнее. Если хочешь.       Илья покусывает его кадык.       — Ты не хочешь, чтобы я делал это грубее, мышонок. Тебе нравится именно так, да?       Ещё один медленный, глубокий толчок, который неумолимо давит на простату Шейна. Его бёдра дрожат, а мышцы напрягаются при каждом толчке.       — Не я, — удаётся выдавить Шейну сквозь череду пронзительных стонов. — Ты… я хочу, чтобы ты…       Он хочет быть достаточно хорошим. Он хочет, чтобы Илья воспользовался телом Шейна, чтобы Шейн был нужным и хорошим. Илья замирает над ним, и Шейн хнычет, когда он слегка наклоняется вперёд, чтобы посмотреть Шейну в лицо, и его член проскальзывает ещё глубже, скользя по передним стенкам его дырочки и достигая тех мест внутри Шейна, о существовании которых он и не подозревал.       — Ты сходишь с ума от моего члена, милый, и думаешь, мне этого недостаточно? Вот, чего я хочу. Именно так.       В доказательство своих слов Илья слегка покачивает бёдрами. На висках у него выступает пот, от напряжения у линии роста волос проступают маленькие вены, а глаза темнеют и становятся серьёзными.       Шейн закрывает глаза.       — О боже…       — Чёрт, ты что…       Шейн извергается. К его члену даже не прикоснулись — ему это не нужно, потому что достаточно чувствовать член Ильи внутри себя и видеть опьяненное выражение его лица.       Кажется, это длится вечность. У него никогда раньше не было оргазма только от стимуляции простаты, и его немного пугает, как долго это продолжается. Кажется, что сперма бесконечно льётся из его члена.       — Шейн. Чёрт, Шейн.       Шейн едва слышит его сквозь стук крови и его собственного сердца, отдающихся в ушах. Он не замечает, что Илья назвал его по имени. И не в первый раз за сегодняшний вечер.       Шейн стонет, когда Илья яростно вынимает свой член из его дырочки, оставляя ее пустой, чтобы сорвать презерватив и провести рукой по своему собственному члену.       Шейн моргает, сквозь затуманенное зрение наблюдая, как лицо Ильи перекашивается от удовольствия. Он хотел, чтобы Илья кончил в него. Он хотел бы чувствовать, как сперма вытекает из него в течение нескольких дней, чтобы от него постоянно пахло Ильёй, и все вокруг знали бы об этом.       Они бы знали, что Шейна кто-то присвоил, что он кому-то принадлежит. Что он принадлежит Илье.       Он хочет помочь Илье кончить, но его тело слишком вялое и обессиленное. Вместо этого он просовывает руки под ноги, чтобы его всё ещё пульсирующая дырочка была открыта. Он прижимается щекой к колену и закрывает глаза, позволяя себе парить.       Когда Илья кончает, его дырочку обдаёт что-то тёплое. Шейн тихо вздыхает, чувствуя, как оно стекает по его складкам и опасно близко к тому, чтобы испачкать постель.       Илья не теряет времени даром. Он опускается на локти и прижимается лицом к заднице Шейна, слизывая свою сперму с мокрой, влажной дырочки Шейна.       — Ты кончишь еще раз.       Это не вопрос, не приказ — факт. Яйца Шейна уже снова напряжены. Он не думает, что сможет, но его тело говорит об обратном.       Илья вылизывает его, издавая громкие хлюпающие звуки, и его рука свободно сжимает член Шейна — ровно настолько, чтобы при каждом движении бёдер Шейна головка его члена терлась о ладонь Ильи.       Когда он кончает во второй раз, он выдыхает. Вместо нарастающего напряжения, которое обычно проходит быстро, это чувство захлёстывает его, словно лёгкий прилив, выносящий на берег. Он практически ощущает, как солнце греет его обнажённую кожу, а тело погружается в мягкий песок.       Он слышит шорох, но не может открыть глаза, чтобы посмотреть, что делает Илья. Он чувствует, как тёплая влажная ткань касается его живота и его дырочки, вытирая липкие следы. Он сонно улыбается. Илья такой хороший Дом, самый лучший Дом, и Шейн должен сказать ему об этом.       Но он так устал. Он чувствует себя абсолючно выжатым, и его тело всё глубже и глубже погружается в сон. Ему нужно встать — это не его номер, не его отель, и он даже не уверен, хочет ли Илья, чтобы он был здесь, — но он просто прикроет глаза на секунду. Несколько секунд.       Он, наверное, спит, когда слышит:       — Блядь. Блядь. Что же я с тобой сделал?