Глубоко в лесу

Звонок вырвал меня из сна, настойчивый и режущий. Я не сразу поняла, где нахожусь. Солнце уже просачивалось сквозь жалюзи, расчерчивая потолок жёлтыми полосами, слишком яркими, слишком злыми для моей кожи. Три недели без выходных. Три недели я работала на родительской площадке, пока тело не превратилось в один сплошной узел усталости. И вот сегодня единственный день, когда я могла утонуть в крепком сне. Но телефон орал. Я потянулась к тумбочке, пальцы нащупали холодный корпус. Экран вспыхнул — Алекса. — Ви, ну ты что, готова? — голос подруги звенел той бодростью, от которой в висках начинало пульсировать. — К чему? — выдавила я, протирая глаза. Ресницы слиплись, в уголках застыла ночная сухость. — Ты забыла? Мы неделю назад договорились. Боди и я будем у тебя через тридцать минут. Тут пробки — ужас. Всё, давай вставай и собирайся. Трубка замолчала. Я откинулась на подушку, и воспоминания поплыли, как масляные пятна на воде. Неделя назад. Вечер. Я только закрыла смену в студии, ныли ступни, в ушах ещё стоял гул родительских команд. Мы с Алексой шли по улице мимо пальм, мимо витрин с кричащими огнями, и я кивала, сама не слыша себя. «На пляж, на пляж, на следующих выходных». Зачем я согласилась? Пляж я ненавидела. Солнце мой личный враг. Альбиносу нельзя загорать: кожа вспыхивает за пятнадцать минут, глаза слепнут даже в пасмурный день. Именно поэтому родители выписывали мне SPF-крем из Европы, в непрозрачных тюбиках с длинными названиями. Я села, разминая спину, после вчерашней тренировки поясница ныла тупой, ноющей болью. Мать сказала: «Ещё десять подходов, ты можешь больше». Я сделала. Всегда делаю. Белые волосы, слишком белые, почти прозрачные, я стянула в косу, чтобы не лезли в лицо. Душ приняла холодный. Вода ударила по лицу, по позвоночнику, выгоняя остатки сна. Я стояла под струёй, смотрела на свои бледные руки, с голубыми прожилками, и думала: почему в этом городе не бывает настоящей тьмы? Даже ночью небо оранжевое от фонарей. Даже в комнате жалюзи пропускают свет. Через двадцать минут я буду сидеть в машине Алексы. Потом песок, люди, солнце, которое прожигает меня насквозь. Я спустилась вниз с небольшой пляжной сумкой через плечо. Три тюбика SPF-крема, моя броня против света, всегда лежали во внутреннем кармане. Я проверяла их на ощупь, как наркоман проверяет дозу: пусть лежат, на всякий случай. Пляжное платье алого цвета, единственное яркое пятно в моём гардеробе, мать сказала: «Так тебя хоть заметят, а то ты растворяешься» красиво развевалось за спиной, когда я шла к двери. Я натянула широкополую шляпу, бросила взгляд в зеркало прихожей. Оттуда на меня смотрела бледная девушка с белыми косами и глазами, обесцвеченными до состояния мутного стекла. «Ну раз обещала — надо сходить», — сказала я своему отражению. Оно не возразило. Из кухни выглянула мать. Её голос всегда звучал как мягкая, но несгибаемая проволока. — Ты куда-то собралась? Ты помнишь, что вечером у нас встреча с Фоксом. Я закатила глаза. Жест детский, но внутри поднялась тяжёлая волна раздражения. Фокс. Опять Фокс. Какой-то продюсер или инвестор, который может «открыть двери». Родители вечно открывают двери, а мне приходится в них входить с улыбкой. — Да, мама. Вернусь через несколько часов. Я с Алексой буду. Мать что-то крикнула вдогонку, пожелание хорошего дня или напоминание про крем, я не разобрала. Дверь за мной захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Солнце ударило по лицу, как пощёчина. Наша улица утопала в роскоши: идеальные газоны, дома-гиганты с колоннами, пальмы, выстроившиеся в шеренгу, как пластиковые солдаты. Богатый район, который соответствовал статусу моих родителей. И который я ненавидела за его стерильную, лживую красоту. Машины отца у ворот не было, значит, опять уехал на работу. Когда он не на площадке, он на переговорах. Когда он не на переговорах, он спит. Я почти не вижу его живым. Кабриолет Алексы вынырнул из-за поворота, ярко-красный, как моё платье. Она затормозила, Боди высунулся с водительского места и подмигнул. Я прыгнула на заднее сиденье, чмокнула подругу в щёку, потом брата, машинально, не чувствуя. Просто привычка. Рев мотора разрезал воздух, и мы рванули по трассе. Ветер трепал мои волосы, выбивая пряди из косы. Пляж оказался близко. Пятнадцать минут и песок уже скрипел под босыми ногами. Алекса всю дорогу тарахтела про новый фильм, какой-то блокбастер с голливудским бюджетом, выходит через пару дней, мы просто обязаны попасть на премьеру. Она повернулась ко мне, сверкнув зелёными глазами из-под солнечных очков: — Папа сможет добыть пару билетов? Ну пожалуйста, Ви. У него же связи. Я смущённо улыбнулась. Угождать всем, навык, вбитый в кровь. Кивнула. Алекса захлопала в ладоши, а я уже чувствовала, как внутри затягивается очередной узел. Чтобы не сидеть на месте, не слушать свой внутренний голос, который шептал: «Ты устала, тебе надо лежать в темноте», я разделась и пошла в воду. Море приняло меня прохладным объятием, и я поплыла отмеряя круги, как в бассейне под присмотром матери. Раз, два, три. Дыши. Не сбавляй темп. Спортсменка, чёрт возьми. Потом я просто легла на спину, раскинув руки, и позволила солёной воде держать меня на плаву. Закрыла глаза. На мгновение показалось, что я плыву в никуда. Рядом рассек воду Боди. Я почувствовала его приближение по мелким волнам. Открыла глаза, он стоял в воде по грудь, и его кубики пресса завораживающе выглядывали из-под поверхности. Он расправил широкие плечи, заправил тёмные мокрые волосы назад и улыбнулся той улыбкой, которая, наверное, плавила сердца девушек на этом пляже. — Как у тебя дела? — спросил он флиртующе, чуть наклонив голову. — Может, ты всё-таки сходишь со мной на свидание? Я ухмыльнулась. Пятый раз. Боди упрямый это в их крови. Алекса такая же: если вбила что-то в голову, не отступится. — Думаю, когда будет мой следующий выходной, я всё-таки смогу, — сказала я. Он улыбнулся самой счастливой улыбкой, какую я видела за последние месяцы. В ней было столько искренней радости, что мне стало почти стыдно. Я не знала, пойду ли на самом деле. Но ему не обязательно это знать. Мы вышли из воды. Я набросила платье, алая ткань намокла и прилипла к телу, как вторая кожа. Подошли к Алексе. Она лежала на полотенце, яростно принимая загар, её рыжие волосы развевались на ветру, как огненные языки. Она хотела стать шоколадкой, говорила она. Я смотрела на её загорающие плечи и думала: как это не бояться света? Алекса подняла солнцезащитные очки на лоб и прищурилась. — Ну что, теперь домой? — спросила она. — Да. Сегодня мне ещё надо подготовиться к встрече. Она не стала спрашивать к какой. Она знала моих родителей. Ветер донёс запах крема для загара, морской соли и чего-то сладкого, мороженого, что ли. Я оглянулась на море. Боди положил свою руку на мою талию, подталкивая к машине. Боди предложил мне сесть за руль. Я захлопала в ладоши и сама удивилась этой вспышке радости. Родители не давали мне водить. Отец говорил: «Твоя реакция, Виолетта. Ты отвлекаешься, витаешь в облаках. Это опасно». Мать кивала: «Пусть лучше водитель возит, у нас есть средства». Но сейчас, на этой пустой трассе, с ветром и открытым верхом, я чувствовала себя почти свободной. Боди скользнул на пассажирское сиденье, Алекса плюхнулась сзади, уже доставая из кармана шорт пачку сигарет. Я села за руль, ладони привычно легли на холодную кожу, ноги нашли педали. — Итак, Виолетта, сначала нужно… — начал Боди покровительственным тоном старшего брата. — Я знаю, что нужно! — перебила я, может, резче, чем хотела. Но я знала. Я же не идиотка. Выжала сцепление, воткнула первую, нажала газ. Машина рванула с места, как норовистая лошадь. Боди схватился за поручень, Алекса сзади хохотнула, но сигарета не выпала, она была профи. Ветер завывал. Мои белые волосы вырвались из косы и хлестали по лицу. Я улыбнулась от прилива адреналина. — Давай сделаем крюк, — крикнул Боди, перекрывая шум. — Чтобы ты подольше покаталась! Я кивнула и свернула направо. Туда, где начинался лес. Знакомый лес, я гуляла здесь с папой в детстве. Помню, он показывал мне дупла, говорил: «Здесь живут совы, дочка. Ты их не бойся, они как ты, белые и любят темноту». Я почти не слушала, я просто была счастлива быть с ним, без камер, без репетиций. Теперь здесь было пустынно. Идеально. Машин нет, можно прибавить газу. Я вдавила педаль. Стрелка спидометра поползла вверх. Дорога тянулась ровным серым полотном между стен сосен и дубов. Тени мелькали по бокам, как частокол. Прошла минута. Потом вторая. Третья. Ни одной встречной машины. Ни одной попутной. Тишина, только шум мотора и шелест шин. Я сбросила газ. Притормозила. — Что такое? — Боди повернулся ко мне, его брови сошлись к переносице. — Дорога какая-то… длинная, — ответила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Мы точно правильно едем? Поворот на город уже должен был быть. И развилка. — Точно, — уверенно сказал Боди. Он смотрел на дорогу, на навигатор в телефоне. — Я же контролирую. Спокойно, езжай дальше. Я поехала. Ещё десять минут, ничего. Двадцать. Тридцать. Лес не редел, не сменялся полями и домами. Он просто тянулся, бесконечный, однообразный, как в дурном сне. Сзади завозилась Алекса. Я услышала, как она щёлкнула зажигалкой вторую сигарету. Потом её голос, уже без привычной лени: — Ну и… где мы? — Она подтянулась вперёд, положив подбородок на спинку моего сиденья. Я пожала плечами. Руки на руле побелели. — Развилка должна была уже здесь показаться. Я её отлично помню. Там старый указатель, почти выцветший, «Лос-Анджелес — 12 миль». И дерево с дуплом. — Дерево с дуплом? — переспросил Боди скептически. — Ви, лес большой. Ты могла пропустить. — Я не могла пропустить, — отрезала я. — Мы бы её проехали. Она одна. Боди помолчал. Потом выдохнул: — Разворачивайся. Может, проехали. Я развернулась аккуратно, на узкой дороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И мы поехали обратно. Снова потянулись километры. Те же деревья. Та же пустота. Ни развилки, ни поворота, ни указателя. Я сбросила скорость до сорока. Мы ехали молча. Даже Алекса не курила, просто сжимала сигарету в руке. — Да что за херня? — Боди врезал кулаком по торпеде. — Это невозможно! Мы не могли не заметить поворот. Он психанул. Я видела, как напряглись желваки, как побелели костяшки на его руках. — Останавливайся, — сказал он глухо. Я остановилась. Мы вылезли под палящее солнце, но мне вдруг стало холодно. Боди обошёл машину, открыл мою дверь: — Пересаживайся. Я сам. Я не спорила. Перебралась назад, к Алексе. Она взяла меня за руку. Боди сел за руль, завёл мотор, рванул с места так, что шины взвизгнули. Теперь он вдавил педаль в пол. Мы летели по этой проклятой дороге, ровной, пустой, бесконечной. Я смотрела по сторонам: лес, лес, лес. Ни домов. Ни машин. Ни птиц. Даже птиц не было слышно. Алекса тихо спросила: — Ви… а мы точно на той дороге? — Не знаю, — прошептала я. И вдруг Боди резко затормозил. Я полетела вперёд, ударившись грудью о спинку переднего сиденья. Алекса впечаталась носом в моё плечо, вскрикнув от боли. — Что, блин, происходит?! — заорала Алекса, потирая лицо. Но Боди молчал. Он просто смотрел вперёд, и его лицо… Я никогда не видела у Боди такого лица. Ни страха, ни злости. Оцепенение. Я перевела взгляд через лобовое стекло. Дорогу перегораживало дерево. Огромное, чёрное, обугленное. Оно лежало поперёк асфальта, как чудовищный зверь, сбитый с ног. Кора обгорела до углей, ветви торчали в стороны скрюченными пальцами. — Этого дерева здесь не было, — прошептала я. — Его не могло здесь быть. Мы бы его увидели. — Но мы не слышали треска, — сказал Боди, не оборачиваясь. — Не слышали, как оно падает. А если упало минуту назад мы бы услышали. Я открыла дверь и вышла из машины. Ноги ступили на горячий асфальт, но жара больше не ощущалась, только липкий холод. Я пошла к дереву, и с каждым шагом запах гари становился гуще. Оно лежало поперёк дороги — огромное, чёрное, с корой, спекшейся в уголь. Я протянула руку, не дотрагиваясь. От него веяло жаром, как от давно потухшего, но не остывшего костра. Я подняла глаза. На верхней ветке, почти на самой макушке, сидел ворон. Необычно большой, размером с крупную кошку. Оперение его было чёрным, но не матовым, а с маслянистым, синеватым отливом, как разлитое машинное масло на луже. Он смотрел на нас. Изучал. Наклонил голову то в одну сторону, то в другую, и в этом движении было что-то интеллектуальное, почти человеческое. — Ви, отойди от него, — тихо сказал Боди. Он и Алекса уже вышли из машины и стояли позади меня. — Он просто ворон, — ответила я, но сама не сдвинулась с места. — Просто вороны не сидят на обугленных деревьях посреди дороги, — парировала Алекса. Она прикусила губу, и я заметила, что её руки дрожат. Ворон каркнул. Звук отразился от стен леса и вернулся к нам многократным эхом. Птица расправила крылья, размах оказался огромным, почти метр и, не взлетая, просто сложила их обратно. Ей, казалось, нравилось наблюдать за нашим страхом. — Пойдём, — сказал Боди, беря меня за локоть. — Нам нужно выбираться отсюда. Мы сели в машину. Я назад, к Алексе. Боди за руль. Он развернулся на узкой дороге, и мы поехали обратно, туда, откуда приехали. Лес тянулся мимо окон всё такой же густой, такой же безжизненный. Я вцепилась в дверную ручку и считала про себя. — Смотри! — крикнула Алекса. Впереди показался поворот. Тот самый поворот, которого не было полчаса назад. Я выдохнула так глубоко, что закружилась голова. — Видимо, мы действительно его пропустили, — сказала я, и в моём голосе прозвучало облегчение, почти истеричное. Алекса засмеялась: — Ну что, все успели испугаться? А я говорила, просто дорогу не ту выбрали. Она закурила новую сигарету, пальцы всё ещё дрожали. Мое пляжное платье за этот час уже высохло, алая ткань задубела от соли и ветра, неприятно шуршала при каждом движении. Боди свернул, дорога резко сменилась, асфальт кончился, начался гравий, потом просто укатанная земля. Колёса зашуршали по щебню. — Странно, — сказала я, глядя на виды. — Я никогда не видела здесь деревню. Алекса высунулась между передними сиденьями: — Какую деревню? А вот такую. Разноцветные одноэтажные дома, выцветшие синие, облупившиеся жёлтые, когда-то красные, а теперь розовые от солнца тянулись вдоль дороги неровной шеренгой. Некоторые с верандами, некоторые просто с дверью, выходящей прямо на улицу. Палисадники с пожухлыми цветами. Детские качели, которые не качались. Люди выходили из домов, когда услышали звук мотора. Выходили не спеша, без любопытства, скорее с осторожностью. Останавливались на крыльцах, у заборов, просто посреди улицы. Мужчины в застиранных футболках и рабочих брюках. Женщины в платьях, которые носили двадцать лет назад. Девочка в грязном розовом платье держала за руку мальчика в слишком большой бейсболке. Они не улыбались. Они смотрели на нашу ярко-красную машину, как смотрят на призрака. — Они бедные, что ли? — тихо спросила Алекса, и в её голосе не было высокомерия, только недоумение. — Они просто другие, — ответила я. Но внутри кольнуло: я привыкла к Лос-Анджелесу, к блеску и нищете по ту сторону шоссе, но эта бедность была другой. Не городской. Какой-то… забытой. Люди перешёптывались. Я видела, как шевелятся их губы, но слов не разобрала. Один мужчина, седой, с морщинистым лицом, покачал головой и ушёл в дом, хлопнув дверью. Женщина с ребёнком прижала его к себе и развернулась спиной к дороге. Мы здесь чужаки. — Не нравится мне это место, — пробормотал Боди. — Смотри, полицейский участок. Небольшое здание из потрескавшегося бетона, над входом вывеска с едва заметной звездой. Старый «Форд» шерифского образца стоял на гравии с приспущенным колесом. Боди остановился. Из участка вышел темнокожий мужчина, высокий, поджарый, в форменной рубашке с закатанными рукавами. На поясе кобура, но пистолета в ней не было. Его лицо… на мгновение мне показалось, что он удивлён. Но нет. скорее, насторожен. — Друг, — обратился к нему Боди, высунувшись из окна. Он старался говорить бодро, но я слышала напряжение. — Подскажи, где выезд? Мы тут немного заплутали. Мужчина медленно подошёл, прислонился плечом к дверце. Его глаза скользнули по мне, по Алексе, по салону, остановились на клубке белых волос, выпавших из косы. — Доедете до конца посёлка, — сказал он спокойно, с лёгким акцентом, который я не смогла определить. — Там будет поворот направо. Дорога выведет на шоссе. — Спасибо, офицер, — поблагодарил Боди. — Бойд, — представился мужчина. — Просто Бойд. Странное имя. Я запомнила его. — Счастливого пути, — добавил Бойд. И отошёл. Мы поехали дальше. Дома стали реже, лес гуще. И правда, в конце посёлка, почти сразу за последним синим домиком с покосившейся антенной, показался поворот направо. — Ну вот, — выдохнула Алекса. — Всё нормально. Просто испугались зря. Мы выехали на асфальт. Боди вдавил газ. Я откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза. Сердце постепенно успокаивалось. Через пару минут, или через пять, или через десять, я сбилась со счёта, машина резко затормозила. Я ударилась коленом о переднее сиденье. — Боди, ты что… — начала Алекса, но замолчала. Я открыла глаза. Дерево. То же самое. Обугленное, огромное, поперёк дороги. А на ветке ворон. Он громко каркнул трижды, отрывисто, отчётливо и вдруг издал серию звуков, похожих на смех. Гортанное «ха-ха-ха», такое человеческое, что у меня волосы встали дыбом. — Нет, — прошептала Алекса. — Нет, нет, нет. Боди развернулся, шины взвизгнули по асфальту. Мы рванули обратно. Снова лес, снова поворот к посёлку. Снова дома, люди, полицейский участок. Бойд стоял на крыльце, смотрел на нас, и мне показалось, что он совсем не удивлён. — Какого чёрта?! — заорала Алекса, обернувшись ко мне. Её глаза были влажными, а лицо бледным даже под загаром. — Мы же выехали! Мы были на шоссе! — Я не знаю, — сказала я. — Не знаю. Но внутри я уже знала, что-то было неправильно. Неправильно с этой дорогой, с этим лесом, с деревней, которая не значилась на картах. И с вороном, который смеялся. Мы снова стояли у полицейского участка. Только сейчас, когда адреналин чуть схлынул, я заметила, как сильно здесь всё запущено. Трава вокруг здания, и вокруг всех домов поблизости, вымахала по пояс: жухлая, колючая, кое-где с жёсткими метёлками, которые шелестели при каждом порыве ветра. Им явно не мешало бы подстричь, но, судя по всему, здесь не до газонов. Бойд вышел на крыльцо, скрестил руки на груди и принялся осматривать нас, медленно, по очереди, с ног до головы. В его взгляде не было злобы. Только усталая внимательность. Боди выбрался первым, хлопнул дверью громче, чем следовало. Алекса за ним, её рыжие волосы растрепались, кожа покраснела от ветра и нервов. Ну не оставаться же мне одной в машине. Я вылезла следом, и ноги тут же обдало жаром от нагретой земли. Белые шлепанцы не защищали от этого жара. Вокруг уже собирались зеваки. Они выходили из домов не спеша, будто знали, что никуда не торопятся. Люди с растрёпанными волосами, в неуклюжей, явно не новой одежде, кое-кому вещи были вообще не по размеру: мужчине в слишком коротких джинсах, женщине в платье на два размера больше, которое болталось на плечах, как тряпка на вешалке. Никто не улыбался. Никто не здоровался. Они просто смотрели. — И что это за шутка такая? — спросил Боди, повторяя позу Бойда, руки на груди, ноги на ширине плеч. Но у Боди это выглядело как вызов, а у полицейского как защита. Бойд медленно опустил руки, расправил плечи. Жест был не агрессивным, а скорее примиряющим. — Зайдите внутрь, — сказал он негромко. — Нам нужно серьёзно поговорить. — Мы не хотим говорить! — Алекса почти закричала, голос сорвался на визг. — Мы хотим домой! Просто покажите нам чёртову дорогу, и мы уедем! Она ткнула пальцем куда-то в сторону горизонта, которого отсюда не было видно. А я стояла молча. Внутри меня смешались два чувства, и ни одно не перевешивало. Это место завораживало своей чужеродной, болезненной красотой. Но оно же и пугало до тошноты, до липкого пота на спине. Я чувствовала, что попала в декорации фильма, который никто не снимал. Сценарий писался прямо сейчас, и мне не нравились последние страницы. — Пойдём, — тихо сказала я, обращаясь к Боди и Алексе. — Нам нужны ответы. Бойд кивнул, развернулся и пошёл внутрь. Мы последовали за ним.

***

Внутри оказалось ещё хуже. Комната с ободранными стенами, кое-где штукатурка вздулась пузырями, кое-где отвалилась кусками, обнажая серый, шершавый бетон. Небольшое помещение освещалось дневным солнцем из единственного запылённого окна. Свет падал косо, ложился на пол жёлтыми прямоугольниками, в которых медленно кружилась пыль. Я села на единственный стул, стоявший перед столом, заваленным бумагами. Боди и Алекса плюхнулись в кожаный потрёпанный диван у стены. Кожа на подлокотниках потрескалась, из прорех лезла жёлтая поролоновая крошка. Казалось, мы в заброшенном месте. Но здесь кипела жизнь. На столе чашка с остывшим кофе, на подоконнике начатая пачка сигарет, на стенах какие-то схемы, фотографии, приколотые кнопками. Фотографии деревьев. Дорог. И людей, много людей, с лицами, которые я не узнавала. А потом мой взгляд приковал он. Над дверью, на светлой стене, висел камень. Большой, размером с мужской кулак. Тёмный, с неровными гранями, он выделялся на выцветшей штукатурке, как клякса. Я вгляделась, на камне были символы. Неровные, выцарапанные или выбитые, отсюда, с моего места, я не могла разобрать, что именно. От этого камня стало ещё страннее и страшнее. «Я словно оказалась в декорациях какого-то фильма», — пронеслось в голове. Именно так ставили мои родители: каждая деталь на своём месте, каждый предмет с подтекстом. Но здесь не было режиссёра. Здесь не было дубля. И никто не крикнет «Стоп, снято!». Бойд прошёл мимо меня, и я услышала, как щёлкнул замок. Черт, это пугало еще больше. Он сел напротив меня за стол, так, что между нами оказалась только груда бумаг. Собрал руки в замок. Его карие глаза уставились в мои. — То, что я сейчас скажу, будет очень странным, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Но вы должны воспринять всё всерьёз. Я обернулась на друзей. Боди сидел, откинувшись на спинку, с каменным лицом. Алекса вцепилась в подлокотник. Бойд вздохнул. Откинулся на спинку своего кресла, и оно жалобно скрипнуло. — Отсюда, — сказал он тихо, — к сожалению, вам больше не выбраться. Алекса вскочила с дивана, как ужаленная. Подлетела к столу, чуть не сбросив бумаги. — Как это?! — голос её сорвался на фальцет. — Мы же как-то приехали! Просто покажите нам дорогу и всё! Бойд покачал головой. — Сотни людей приезжали сюда, — сказал он. — И всех по дороге встречало дерево. Обугленное дерево поперёк трассы. А затем все пути вели сюда. В эту дыру. Я подала голос. Свой собственный, но он прозвучал чужим. — Как это… застряли? Бойд посмотрел на меня. И в его глазах я прочитала то, от чего кровь стынет в жилах. Он не шутил. — Я не знаю, как, — ответил он. — Но отсюда нет выхода. Мне жаль, ребята. Теперь вы заложники, как и все, кто находится здесь. Боди нервно дёргал ногой, я видела, как вибрирует край стола. Потом он резко сел прямо, поправил свои тёмные, густые волосы — жест, который я знала по нему: когда он нервничал, он трогал волосы, как будто проверял, всё ли на месте. — Это розыгрыш? — спросил он, и в его голосе прозвучала отчаянная надежда. — Эксперимент? Я читал о таком на форумах. Нас заставят жить в маленьком поселении, чтобы посмотреть, как мы справляемся со стрессом и выживаем. Только никаких соглашений мы не подписывали! Я посмотрела на парня и нахмурилась. Мне тоже было ничего не понятно. Но то, что мы несколько раз терялись на одной и той же дороге, то, что мы снова и снова натыкались на чёртово обугленное дерево, всё это будто подкрепляло слова Бойда. Алекса рыдала. Её плечи ходили ходуном, из горла вырывались сдавленные, мокрые звуки. Боди обнял сестру, прижал к себе, гладил по рыжим, спутанным волосам, шептал что-то бессмысленное: «Тише, тише, мы что-нибудь придумаем». Но в его голосе не было уверенности. Он гладил её и смотрел в стену пустыми глазами. А я сидела на скрипучем стуле и всё ещё смотрела на Бойда. Его лицо, освещённое косыми лучами из запылённого окна, казалось вырезанным из старого дерева, морщины глубокими трещинами легли у глаз, у губ, на лбу. Ему было не меньше сорока, но выглядел он на все пятьдесят. Усталость, въевшаяся в поры. Тяжесть, которую носят на плечах годами. Наверняка он такие разговоры проводил часто. Если верить его словам сотни людей. Сотни раз он садился напротив очередных перепуганных дураков вроде нас и говорил: «Отсюда нет выхода». Как не сойти с ума после сотого раза? «Все дороги ведут сюда». Что это значит? Я не понимала. И, кажется, не хотела понимать. Я наконец спросила тихо, почти шёпотом: — И что нам теперь делать? Бойд выпрямился. Луч солнца скользнул по его лицу, и я увидела, как глубоко запали щёки, как натянута кожа на скулах. Он положил руки на стол, большие, тёмные, с разбитыми костяшками. — У каждого, кто приходит сюда, есть выбор, — сказал он медленно. — Либо следовать правилам шерифа Бойда Стивенса, — он назвал свою фамилию, и в этом имени прозвучал вес, — либо стать отшельниками. — Хватит пугать детей! Громкий голос ударил со спины. Я обернулась. В дверях стояла женщина. Полная, с жидкими чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, с кожей, прожаренной солнцем до цвета старой бронзы. Её одежда, выцветшая клетчатая рубашка, штаны, закатанные до колен, потрёпанные ботинки кричали о том, что эта женщина работает с землёй. Копала, сажала, таскала мешки. Пахло от неё дымом и потом, не противным, а каким-то живым, настоящим. Она шагнула в комнату, и пол под её ногами скрипнул жалобно. — Никакие мы не отшельники! — повторила она, подходя к дивану, где рыдала Алекса. — Мы просто живём свободно, как одна большая семья. Она села рядом с Алексой, положила тяжёлую руку ей на плечо. Жест был грубоватым, но в нём чувствовалась неожиданная нежность. — Как нам вообще верить вам? — возразила я. Я удивилась собственному голосу, твёрдому, колкому. Впервые за долгое время я нашла в себе силы спорить с кем-то, а не просто выполнять приказы. Женщина наклонилась ко мне, и я почувствовала запах дешёвого табака. — Тебе придётся поверить, — сказала она почти ласково, но в этой ласке сквозила сталь. — Придётся, когда увидишь тварей, которые охотятся за нами. Боди усмехнулся. Усмешка вышла нервной, дрожащей: — За нами ещё кто-то будет охотиться? Бойд посмотрел на него тяжело, как смотрят на ребёнка, который несёт чушь. — Да, — сказал он тихо. — Каждую ночь здесь появляются нелюди. Они выглядят как обычные люди. Могут улыбаться, могут говорить. Но они — не люди. Они убивают нас. А этот камень, — он указал на тот самый камень, что висел над дверью, тёмный, с выщербленными символами, — единственное, что не даёт им зайти в дома. Женщина выпрямилась, поправила воротник рубашки. — Меня зовут Донна, — сказала она. — Мы живём в свободе от правил. В поместье на холме, это тут недалеко. Каждый, кто приезжает сюда, делает выбор: быть в нашей коммуне или жить тут, по правилам этого индюка. Она кивнула на Бойда без злобы, почти по-дружески. Бойд только вздохнул. — И что за правила? — спросила я, поворачиваясь к нему. Почему-то он вызывал доверие больше. В его жёсткости, в его морщинах, в его усталости было что-то настоящее. Бойд ответил негромко, чеканя каждое слово: — Правила простые. Ночью не выходить на улицу. Защищать ближних. Работать. Работа простая — у нас есть скот, земледелие. Это не курорт, но можно жить. Донна усмехнулась — коротко, по-свойски. — У нас тоже есть работа. Просто поддерживать дом в порядке. У нас есть график. И, — она повернулась к Бойду, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на торжество, — твой сын, Бойд, очень счастлив у нас. Тишина повисла в комнате. Алекса перестала рыдать, только всхлипывала иногда, уткнувшись в плечо брата. Боди сжимал её и смотрел в пол. А я смотрела на камень над дверью. На символы, которые не могла прочесть. И впервые подумала: что, если этот мир не просто странный? Что, если у него есть правила, которые я должна запомнить, чтобы выжить?