Глава 2
30 мая 2026 г., 22:10
Час или два, или целая вечность, мы говорили. Задавали одни и те же вопросы, получали одни и те же ответы, пока голоса не стали чужими, а слова пустыми. Бойд сидел напротив, сложив руки на столе. Донна то уходила, то возвращалась, каждый раз с новой порцией «добрых советов», от которых веяло болотной прохладой. Алекса уже не плакала, она просто сидела с красными глазами и смотрела в одну точку, иногда машинально поправляя сбившуюся прядку. Боди сжимал её ладонь и молчал.
Мы решили остаться.
Не потому, что поверили. Не потому, что смирились. Просто сил спорить больше не было. И где-то глубоко внутри теплилась надежда, что завтра взойдёт другое солнце и всё окажется сном. Мы дали себе время. Пожить здесь. Посмотреть. Если решимся, съездим в поместье на холме, к Донне. Но пока только здесь, в городе, под крылом человека с тяжёлым взглядом и фамилией Стивенс.
Шериф вызвался проводить нас до дома. Самого дальнего. Самого близкого к лесу.
Мы шли по улице, мимо таких же обшарпанных домов, мимо людей, которые провожали нас взглядами, не злыми, не любопытными, а какими-то… понимающими. Как будто они смотрели на своё прошлое. На себя прежних, ещё не знавших, что въезд сюда в один конец.
Бойд остановился перед чёрным домом. Два этажа, облупившаяся краска, покосившееся крыльцо, забор, который развалился настолько, что его остатки торчали из земли, как гнилые зубы. Верхние окна зияли темнотой, нижние были заколочены досками. Местами наспех, как будто в спешке, местами основательно, на совесть.
— Выглядит как декорация к фильму ужасов, — сказала я тихо.
В детстве я боялась таких домов. Теперь я понимала, что правильно боялась.
— Он надёжный, — ответил Бойд, пропуская нас вперёд. — Самое главное: когда начнёт темнеть, закройте все окна и двери. Занавесьте шторы. Плотно. Не оставляйте ни щели.
— А что потом? — спросил Боди, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он был.
— Потом — не обращайте внимания на звуки снаружи, — Бойд посмотрел на него в упор. — Не слушайте никого. Кто бы к вам ни пришёл, кем бы ни представился — не открывайте. Не отвечайте. Просто закройтесь в комнате и постарайтесь уснуть.
— Уснуть? — усмехнулась Алекса. Её усмешка была похожа на трещину во льду. — Ты серьёзно?
— Я серьёзно, — сказал Бойд. — Уснуть. Потому что завтра вам понадобятся силы. А бессонница здесь убивает быстрее, чем… они.
Честно говоря, от всей этой информации у меня раскалывалась голова. Виски сдавило железным обручем, и каждый вопрос Боди, каждая реплика Алексы отдавались глухой пульсацией. Я хотела одного, провалиться в сон, в темноту без снов, где нет ни леса, ни дорог, ни обугленных деревьев. Но страх был сильнее. Он сидел под рёбрами, вжимался в позвоночник, не давал расслабиться.
Ночью мы убедимся, лжёт этот мужик или нет, подумала я. И сама испугалась своей мысли.
Мы зашли внутрь. Снаружи дом казался просторнее, но внутри он сжимался, давил низкими потолками и узкими коридорами. Вещей у нас с собой не было, только пляжная сумка с тюбиками крема, полотенце да ключи от машины, которая осталась стоять у участка. Бойд обещал завтра проводить на склад, там, по его словам, можно было найти одежду, посуду, всё необходимое.
Я стала рассматривать дом. Он не был похож на мой, ни шёлковых обоев, ни мраморных полов, ни хрустальных люстр. Всё здесь кричало о бедности, и я поморщилась, когда наступила на скрипучие половицы. Старый жёлтый диванчик, обтянутый когда-то весёлой тканью, а теперь вытертый до дыр. Пустые полки, на которых когда-то, наверное, стояли книги. Вязаный ковёр на полу, бабушкин, с геометрическим узором, местами протёртый до ниток.
— Откуда здесь свет? — спросила я, когда Боди нажал на выключатель и под потолком зажглась тусклая лампочка без абажура.
Бойд пожал плечами.
— Есть. Не спрашивай, откуда. Просто есть. Как вода в кране. Как газ в плите. Здесь много чего работает, хотя не должно.
Я прошла на маленькую кухню. В центре стоял круглый стол, деревянный, шаткий, покрытый пятнами, которые уже ничем не оттереть. Два стула. Одна чашка на подоконнике, засохшая, с чьим-то забытым кофе на дне. Чувствовалось, что здесь жили недавно.
— Тут всего пара комнат! — крикнула Алекса сверху. Она осмелилась подняться первая, хотя голос у неё дрожал.
Я поднялась следом. Лестница скрипела на каждой ступеньке, и мне казалось, что кто-то идёт за мной, хотя сзади никого не было.
Действительно: две спальни и дверь в небольшую ванную комнату. Я зашла в первую. Всё выглядело почти цивильно: небольшая кровать с серым покрывалом, тумбочка, где можно хранить вещи, пыльный торшер в углу. Трёхзвёздочный отель, только без кондиционера и мини-бара.
А потом я перевела взгляд на стену за кроватью. Алекса вскрикнула у меня за спиной.
Стена была пропитана кровью. Засохшей, потёкшей, ярко-бурой. Она заливала изголовье кровати, растеклась по обоям, забрызгала подушку. Какие-то куски, страшно подумать какие, остались на матрасе, присохли, превратились в чёрную корку.
Ужасная картина. Я не могла отвести взгляд, но и не могла смотреть.
— Это… — начала Алекса и замолчала.
— Здесь жила семья, — раздался голос Бойда. Он поднялся за нами, и теперь стоял в дверях, не переступая порога. — Отец-пьяница не уследил за дочкой. Она открыла окно.
— А дальше… — я не договорила.
— Дальше вы видите сами, — Бойд кивнул на стену.
Я машинально закрыла дверь. Потом зажмурилась. Мне хотелось проснуться. Хотелось, чтобы этот кошмар рассыпался, как только я открою глаза.
Когда я открыла глаза все осталось прежним.
— Идём, — сказала я Алексе, беря её за ледяную руку. — Тут есть ещё одна комната.
Вторая спальня оказалась чистой. Почти стерильной по сравнению с первой. Двуспальная кровать, свежее бельё, даже цветы на подоконнике, засохшие, но некогда живые. На стенах ни пятен, ни следов.
— Я переночую внизу, на диване, — сказал Боди, заглядывая через плечо. — А вы, девчонки, оставайтесь здесь. Вдвоём спокойнее.
Я выдохнула. То ли от облегчения, то ли от ужаса, который наконец нашёл выход. Пляжную сумку кинула на кровать.
Бойд уже был внизу. Когда я спустилась, он стоял у входной двери, забивая гвоздь в притолоку. Движения точные, привычные. На верёвочке он подвесил камень, тот самый, что висел у него в участке. Чёрный, шершавый, с выбитыми символами. Теперь, когда он оказался на уровне глаз, я смогла разглядеть его лучше.
— Откуда эти камни? — спросила я.
Бойд обернулся. Молоток замер в руке.
— Я нашёл их случайно, — сказал он негромко. — Когда вышел на охоту. Мы прятались в одном из домов — я, ещё несколько человек. С нами были эти камни. Монстры не зашли.
— И вы поняли, что они защищают?
— Мы проверили на следующую ночь. Убрали камни — они вошли. Вернули — не вошли. Так и поняли.
Я посмотрела на символы. Круги, линии, зазубрины. Ничего похожего на письменность, которую я знала.
— А что было до камней? — спросила я тихо.
Бойд замер. Молоток опустился к бедру.
— До камней мы выживали. Прятались. Потери были… — он замолчал, сглотнул. — Большие.
Я хотела спросить ещё. О сыне. О Донне. О том, сколько людей здесь умерло за все годы. Но язык не повернулся. Усталость навалилась свинцовой плитой, и я поняла, что ещё один ответ раздавит меня.
— Отложим до завтра, — сказала я.
В дверях появился Боди с Алексой, она держалась за его руку, как маленькая. Бойд повторил правила коротко, сухо, как военную сводку:
— Ночью всё должно быть закрыто. Шторы задёрнуты. Никому не открывать. Никого не слушать. Даже если будут звать по имени. Даже если будут плакать.
— Мы поняли, — сказал Боди.
Бойд посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл его на меня. В карих глазах мелькнуло что-то — жалость?
— Удачи, — сказал он и вышел за порог.
Мы остались одни в доме, который стоял ближе всех к лесу. Солнце уже клонилось к закату, и сквозь щели в ставнях пробивались длинные оранжевые полосы.
Я подошла к окну, прильнула к узкой щели между деревянными планками, которыми оно было заколочено наглухо. Снаружи линялый свет умирающего дня. Бойд шёл по улице, как человек, который знает каждый камень на этой дороге. Его тень тянулась за ним длинным языком, лизала пыльную землю. Я перевела взгляд на дом напротив. Не чёрный, как наш, а светло-голубой, облупившийся, с покосившимся крыльцом, но всё ещё хранящий какой-то ушедший уют. Из его двери выскочила девчонка лет семнадцати, может, чуть старше, и стремительно побежала к нам, босиком по жёсткой траве, придерживая рукой длинные тёмные волосы, чтобы не лезли в лицо.
Я открыла дверь инстинктивно, не подумав. Она перешагнула порог, и я тут же почувствовала запах дыма и ещё чего-то сладкого — может, печенья, может, полевых цветов.
— Меня зовут Лейла, — она протянула руку — тёплую, с грязными ногтями, и я неуверенно пожала её. — Значит, вы новые жильцы?
Я кивнула. Язык будто одеревенел.
— Виолетта Тайлон, — выдавила я.
— Боди, — следом шагнул вперёд Боди, пожимая её ладонь широкой, уверенной рукой. — Это моя сестра, Алекса.
Алекса слабо махнула из глубины комнаты, не поднимаясь с дивана.
Лейла улыбнулась самой лучезарной улыбкой, какую я видела за последние сутки. Белые зубы, чуть кривоватые, и ямочки на щеках. В этой улыбке было столько жизни, что на миг мне показалось мы не в ловушке, а в обычном летнем путешествии.
— Наконец-то мои ровесники! — воскликнула она, всплеснув руками. — А то тут все старики остались. Молоденькие все живут в поместье на холме.
— Расскажешь про то поместье? — спросила я, прислоняясь к косяку.
Лейла открыла рот, но ответить не успела.
Колокол.
Громкий, медный, режущий он зазвонил где-то на окраине, и звук покатился над домами, заполнил улицы, вполз в открытую дверь и заставил вздрогнуть.
— Что это? — спросил Боди, обернувшись к окну.
— Сигнал, — быстро сказала Лейла, и её улыбка на секунду померкла. — Что пора возвращаться домой и закрываться.
— А если не закрыться? — тихо спросила Алекса.
Лейла не ответила. Только посмотрела на заколоченные окна.
— Если хотите, — сказала она, снова беря себя в руки, голос стал деловитым, взрослым не по годам, — я останусь сегодня с вами. Помогу сориентироваться. В случае чего.
Мы переглянулись. Алекса кивнула первой, она выглядела так, будто держалась за соломинку. Боди пожал плечами. Я тоже кивнула.
— Тогда я быстро, — Лейла выбежала за порог, крикнула через улицу так громко, что эхо ударилось в стены соседних домов: — Мам, я сегодня с новенькими! Закрывайся!
Из светло-голубого дома выглянула пожилая женщина, седая, с морщинистым лицом и тёплыми, усталыми глазами. Она молча махнула рукой дочери — разрешаю, мол, — и тут же захлопнула дверь. Я услышала, как лязгнул засов.
Лейла вернулась, притворив за собой дверь нашего дома.
— Твоя мама не будет за тебя переживать? — спросила я осторожно.
Лейла улыбнулась уже спокойнее.
— Она знает, что я буду аккуратна. И что вам нужна помощь. Здесь никто не остаётся один в первую ночь.
Она повернула щеколду, провернула ключ, я не заметил, когда он появился в её руке, и накинула цепочку, которой мы даже не видели на двери.
— Теперь проверим всё остальное, — сказала она деловито.
Мы обошли дом. Каждое окно, каждую дыру в стене, каждую щель. Лейла задвинула тяжёлые шторы на кухне, там они висели уже давно, серые, пыльные, с бахромой. Выход на улицу, на кухне, маленькая дверь, которую мы сначала приняли за кладовку, оказался заперт на два засова. Она проверила их сама, дёрнула ручку три раза.
— Так надёжнее, — пояснила она, заметив мой взгляд.
Когда всё было готово, мы собрались в гостиной. Спать хотелось невыносимо — глаза слипались, голова гудела, мышцы ныли от пляжа и от бесконечных часов в машине. Но интерес казался сильнее и страх, который завораживал.
Уже стемнело. Комнату освещала только одна лампа под потолком. Лейла устроилась на краю дивана, поджав под себя ноги. Боди сел в кресло, Алекса примостилась рядом с Лейлой. Я осталась стоять у окна, глядя на чёрные щели между досками.
— Рассказывайте, откуда вы? — спросила Лейла, и её голос звучал по-домашнему, как у ведущей ночного ток-шоу. — Сколько вам лет? Где учились? Чем занимались… — она запнулась на секунду, — в прошлой жизни?
От последнего вопроса по спине пробежал холодок. «В прошлой жизни». Здесь, похоже, так и говорят.
Первым заговорил Боди. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.
— Мне двадцать восемь, — сказал он, и в его голосе прозвучала привычная самоирония. — Учусь на режиссёра. Точнее, учился. В Лос-Анджелесе. Снимал короткий метр, мечтал о полном. Теперь вот… — он обвёл рукой комнату, — новый жанр. Хоррор, судя по всему.
— Алекса — двадцать три, — подхватила она, чуть оживившись. — Мы с Ви учились вместе. Познакомились на секции по плаванию. Я тогда ещё думала, что стану чемпионкой, но… — она пожала плечами, — жизнь повернула не туда. Сейчас работаю в «Старбакс». Варила латте и улыбалась туристам.
— Я помогаю родителям, — сказала я коротко, когда все посмотрели на меня. — Они режиссёры в Лос-Анджелесе. Своя студия, съёмки, контракты. Я выросла на площадке.
— Звезда? — спросила Лейла с любопытством.
— Скорее, тень, — ответила я. — Снималась иногда. Для галочки.
Лейла кивнула, принимая ответ.
— А у тебя есть братья или сёстры? — спросила она, и её голос был таким лёгким, что вопрос не показался мне тяжёлым.
Но я нахмурилась. Рука невольно сжала край шторы.
— Был, — сказала я тихо. — Брат Кристиан. Он погиб два года назад.
Лейла замерла. Её улыбка соскользнула, как маска.
— Прости, — сказала она искренне. — Я не хотела…
— Ты не знала, — перебила я. — Всё нормально.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как скрипит половица на кухне сама по себе. Где-то далеко ухнула сова.
Я отодвинулась от окна, подошла к дивану и села на пол, прислонившись спиной к продавленной обивке. Тепло лампы ложилось на лицо. Веки тяжелели.
— А здесь, — спросила я, не открывая глаз, — тут много людей погибло?
Лейла ответила не сразу.
— Много, — сказала наконец. — Но мы учимся выживать. Каждый день.
— И камни помогают? — это уже Боди.
— Пока да.
Я уже почти провалилась в сон, когда почувствовала, что меня трясут за плечо.
— Ви, идём наверх, — шепнула Алекса. — Ты уснёшь тут, будешь потом жалеть, что шею затекла.
Я открыла глаза. Боди пересел на диван, положив ноги на журнальный столик.
— Я сегодня не усну, — сказал он, потягиваясь. — Так что мы с Лейлой будем внизу.
Лейла кивнула, пододвигаясь ближе к окну, видимо, хотела слышать, что происходит снаружи.
Мы с Алексой поднялись по скрипучей лестнице. Вторая спальня встретила нас всё той же тревожной чистотой, никакой крови, никаких пятен. Только серые стены, кровать с пыльным покрывалом и зашторенное окно, за которым чернело что-то непроглядное.
Свет мы не включали. Я подошла к окну, осторожно отодвинула край тяжёлой ткани.
Чёрный лес. Ни фонарей, ни окон напротив, ни человеческих силуэтов. Только деревья, плотные, высокие, они стояли стеной, и мне показалось на миг, что они дышат. Грудь вздымается — раз, два — и ветви шевелятся, хотя ветра нет.
— Ложись, — позвала Алекса, уже забравшись под одеяло.
Я отошла от окна, легла рядом. Руки сжались в кулаки.
***
Я погрузилась в сон, как мне тогда казалось. Но это был не сон. Это было нечто иное, место, где сознание бредёт по коридорам, которых нет наяву, но которые помнит каждая клетка тела. Длинный чёрный коридор. Ни начала, ни конца, только бесконечная прямая, уходящая в серую дымку. Стены без обоев, голый бетон, шершавый, холодный, по которому хочется провести рукой, но рука не поднимается. Пол скрипит под ногами, старые доски, прогнувшиеся от времени и чужих шагов. И двери. Много дверей. На некоторых таблички с номерами, на других просто ручки, ржавые, облезлые. Я дёргала одну за другой. Ручки не поддавались. Замки не щёлкали. — Есть тут кто? — спросила я, и голос утонул в коридоре, не долетев до ушей. Страх настиг меня не сразу. Сначала было любопытство: «Почему заперто? Где я?». Но когда очередная дверь не открылась, а за спиной послышались шаги — хлюпающие, мокрые, словно кто-то шлёпал босыми ногами по лужам, сердце рухнуло куда-то в живот. Я побежала. Ноги слушались плохо, пол уходил из-под ног, тянул назад, как зыбучий песок. Коридор не кончался. Он растягивался, множился, и каждый новый шаг не приближал меня к выходу, а только глубже затягивал в эту чёрную бесконечность. Впереди показалась арка. Светлая, с резными краями, единственное пятно в этой тьме. Я почти добежала. Ещё несколько шагов и я вырвусь, проснусь, открою глаза в серой комнате с заколоченными окнами. И тут грянул голос. Гром, живой, от которого заложило уши и потемнело в глазах. Он обрушился сверху, снизу, изнутри, разом отовсюду. — КАКОЙ ГРЕХ ТЫ СОТВОРИЛА? Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, комната плыла перед глазами. Но уже было утро. Солнце слегка освещало комнату. Алекса мирно спала, свернувшись калачиком, её рыжие волосы разметались по подушке, а лицо было безмятежным. Я тихо спустилась вниз. Лестница скрипела под босыми ступнями, и я старалась ступать на края досок, чтобы не разбудить Боди. Он сидел на диване прямо, неудобно, привалившись к спинке. А рядом с ним, положив голову ему на плечо, спала Лейла. Мне стало ревностно. Горький комок подкатил к горлу. Что я сделаю, если им пришлось ночевать тут? Если она помогала, а он охранял? У меня нет на него прав. Я отвернулась, подошла к окну. Выглянула в щель. Утро. Мама Лейлы стояла на крыльце своего светло-голубого дома и вытряхивала ковёр, пыль летела в разные стороны, оседала на пожухлой траве. Обычное дело. Обычная жизнь, которая здесь, оказывается, тоже есть. Просто с приставкой «до темноты». Я вдруг вспомнила слова из сна. «Какой грех ты сотворила?» Голос — чужой, всезнающий, не терпящий лжи. Грехов было слишком много и вспоминать их было слишком больно. Я отворила дверь. Щеколда лязгнула громко, сухо, как выстрел. Лейла дёрнулась, проснулась, моргнула несколько раз, осмотрелась и тут же вскочила с дивана, поправляя волосы. — Ой, уже утро! — голос у неё был сонный, но бодрый. — Пойду к маме. Она выбежала первой, даже не обернувшись. А я направилась следом, на пороге задержалась на секунду, вдохнула утренний воздух. Холодный ветер ударил в лицо, раздул мои взъерошенные, нечёсаные волосы. Я поёжилась, всё ещё была в купальнике под алым пляжным платьем, и утренняя прохлада пробралась под ткань, заставила кожу покрыться мурашками. Лейла обнимала маму на крыльце. Женщина невысокая, полноватая, с такими же тёмными, как у дочери, волосами, только с проседью, гладила Лейлу по спине и что-то шептала ей на ухо. Я подошла ближе. — Миссис Тока, — сказала Лейла, представляя маму. Я пожала её руку. — Надеюсь, моя дочь не заставила вас понервничать, — женщина улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то материнское, знакомое. — Она любит задавать слишком много вопросов. Лейла громко цокнула, махнула рукой и нырнула в дом, хлопнув дверью. Я пошла по улице дальше. Я даже не знала, сколько времени. Часов нигде не было, ни на домах, ни на столбах. Но был телефон. Точно! Мой телефон! Я забежала в дом обратно, взлетела по лестнице, не обращая на ругательство сонной Алексы: — Ты чего носишься, с ума сошла? — пробормотала она, натягивая одеяло на голову. Я не ответила. Стала рыться в пляжной сумке, крем, полотенце, ключи, заколка, наушники… Вот он! Я включила экран. 30% заряда. Сети нет. — Чёрт! — выругалась я громко, и Алекса высунулась из-под одеяла с испуганным лицом. Я выбежала на улицу, держа телефон перед собой, как компас. Пошла дальше от леса. Нужно было найти хотя бы ниточку связи, один робкий сигнал, одну полоску. Ничего. Ноль. Телефон был бесполезным куском стекла и пластика. Так я и подошла к участку шерифа. Здание из потрескавшегося бетона стояло на том же месте, с приспущенным колесом у старого «Форда». На крыльце, потягиваясь и зевая, стоял Бойд. Он махнул мне рукой приветливо, будто мы старые знакомые. — Рад, что вы целы, — сказал он, щурясь на утреннее солнце. — Как прошла ночь? Я посмотрела на него с недоверием. Вспомнила коридор, голос, грехи. — Нормально, — ответила я сухо. — Ничего не было. Он кивнул удовлетворительно, без лишних вопросов, и повёл меня завтракать. — Пойдём, — сказал он, кивнув в сторону небольшого здания с вывеской «Закусочная». — Тут у нас единственное место, где кормят по-человечески. Мы зашли внутрь. И я сразу узнала этот интерьер, такие закусочные я встречала на трассах, когда мы с родителями ехали на машине в соседние города. Красные пластиковые сиденья, линолеум с потёртым рисунком, столики с отклеившимися углами. Затхлый, слегка прохладный воздух и умопомрачительный запах. Жареный лук, бекон, свежий хлеб. У меня заурчало в животе. Я не ела ничего со вчерашнего дня. За прилавком стояла взрослая женщина, грузная, с короткой стрижкой и огромными серьгами-кольцами. Она улыбнулась мне широко, по-матерински, и тут же протянула тарелку с яичницей: два яйца глазунья, пара ломтиков хлеба, даже веточка петрушки для красоты. — Вот чудеса, — пробормотала я, принимая тарелку. — Тут есть еда. — Мы не в пустыне, дочка, — усмехнулась женщина. — У нас и куры есть, и огород, и даже свинья одна упрямая. Бойд уже взял себе кофе и сел за столик у окна. К нам подошёл парень, невысокий, коренастый, в такой же полицейской форме, как у Бойда, только без нашивок. Лицо молодое, лет двадцати пяти, но глаза уставшие как у всех здесь. — Я помощник шерифа, Кенни, — представился он и протянул руку. — Приятно познакомиться. — Виолетта, — ответила я, пожимая его тёплую, сухую ладонь. Мы сели за один из столиков, я напротив Бойда, Кенни рядом со мной. В закусочной было много народу, человек пятнадцать, не меньше. В основном взрослые и пожилые: мужчины с морщинистыми лицами, женщины в домашних платьях, пара стариков, которые о чём-то тихо спорили у окна. Молодых действительно было мало. Я увидела только парня лет двадцати, который мыл посуду за прилавком, и девушку с хвостом, разносившую кофе. — Где все молодые? — спросила я тихо. Бойд и Кенни переглянулись. — В поместье Донны, — ответил Бойд с лёгкой горечью. — Она их переманивает. Обещает свободу и приключения. А здесь, по её словам, «скучно и по-стариковски». — А на самом деле? — спросила я. — А на самом деле здесь есть правила, — сказал Кенни, помешивая ложкой кофе. — И они работают. Там… — он запнулся, — там тоже пока работают. Но потери выше. Я не стала спрашивать, какие потери. Не хотела знать за завтраком. Дверь закусочной скрипнула, и вошли Боди с Алексой, в сопровождении Лейлы. Боди массировал шею, видимо, затекла от сна сидя на диване. Алекса выглядела сонной, но уже более живой, чем вчера. — А вот и все, — сказал Бойд, придвигая стулья. Они сели за наш столик. Женщина за прилавком принесла им такие же тарелки с яичницей, не спрашивая заказа. Мы ели молча. Казалось, я нахожусь в общественной столовой, где каждый занят своим, где разговоры тихие и ни о чём, где еда тёплая, а кофе горький, и это единственное, что остаётся настоящим. Боди всё массировал шею, и мне почему-то стало легче, что он не смотрит на Лейлу. Что он просто ест, уставший, небритый, с красными от бессонницы глазами. — Сегодня на склад, — сказал Бойд, доедая яичницу. — Найдёте себе одежду, обувь, всё необходимое. А потом я покажу вам, чем люди здесь занимаются. — Чем именно? — спросил Боди. — Работаем. Строим. Выживаем.***
Мы пришли на склад. Он оказался простой землянкой, холм земли, поросший жухлой травой, и в него врезана деревянная дверь с массивной ручкой, обитой ржавым железом. Ни вывески, ни опознавательных знаков. Только замок новый, блестящий на фоне всей этой ветхой трухи, говорил о том, что внутри хранится нечто важное. Бойд отворил дверь, покопался в темноте, нащупал выключатель, и небольшая комната озарилась тусклым, дрожащим светом единственной лампочки на проводе. Алекса любила рыться на сэкондхэндах. Я знала это по нашим совместным походам по магазинам Лос-Анджелеса, она умела находить жемчужины среди тряпья, которые потом носила так, будто они от кутюр. Поэтому она нырнула внутрь первой, чтобы урвать лучшее. Но лучшего тут не было. Полки, сколоченные из грубых досок, ломились от одежды, сложенной вперемешку: детские платьица соседствовали с мужскими пиджаками, женские блузки с рабочими штанами, пахнущими потом и плесенью. Чемоданы разных размеров и цветов громоздились в углу, некоторые раскрытые, некоторые перевязанные верёвкой. — Это вещи погибших, — сказал Бойд, переступая порог и прислоняясь плечом к косяку. — И тех, кто приезжал сюда случайно. Путешественники, туристы, дальнобойщики. С ними случалось… то же, что с вами. Только они уже не ночуют в этих домах. Голос у него был ровным, почти безэмоциональным. Я прошла вдоль стеллажей, провела пальцами по выцветшим тканям. Пахло здесь сыростью, старым текстилем и ещё чем-то сладковатым. На нижней полке стоял розовый чемодан, обклеенный наклейками с мультяшными единорогами. Я открыла его. Детские вещи. Совсем маленькие — платьица, шортики, вязаная шапочка с помпоном. Игрушечный заяц с оторванным ухом. Семейная фотография, выцвевшая настолько, что лиц уже не разобрать. «Ребёнок», — подумала я. «Здесь был ребёнок». Меня передёрнуло. Я закрыла чемодан, отодвинула его ногой подальше. Ничего из этого я брать не хотела. Взгляд зацепился за стопку на верхней полке, солнцезащитные очки. Разные: дешёвые пластиковые, дорогие в металлической оправе, с треснувшими стёклами, с потёртыми дужками. То, что нужно для альбиноса. Мои глаза благодарно зажмурились даже от мысли, что я смогу выйти на солнце без боли. — Ви, — раздалось за спиной. Я обернулась. Боди стоял в двух шагах, в руках у него было что-то чёрное, сложенное аккуратным квадратом. — Держи, — сказал он, протягивая мне находку. — Это тебе может подойти. Я развернула ткань. Простое чёрное платье, летнее, типа сарафана, но с длинными рукавами, почти в пол. Лён или хлопок, дышащий, мягкий, не такой грубый, как большинство здешних вещей. Размер, кажется, мой. — Спасибо, — сказала я, прижимая платье к груди. — От солнца может защитить. Это хорошая мысль. Боди кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, прежде чем он снова отвернулся к полкам. — Алекса, не увлекайся, — бросил он через плечо, но беззлобно. — Я почти закончила! — донеслось из глубины землянки. Алекса вылезла через пару минут, нагруженная штанами, какими-мятыми, но сидящими на ней так, что подчёркивали каждое движение бёдер, и парой кофточек пастельных тонов. Она смотрела на них так, будто выиграла в лотерею. Я решила взять на всякий случай шорты, казалось, что мужские, свободные, до колен, и простую чёрную майку. И ещё кроссовки. Чёрные, разношенные, чуть больше моей ноги, но плевать. В шлёпанцах ходить по этой земле было неудобно: камни, корни, жёсткая трава, которая норовила порезать кожу. Боди нашёл себе льняную рубашку цвета слоновой кости и серые брюки. Приложил к себе, прикинул, кивнул, подходит. Мы вышли наружу. Солнце ударило по глазам, но я успела нацепить солнечные очки, и мир приобрёл приятный, успокаивающий полумрак. У меня даже чуть-чуть поднялось настроение. Впервые с той минуты, как мы увидели обугленное дерево. Мы вернулись домой к обеду. В маленькой ванной я застирала найденные вещи, вода была ледяной, и руки сразу покраснели, потом повесила их на улице на верёвочную сушилку, натянутую между столбом и стеной дома. Тёплый ветер шевелил чёрное платье, и оно казалось чьим-то призраком, оставшимся здесь. — К вечеру высохнет, — сказала я себе и, прищурившись, посмотрела на лес. Он был близко, слишком близко, и днём не выглядел угрожающе. Когда я зашла в дом, Алекса уже сидела за столом, руки сложены, лицо серьёзное. Боди стоял рядом, опираясь на спинку стула. — Иди сюда, — сказал он, кивая на место напротив Алексы. Я послушалась. Села, сложила руки на коленях, как примерная девочка. Вид у Боди был серьёзный, даже суровый, не такой, каким я привыкла его видеть на пляже, с улыбкой и мокрыми волосами. Он заговорил тихо, но твёрдо. — План такой. По утрам — как рассветёт, так сразу — будем выбегать на улицу. Искать дорогу. Любую дорогу, любой просвет, любой поворот, которого не было вчера. Сделаем это чем-то вроде пробежки. Чтобы не вызывать подозрений. — У нас уже есть пробежка, — напомнила Алекса. — Виолетта всегда бегает по утрам. — Вот и отлично, — кивнул Боди. — Теперь я и ты — тоже. Если кто-то из нас найдёт что-то интересное, что-то похожее на то, что может быть полезным, — неважно, тропа, знак, просвет, — сообщаем друг другу до завтрака. Договариваемся о времени и месте. Он обвёл нас взглядом меня, сестру и добавил тише: — Лично я не собираюсь мириться с ситуацией. Это не дом. Это клетка. А клетки, — он усмехнулся, — имеют дверцу. Просто не все её видят. Я и Алекса кивнули одновременно, как заведённые куклы. Сейчас я была согласна с Боди как никогда. Внутри, на дне усталости и страха теплился маленький злой огонёк. Наверняка родители сходят с ума, уже начались поиски и возможно они их найдут. Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но в дверь постучали. Мы вздрогнули все одновременно, даже Боди, который старался не показывать страха. — Эй, — раздался голос снаружи. — Можно? Кенни. Я узнала голос помощника шерифа, молодой, но без той лёгкости, которая бывает у молодых. — Открыто, — сказал Боди, кивая мне. Я подошла, отодвинула щеколду. Кенни стоял на пороге, прищурившись от солнца, в своей полицейской рубашке с закатанными рукавами. — Привет, — сказал он, переводя взгляд с меня на остальных. — Шериф сказал, что вы, наверное, ворошите вопросы. Я готов отвечать. Он улыбнулся краешками губ. И я вдруг поняла: он был рад нам. Не просто так, обязанности. По-человечески рад, что появились новые лица. Новые голоса. Новая надежда, пусть даже ложная. — Заходи, — сказала я и отступила в сторону. Кенни шагнул через порог, и дверь за ним закрылась с мягким, приглушённым стуком. Мы снова оказались вчетвером за маленьким круглым столом. Пыльное солнце сквозь занавески. Запах старого дерева и чужого горя. — Вопросы? — спросил Кенни, садясь на свободный стул. Их было так много, что я не знала, с какого начать. Первым заговорил Боди. Голос его звучал ровно, но я чувствовала напряжение, скрученное в каждом слоге. — Что вообще известно об этом месте? — спросил он. — Есть какая-то информация, документы, записи? Кто-то пытался изучать? Карты, координаты, хоть что-то? Кенни чуть склонил голову, подумал. — Люди пытались, — ответил он. — Те, кто пообразованнее, кто привык анализировать. Один парень, бывший профессор, вёл дневник. Записывал всё: время восходов и закатов, фазы луны, направление ветра, частоту появлений… — Кенни замолчал, провёл пальцем по трещине на столе. — Дневник нашли в лесу через полгода после того, как он пропал. Записи обрывались на фразе «оно меня поняло». Больше ничего. — А карты? — спросила Алекса. — Карты есть. Рисовали сами, обходя окрестности. Лес, дорога, наш город, пара ручьёв, холм с поместьем Донны. Дальше — только деревья. Если идти в любую сторону больше двух часов, начинаешь возвращаться к тем же местам. Боди переглянулся со мной. — Находили что-нибудь? — спросил я, не дожидаясь, пока он задаст вопрос. — Предметы, знаки, может, следы других людей, не из города? Кенни кивнул, на лице его появилось выражение, не боль, но что-то близкое к ней. — Находили. Иногда в лесу попадаются вещи. Чемоданы, как на складе. Рюкзаки. Однажды нашли машину — старый фургон, стоял у ручья, мотор холодный, вещи внутри разбросаны, будто люди исчезли мгновенно. Ни тел, ни следов борьбы. — Он помолчал. — Ещё находили… символы. Вырезанные на деревьях. Камни с такими же знаками, как у Бойда. Но никто не знает, что они означают. Бойд считает, что они защищают. Другие думают, что это ловушка. — А сами монстры? — спросила я тихо. — Откуда они взялись? Что это вообще такое? Кенни посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах отразилась лампочка, два маленьких жёлтых огонька. — Никто не знает, откуда они взялись, — сказал он. — Они всегда были здесь. По крайней мере, с тех пор, как попал первый человек — а это было очень давно, лет за двадцать до меня. Старожилы рассказывают, что монстры не меняются. Они одни и те же. Одинаково улыбаются, одинаково ходят, говорят одни и те же фразы. Как будто… — Как будто они не живые, — закончила за него Алекса. — Да, — кивнул Кенни. — Как будто это… механизмы. Или роли, которые они разыгрывают. — Но они убивают, — сказал Боди. — Они убивают, — подтвердил Кенни. — Если зайти в лес после заката. Если открыть окно или дверь. Если поддаться на их голоса. — А что насчёт связи? — спросила я. — Общего между теми, кто здесь застревает? Мы приехали из Лос-Анджелеса, на машине, по обычной трассе. Другие — откуда они? Что их объединяет? Кенни задумался, почесал подбородок. — Отвечаю по порядку. Люди здесь — из разных мест. Техас, Флорида, Нью-Йорк, даже Канада и Мексика. Разные профессии, возраст, вера. Богатые и бедные. — Он сделал паузу. — Но есть одна деталь, которую Бойд заметил несколько лет назад. Почти все, кто здесь оказался… в момент перед попаданием думали о побеге. Об уходе от чего-то. Сбегали от проблем, от долгов, от насилия, от себя. Или просто — хотели начать новую жизнь. Тишина повисла над столом. Я почувствовала, как Алекса рядом замерла, не дышит. — То есть… — сказал Боди медленно, — это место притягивает тех, кто хочет сбежать? — Возможно, — ответил Кенни. — Или тех, кому нужно ответить на какой-то вопрос. Бойд говорит: «Лес даёт то, что ты ищешь. Но не то, что хочешь». — А пробовали выбраться? — спросила я. — Не просто искать дорогу, а по-настоящему — прорываться, идти напролом, не возвращаясь? Кенни усмехнулся. — Пробовали. Группами и поодиночке. Брали оружие, еду, компасы. Уходили на рассвете. Некоторые не возвращались. Те, кто возвращался, рассказывали одно и то же: лес смыкается, дороги петляют, и в конце концов ты выходишь к тому же обугленному дереву. — А если идти ночью? — спросил Боди. Кенни посмотрел на него, как смотрят на ребёнка, который спросил, можно ли сунуть палец в розетку. — Ночью не ходят, — сказал он жёстко. — Ночью монстры выходят из леса и бродят по улицам. Они не бегают, не прыгают, просто идут — медленно, но неумолимо. И если ты на улице после заката, они тебя увидят. Услышат. И тогда — всё. — У них есть слабости? — спросила я. — Серебро? Святая вода? Кресты? — Алекса подалась вперёд. — В фильмах всегда есть что-то. Кенни покачал головой. — Ничего не действует. Пули проходят сквозь них, оставляют дыры, которые затягиваются за секунды. Огонь — тоже, они просто идут сквозь пламя. Единственное, что их останавливает, — это камни с символами. И правила. Запертая дверь, заколоченное окно, задёрнутая штора. Они не могут войти, если их не пригласить. Если ты не впустишь их сам. — Как вампиры, — прошептала Алекса. — Хуже, — сказал Кенни. — Вампиры существуют хотя бы в легендах. А эти — реальны. И они улыбаются. Знаешь, что самое жуткое? Они выглядят как люди. Обычные, красивые, иногда очень знакомые. Они называют тебя по имени. Просят открыть, обещают помочь, угрожают, плачут, смеются. Но глаза у них… — он запнулся, сглотнул. — Глаза пустые. Как у мёртвых. Я вспомнила вчерашний сон. Коридор. Двери. Голос, спросивший про грехи. — А что насчёт… грехов? — спросила я. — Искупления? Место наказывает за что-то? Кенни удивлённо приподнял бровь, но тут же лицо его стало серьёзным. — Некоторые так думают. Что мы все здесь за что-то расплачиваемся. Что монстры — это наши страхи, принявшие плоть. Или что мы умерли и попали в чистилище. — Он пожал плечами. — Но Бойд не верит. Он говорит: «Не ищи смысла там, где его нет. Это просто место. А мы просто застряли». — И сколько ты уже здесь? — спросил Боди. — Три года, — ответил Кенни. И добавил тише: — А некоторые — больше десяти. И они до сих пор не знают ответов. Я посмотрела в окно, на щели между досками, где серел день. — Если мы ищем дорогу, — сказала я медленно, — вы об этом узнаете? Кенни усмехнулся. — Мы все ищем дорогу, Виолетта. Кто-то — домой. Кто-то — к бутылке. Кто-то — к Богу. Шериф не запрещает. Только предупреждает: не ходите в лес ночью и не верьте голосам. — А если мы найдём выход? — спросила Алекса с надеждой. — Тогда, — Кенни поднялся, поправил форменную рубашку, — покажите нам дорогу. А пока берегите друг друга. И камни не снимайте с дверей. Он кивнул и направился к выходу, но на пороге замер, обернулся. — Виолетта, — сказал он. — Бойд просил передать: если увидишь во сне чёрный коридор и двери… не дёргай ручки. Не ищи, что за ними. Просто иди к свету. Меня бросило в холод. Я не говорила ему про сон. — Откуда он знает? — спросила я, но Кенни уже вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Мы остались сидеть втроём, и даже дневной свет за занавесками казался теперь чужим, каким-то ненастоящим, подсвеченным изнутри той же пустотой, что была в глазах у монстров. — Ви, — позвала Алекса, касаясь моей руки. — У тебя лицо белое. — Оно всегда белое, — ответила я. Но она не улыбнулась.
