Глубоко в лесу

Я отдернула его руку резко, будто обожглась, и рванула вниз. Босиком по скрипучим ступенькам, хватаясь за перила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В прихожей замерла, перевела дух. Камень над дверью висел на месте. Целый. Не тронутый. Я обернулась. Он стоял на лестнице в полумраке, освещённый только солнечным светом из щелей между досками. Высокий, опасный, в чёрном плаще, который не шевелился даже от сквозняка. И улыбался. Та самая улыбка — хищная, самодовольная, от которой внутри всё переворачивалось. — Ты его сюда принёс? — спросила я, кивая на камень. Он кивнул медленно, не отводя от меня глаз. — Я не хочу, чтобы мои мышки забежали к тебе, когда ты будешь сладко сопеть, — сказал он, и голос его был мягким, почти ласковым, но в этой ласке сквозила сталь. — Твои мышки? — переспросила я, не понимая. — Что? Он снова улыбнулся, шире, и в его карих глазах мелькнуло что-то красное. Короткая вспышка, как отражение дальнего пожара. Или как угли, которые тлеют под пеплом. Моё сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Это не человек. Это не монстр. Это что-то другое. Что-то опаснее, чем всё, что я видела в этом проклятом месте. — Что ты такое? — спросила я, но голос предательски сел, превратился в писк, в жалкий, детский звук. Я ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла с собой поделать. Он рассмеялся. Тихо, гортанно, с наслаждением. Каков красивый засранец, знает, как действовать на нервы, и пользуется этим без зазрения совести. Сделал шаг вперёд. Потом второй. Я пятилась, пока не упёрлась спиной в дверь. Рванула ручку, заперто. Как он вошёл? Дверь была закрыта на засов, я сама запирала, когда вернулась из церкви. А камень висел на месте. Он не мог войти. Не должен был. Он подошёл вплотную так близко, что я почувствовала его запах. Он коснулся моей щеки кончиками пальцев, холодными, как лёд. Откинул выбившуюся прядку, заправил за ухо. Его глаза, сейчас снова карие, тёплые, почти человеческие, смотрели на меня с какой-то странной, пугающей нежностью. — Мне нравится, когда твои волосы распущены, — сказал он тихо. — Не заплетай косы. Не делай хвосты. Я хочу смотреть, как твои волосы развиваются на ветру. Я поморщилась не от отвращения, от того, что его слова проникали слишком глубоко, задевали что-то, что я сама в себе не знала. — Кто ты такой? — спросила я снова, игнорируя его странную просьбу. Голос теперь звучал твёрже, я взяла себя в руки. — Отвечай. Он наклонил голову, прищурился. — Ты разве меня не помнишь? Я покрутила головой. — Я тебя вижу впервые. Впервые в этом мире. Впервые в этой жизни. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — В этой жизни, — повторил он, как будто пробуя слова на вкус. — Да. В этой жизни — впервые. А потом его рука метнулась вверх и сжала мою шею. Крепко, но не больно, просто держала, как держат хрупкую вещь, которую боятся раздавить. Он был высоким, намного выше меня, и ему пришлось приподнять меня, оторвать от пола, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Я повисла на его руке, как тряпичная кукла, вцепилась в его запястье, чувствуя под пальцами ледяную кожу и твёрдые, как камень, мышцы. — Вот когда ты меня вспомнишь, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ, — мы поговорим. Он разжал пальцы. Я упала на холодный пол больно, на зажившую коленку, которая взвыла от нового удара. В глазах потемнело, на секунду я потеряла ориентацию в пространстве. Когда я подняла голову, его уже не было. — Что это было, чёрт возьми? — прошептала я в пустоту. Я сижу на полу, прижавшись спиной к холодной входной двери, поджав колени к груди, обхватив их руками. Так меня когда-то учил психолог, когда я была маленькой и боялась темноты: «Сожмись в комок, стань маленькой, тогда страх не сможет тебя найти». Глупость. Страх находит всегда. Особенно здесь. За окнами темнеет. Я смотрю, как солнечный свет медленно уползает со стен, как тени удлиняются, становятся гуще, как мир за стеклом превращается в чернильную бездну. Я не зажигаю свечи. Не включаю лампу. Сижу в темноте и жду. Колокол бьёт ровно в тот момент, когда последний луч гаснет. Один удар — тяжёлый, медный, похоронный. Я вздрагиваю, хотя знала, что он будет. Наступает ночь. И они выходят на охоту. Он назвал их мышками. Я прокручиваю это слово в голове, перебираю, как чётки. Мышки. Маленькие, глупые, суетливые создания, которые бегают по ночам, ищут еду, прячутся от хищников. Он смотрит на монстров свысока. Как на игрушки. Как на досадную помеху. Почему я должна его знать? Почему я вообще должна его помнить? Кто он такой, этот высокий, опасный, с карими глазами, которые на мгновение становятся красными? Я перебираю в памяти все лица, все встречи, все случайные взгляды в Лос-Анджелесе. Никто не похож на него. Никто не пахнет лесом и могильными цветами. Он явно сильнее тех тварей. Они его не трогают, обходят стороной, как будто он часть их мира, но выше, главнее. Или наоборот чужой, которого боятся даже они. Я сижу так, пока ноги не затекают, пока спина не начинает ныть от холода. Потом встаю медленно, с трудом разгибая затёкшие колени. Протираю сонные глаза, они слипаются, хотя я не спала, просто смотрела в темноту. Захожу на кухню. Наливаю стакан воды из-под крана, металлической, с привкусом ржавчины. Пью залпом, не чувствуя вкуса. Только холод, скользящий по горлу. Поднимаюсь в комнату. Наверх, по скрипучей лестнице, мимо тёмных углов, где, кажется, кто-то притаился. Ложусь на кровать, не раздеваясь. В джинсовых шортах, в ретро-футболке, босиком. Смотрю в потолок, где лунный свет рисует узоры из трещин. Какая разница, безопасно мне тут или нет? Если этот мудак может зайти в любой момент. Засов ему не помеха, камень тем более. Он приходит, когда хочет. И уходит, когда хочет. И я ничего не могу с этим сделать. Глаза закрываются сами собой. Усталость берёт своё, не спрашивает разрешения, не стучится. Просто наваливается свинцовой плитой, и я проваливаюсь в темноту. Но сон мой неглубок. Я чувствую его присутствие за секунду до того, как он касается меня. Рука холодная, уверенная, скользит по моему бедру. От колена вверх, по голой коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Я не открываю глаза. Притворяюсь, что сплю, хотя сердце колотится так громко, что, наверное, слышно на улице. — Я знаю, что ты не спишь, — говорит он тихо. Голос низкий, вкрадчивый, как шорох листьев. Я молчу. Сжимаю пальцы в кулаки под одеялом. Его рука замирает у края шорт. Большой палец чертит ленивый круг на моей коже. — Ты дрожишь, — замечает он. — От холода? От страха? Или от того, что тебе нравится? Я открываю глаза. В комнате темно, но я вижу его силуэт на краю кровати, склонившийся надо мной. Его лицо в полумраке острое, прекрасное, с горящими красными глазами. — От того, что я тебя ненавижу, — шепчу я. Он улыбается, я чувствую эту улыбку, даже если не вижу. — Врёшь, — говорит он. — Ты меня не ненавидишь. Ты боишься себя. Потому что я — это то, что ты прячешь глубоко внутри. Его рука поднимается выше, ложится мне на талию. Пальцы впиваются в ткань футболки, натягивают её. — Перестань, — говорю я, но голос не слушается — звучит слабо, почти умоляюще. — Перестать? — он наклоняется ниже, я чувствую его дыхание на своей шее. — Ты не этого хочешь, Виолетта. Ты хочешь, чтобы я продолжил. Я зажмуриваюсь. Потому что он прав. Потому что внутри всё кричит: «Да, продолжай, не останавливайся». Потому, что я грешница. Самая настоящая. И он моё наказание. Или моё спасение. — Кто ты? — шепчу я в последний раз. — Тот, кого ты вспомнишь, — отвечает он. — Когда будешь готова. Его губы касаются моей шеи лёгкий, почти невесомый поцелуй, от которого всё тело вспыхивает огнём. А потом его нет. Рука исчезает, тепло уходит, холод возвращается. Я открываю глаза, комната пуста. Только я, сбитое одеяло и бешено колотящееся сердце. — Чёрт, — шепчу я в пустоту. Это был сон. Но очень реальный сон. Я почти чувствовала его холодные пальцы на бедре, дыхание на шее, тяжесть его взгляда, который прожигал меня насквозь даже сквозь закрытые веки. Я почти слышала его голос: «Тот, кого ты вспомнишь». А потом — пустота. Темнота. Ничего. Через какое-то время я снова провалилась в эту пустоту и спала так до самого утра. Без сновидений, без голосов, без него. Только чёрная, глубокая тишина, в которой не было даже меня. Утром я проснулась от громких разговоров внизу. Голоса Боди и Алексы, сначала приглушённые, потом всё громче, злее, резче. Я села на кровати, потёрла лицо, пытаясь прийти в себя. Голова гудела, во рту было сухо, как после долгой болезни. Спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, и увидела их в прихожей. Боди стоял, широко расставив ноги, сжав кулаки. Алекса, напротив, вся красная, растрёпанная, с мокрыми глазами. Они громко ругались, так, что стены дрожали. — Что случилось? — спросила я, переступая с ноги на ногу. Они обернулись ко мне одновременно и на секунду замолчали. Потом Боди выдохнул, провёл рукой по волосам. — Я не останусь в том доме! И ты тоже! — крикнул он, схватив сестру за руку — слишком грубо, так, что она вскрикнула. Я быстро спустилась к ним, разняла их, встала между. — Эй-эй, осторожнее! — я положила ладонь Боди на грудь, чувствуя, как его сердце колотится под рубашкой. — Ты делаешь ей больно. Алекса хныкала, потирая запястье. В её красном платье, с растрёпанными рыжими волосами и блестящими от слёз глазами она выглядела как ребёнок, которого несправедливо наказали. Трясла своими пышными формами, всхлипывала. — Они курят травку каждый день! — прорычал Боди, отступая на шаг. — Они её там выращивают! В теплице, я сам видел! Я не позволю своей сестре стать наркоманкой! — Мы уже и так трупы! — закричала Алекса в ответ, и голос её сорвался на визг. — Какая тебе разница, сдохну я трезвой или обкуренной? Здесь всё равно никто не выходит! Боди что-то крикнул в ответ на итальянском, я не разобрала, развернулся и громко хлопнул дверью наверху, уходя в свою комнату. Дом содрогнулся от удара. Алекса опустилась на диван, уронила голову в ладони. Плечи её вздрагивали. Я села перед ней на корточки, положила ладони на её колени, тёплые, влажные от пота. — Эй, всё нормально, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Он заботится о тебе. Он же твой старший брат. Алекса подняла голову. Глаза её зелёные, острые, смотрели на меня с какой-то странной, незнакомой усмешкой. — Брат? — переспросила она, и в голосе прозвучала горечь. — Где он был, когда умер Кристиан? Где он был, когда мне нужна была поддержка? Я любила Кристиана больше жизни. Я напряглась. Внутри всё сжалось в холодный, тугой ком. — Я тоже его любила, — сказала я тихо. Алекса усмехнулась коротко, зло, и её усмешка ударила больнее пощёчины. Она сделала пальцами кавычки в воздухе, и каждое слово её было как пощёчина. — Знаю я вашу «братскую» любовь. Она знает. Я отшатнулась от неё, как от удара. Встала, сделала шаг назад, потом ещё один. Слова застряли в горле, дыхание перехватило. Алекса смотрела на меня спокойно, даже устало, будто только что сказала не страшную тайну, а повседневную, никого не удивляющую новость. Я развернулась и ушла на кухню. Молча. Не оборачиваясь. Руки дрожали, ноги не слушались. На кухне было темно и пыльно. Я открыла холодильник, внутри стояли остатки ужина, которые мы брали несколько дней назад. Какая-то засохшая запеканка, кусок чёрствого хлеба, половина помидора. Я съела это, не чувствуя вкуса, просто жевала и глотала, чтобы чем-то занять рот, чтобы не кричать. Выпила стакан воды. Металлической, ржавой. Потом ещё один. Сейчас мы все на взводе. Нервы натянуты как струны, и любое неосторожное слово может порвать их. И уж тем более я на взводе больше всех. Оттого, что она знает. Оттого, что она догадалась. Оттого, что наша с Кристианом тайна, которую я похоронила вместе с ним, вдруг выползла наружу, грязная, липкая, невыносимая. Я прислонилась к стене, закрыла глаза. Перед веками лицо брата. Его улыбка. Его руки на моей талии. Шёпот в темноте: «Никому не говори, Ви. Это наш секрет». Грешница. Самая настоящая. Я открыла глаза и поняла, что сейчас совершу самый тупой в мире поступок. Пойду к Дэниелу. Пусть оттолкнёт наконец, раз и навсегда, чтобы не мучиться, не надеяться, не ждать, когда он снова посмотрит на меня своими голубыми глазами и перевяжет ногу, которой уже давно не больно. Я вышла из кухни, прошла мимо Алексы, она сидела на диване, свернувшись калачиком, и смотрела в одну точку. Я вошла в церковь, и дверь за мной закрылась с тихим, почти ласковым стуком. Свечи горели. Ладан пах горечью и надеждой. Дэниел стоял у алтаря, спиной ко мне. Услышав шаги, обернулся. — Виолетта? — удивился он. — Что-то случилось? — Да, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я пришла исповедаться.

***

Мужчина завёл меня в комнату, которой я даже не замечала раньше. Маленькая дверь за алтарём, скрытая тяжёлой шторой. Я проходила мимо десятки раз и не видела. Как слепая. Как все эти годы не видела собственной жизни. Внутри оказалось тесно. Две скамьи, распятие на стене, тусклая лампа под потолком. И вуаль тонкая, почти прозрачная, но в полумраке она превращалась в стену. Она разделяла нас. Я садилась по одну сторону, он — по другую. Его силуэт я видела чётко, широкие плечи, светлые волосы, руки, сложенные на коленях. А лица нет. Только очертания. — Начинай, — сказал он. Голос ровный, спокойный, как будто он делал это тысячи раз. А он делал. С самого детства. Слушал чужие грехи, чужие боли, чужие тайны. Но не мои. Не такие. «Тупой святоша, — подумала я, сжимая кулаки на коленях. — Сейчас ты будешь кричать от ужаса». Я выдохнула. Глубоко, до самого дна, туда, где годами копилась чернота. — Мы жили раздельно с братом долгие годы, — начала я, и голос мой звучал ровно, будто я читала чужую биографию. — Виделись только летом. Он учился в закрытой школе для детей и подростков по спецпрограмме. Мама говорила — «одарённые дети». Одарённый. Да. Он молчал. Я чувствовала его взгляд сквозь вуаль. — Когда ему исполнилось семнадцать, он закончил школу и вернулся в наш дом. Перед поступлением в элитный колледж. Родители решили, что мы недостаточно близки — мы и правда были чужими, — и отправили нас на три месяца в Сиэтл, к бабушке. Старая, глухая, почти слепая. Она не следила за нами. Мы уже были взрослыми. Мои пальцы впивались в колени, оставляя красные полумесяцы. — Практически каждый день мы ходили на озеро. Оно было недалеко от дома. Чистое, тёплое, с деревянным пирсом. Там он впервые меня… изнасиловал. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, уродливое, как дохлая птица. — Мне было противно. Больно. Я кричала, а он зажимал мне рот рукой и шептал: «Тише, сестрёнка, это наш секрет». Дэниел не шелохнулся. Даже дышать, кажется, перестал. Я продолжила, теперь слова лились сами, без остановки, как вода из прорванной плотины. — Потом он поступил в колледж. Приезжал на выходные домой. Стал встречаться с Алексой — с моей лучшей подругой, с которой мы плавали в одном бассейне. Я думала — всё, кошмар кончился. Просто страшный сон, о котором я никому не сказала. Но эпизоды повторялись. Каждый раз, когда мы оставались вдвоём. Он находил момент. — Почему ты не сказала родителям? — голос Дэниела был тихим, почти беззвучным. — Потому что мама отправила бы меня к психологу. Она и так отправляла — думала, что я боюсь темноты или ревную к брату. А я боялась его. И ревновала — к его свободе. К его жизни, которую он жил, пока я задыхалась. Я замолчала на секунду. В горле пересохло. — Когда мне было шестнадцать… я стала получать удовольствие. Вуаль колыхнулась, может, от моего дыхания, может, он вздрогнул. — Это был наш маленький секрет. Никто не должен был знать. Я знала, что он спит с Алексой, а потом приходит ко мне. Мне было плевать. Мне нравилось. Нравилось, когда брат… когда тот, кто должен был защищать… Я не договорила. Сжала зубы. — Он был старше на три года. Двадцать один и двадцать четыре. Когда наступило лето, мы снова отправились к бабушке. И снова ходили на озеро. Купались, дурачились, как в детстве. А потом… мы занимались сексом прямо в воде. Тишина. Где-то за стеной скрипнула половица. — Ему свело ногу. Он утонул. А я… я не смогла его спасти. Голос дрогнул в первый раз. — Я не хотела его спасать. Я смотрела, как он идёт ко дну, и в голове была только одна мысль: «Свободна». А потом ужас. Крики. Скорая. Бабушка, которая плакала и повторяла: «Я не доглядела, не доглядела». Я подняла глаза на вуаль. За ней его силуэт. Неподвижный. Как из камня. — Что на это ты скажешь, святой отец? — спросила я, и в голосе зазвучала горечь, вызов, боль, которую я носила годами. — Ты сможешь отпустить все мои грехи? Изнасилование — или я сама хотела? Инцест — или это любовь? Смерть — или убийство? Вуаль была тонкой, но плохо просвечивала. Сквозь неё я видела его лицо размыто и всё же различала. По его щекам текли слёзы. Нос покраснел. Губы дрожали. Он плакал. Этот мальчик в рясе, который слушал исповеди с детства, который думал, что его ничем не проймёшь, он плакал. И я смотрела на это со странным, мрачным удовлетворением. Он же хотел узнать меня. Хотел мои тайны, мои грехи. Вот они. Что, не нравится? Я уверена, перед ним сидели люди и хуже. Убийцы, воры, насильники. Но я — не они. Я — жертва, которая стала соучастницей. И это страшнее. Дэниел долго молчал. Я слышала его дыхание, прерывистое, тяжёлое. Он пытался справиться с собой, взять себя в руки. Я ждала. — Виолетта, — наконец сказал он, и голос его был хриплым, чужим. — Я не могу отпустить грехи. Это не в моей власти. — Знаю, — ответила я. — Ты всего лишь священник. А не бог. — Но я могу сказать тебе, что ты не одна. Что ты не чудовище. Что ты — ребёнок, которого сломали, и ты пытаешься склеить осколки. Я усмехнулась горько, безрадостно. — Осколки режут руки. — Знаю, — повторил он за мной. — Сам через это прошёл. Я подняла голову. Вгляделась в его силуэт. — И что ты сделал? Склеил? — Я пришёл к богу. Не потому что верил. Потому что больше некуда было идти. Мы замолчали. Вуаль колыхалась от нашего дыхания. Где-то далеко, в лесу, крикнула птица, или не птица. — Дэниел, — сказала я тихо. — Ты боишься меня после этого? Он помолчал. Потом я услышала, как он встал, отодвинул вуаль, впервые за всё время. Подошёл ко мне. Сел на корточки, взял мои руки в свои, тёплые, сухие, с длинными пальцами. — Нет, — сказал он, глядя мне в глаза. — Я боюсь за тебя. И в его взгляде не было осуждения. Только боль. Только нежность. Только что-то такое, от чего моё разбитое сердце сжалось и забилось снова, в первый раз за много лет. Я не заплакала. Я уже выплакала все слёзы много лет назад, в холодной воде сиэтлского озера. Но я кивнула. Он не простил меня. И не отпустил грехи. Но я впервые почувствовала, что могу дышать. Полной грудью. Без страха. Без стыда. Я отдернула руку первой. Его пальцы тёплые, сухие, всё ещё сжимающие воздух там, где только что были мои ладони, остались висеть в пустоте. Я встала, и скамья жалобно скрипнула, отпуская меня. Дэниел поднял голову. Его глаза синие, бездонные, были полны боли. Не той, театральной, которую священники изображают на иконах, а настоящей, живой, человеческой. Она сочилась из каждого его вздоха, из дрожи губ, из морщинки между бровей, которую я видела впервые. Он хотел меня спасти. Хотел обнять, утешить, сказать, что всё не так страшно. Что я не чудовище. Что грехи можно отпустить, если очень постараться. Но я не хотела, чтобы меня спасали. Не сегодня. Я смотрела на него сверху вниз. В полумраке, при мерцании свечей, он казался ещё более прекрасным и ещё более несчастным. Таким его рисовали старые мастера: святые, которых мучают сомнения. У него не было ответов. Только вера. А веры мне было мало. — Виолетта… — начал он, поднимаясь следом, протягивая руку. — Не надо, — сказала я тихо, отступая на шаг. Его рука упала. Он кивнул не мне, себе, каким-то своим мыслям. — Я буду ждать, — сказал он просто. — Когда ты будешь готова. Но я не была готова. И не знала, буду ли когда-нибудь. Я вышла из-за вуали, оставив его по ту сторону. Прошла мимо алтаря, где догорали свечи, мимо каменных стен, помнивших чужие молитвы и чужие слёзы. Дверь открылась легко, будто церковь сама выталкивала меня на свет, на солнце, в лес, который не был моим домом, но хотя бы не обманывал. Свежий воздух ударил в лицо. Я вдохнула глубоко, как после долгого пребывания под водой. Боль в груди утихла. Или просто спряталась глубже. Я пошла по тропе, не оглядываясь. Твёрдо, размеренно, чувствуя, как подошвы кроссовок сжимают мягкую лесную землю. Ничего. Через несколько дней я вернусь. Вернусь не кающейся грешницей, не жертвой, не сестрой, которая потеряла брата. Я вернусь другой. И встану перед ним на колени. Не для того, чтобы просить прощения. А чтобы взять его. Что-то тёмное и смелое просыпалось в этом месте. Не здесь, в лесу, не в церкви, не в коммуне Донны. Во мне. Оно спало годами, запечатанное страхом, стыдом, правилами, которые я сама себе придумала. А теперь оно потягивалось, как хищник после долгой спячки, и пробовало мир на вкус. И мне это нравилось. Грешница. Маленькая грешница, которая наконец перестала бояться своей тени. Лес расступился, выпустил меня на открытую дорогу. Вдалеке виднелся чёрный дом.

***

Я не вернулась к Дэниелу ни на следующий день, ни через день, ни через три. Стыд настиг меня, как только я переступила порог чёрного дома: тяжёлый, липкий, невыносимый. Он заполз под кожу, свернулся там клубком, и каждый раз, когда я думала о церкви, о голубых глазах, о том, как смотрел на меня священник сквозь вуаль, стыд разворачивал свои щупальца и сжимал горло. Не могу смотреть в его чистые, невинные глаза. Не могу представить, что он знает теперь всё. Что он видит во мне не женщину, не грешницу даже, а сломанную игрушку, которую надо починить молитвой. Лучше уж совсем не ходить. Но я точно знаю: тот ночной козёл слышал всё. Каждое слово, каждый всхлип, каждую паузу. Он был там, в темноте, за стенами церкви. Или внутри меня, я уже не разбирала. С тех пор каждый день я чувствую его взгляд сзади. Иду по улице, спина немеет, волосы на затылке шевелятся. Обернусь, никого. Только пустота и тени. По ночам в окно вижу два красных глаза. Они висят в темноте, как две капли крови на чёрном бархате. Не моргают. Не отводят взгляда. Просто смотрят терпеливо, голодно, как смотрит зверь на добычу, которая сама идёт в капкан. А когда я остаюсь наедине, моюсь в душе, переодеваюсь, просто сижу на кровати, уставившись в стену, я чувствую, как кто-то трогает мои волосы. Нежно, почти ласково. Проводит пальцами от виска до самых кончиков, перебирает пряди, заправляет за ухо. Я оборачиваюсь — никого. Только холодный воздух и запах леса. Я настолько устаю за день, таскаю вёдра, чищу стойла, полю грядки на ферме вместе с Лейлой, что сил бояться уже не остаётся. Руки дрожат от усталости, ноги гудят, спина не разгибается. И я решила: раз ему нравятся мои волосы, раз он не пытается меня убить, пусть играется. Придурок. Пусть смотрит своими красными глазами, пусть гладит, пусть дышит в затылок. Мне всё равно. Сегодня вечером Боди пришёл ко мне — осунувшийся, с красными глазами (своими, человеческими, от бессонницы), с картой, которую нарисовал сам. — У меня план, — сказал он, разворачивая лист на столе. — В лес мы пойдём с палаткой. Тогда сможем повесить камень на входе и ночевать там, где захотим. Не будем зависеть от этих дурацких домов, от коммуны, от церкви и гребанного ветра. Я слушала, смотрела на его изрезанные линии, на крестики, которыми он пометил опасные места. Боди, он всегда был практиком. Если нужно выжить, он придумает, как. Если нужно умереть — он умрёт с картой в руках. — Палатки хватит на троих? — спросила я. — Взрослых — в обрез, но поместимся. Я возьму ту, что нашёл на складе. Алекса, которая сидела в углу, поджав колени, никак не комментировала. Она уже не хотела ничего, только вернуться в коммуну, к Эллису, к травке, к забытью. Но ей придётся идти с нами. Перед нами встала задача: продумать план подробно, до мельчайших деталей. Каждый шаг, каждый поворот, каждый привал. Выкрасть карту у Бойда с отметками, которые он никому не показывает. И собрать запасы еды: консервы, сухари, воду, спички, ножи, верёвки. Боди будет красть карту. Он сказал, отвлечёт шерифа разговором, я же тем временем залезу в ящик стола. Алекса будет стоять на стреме. — Ты справишься? — спросил Боди, глядя на меня в упор. — Справлюсь, — ответила я. Но внутри всё дрожало.