Глубоко в лесу

Бойд, Боди и Алекса зашли в больницу, когда моя рана уже была зашита и туго обмотана бинтом. Кристи отступила на шаг, полюбовалась своей работой, кивнула удовлетворённо. Плечо саднило, но терпеть было можно, главное, что кровь остановили. Я опустила рукав рубашки, стараясь не морщиться. Бойд встал в дверях, расставив руки по сторонам, перекрывая выход, не столько угрожающе, сколько привычно, по-отечески. — Что ж, — начал он, обводя нас троих тяжёлым взглядом, — у вас два варианта. Церковь или Донна. Выбирайте. Церковь. Там Дэниел. Там каменные стены, запах ладана и тишина, в которой можно спрятаться. И его голубые глаза, и его улыбка, и его руки, перебирающие свечи. Сердце рвалось туда — как птица в клетке, почуявшая открытую дверцу. Но спать на церковных скамьях, поджав колени к подбородку, не входило в планы никого из нас. Алекса хотела нормальной постели или хотя бы её подобия. Боди — просто выспаться без страха, что на тебя упадёт потолок. А я… я боялась остаться с Дэниелом наедине в темноте. Боялась, что не сдержусь. Что скажу что-то, что нельзя загладить молитвой. После долгих споров шёпотом, чтобы Бойд не слышал, мы решили: сегодня ночуем в коммуне. А завтра подготовим в церкви несколько спальных мест, надувные матрасы, одеяла, подушки. Если у Донны нам станет тесно или неуютно, у нас будет запасной вариант. Спать на лавках мы не собирались, ни один нормальный человек не выберет жёсткое дерево, когда есть возможность лечь на что-то мягкое. — Идём, — сказал Бойд, когда мы сообщили о решении. — Только поешьте сначала. Мы сытно поели в закусочной. Женщина за прилавком наложила нам полные тарелки тушёных овощей с мясом, и я ела молча, чувствуя, как силы понемногу возвращаются в тело. Алекса даже попросила добавки, и Бойд одобрительно хмыкнул. Потом он проводил нас до холма. Дорога петляла между сосен, поднималась всё выше, и я чувствовала, как воздух становится свежее, чище. Вдалеке, на вершине, возвышалось большое поместье, старое, пошарпанное, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Но оттуда доносилась музыка. Живая, настоящая, с гитарным перебором и женским вокалом. Здесь явно было веселее, чем в городе. Мы подошли к большому крыльцу. Бойд постучал, три удара, глухих и уверенных. Дверь открыла девушка. Длинноволосая, стройная, с мелкими кудряшками, рассыпавшимися по плечам. Она улыбнулась широко, радушно, и в ту же секунду за её спиной появился Эллис. Сын шерифа. Он прижимал девушку к себе — собственнически, но нежно, и я сразу поняла: они пара. — О, рад вас видеть! — сказал Эллис, перекрывая музыку. — А мы уже думали, вы не придёте. Девушка представилась, её зовут Мэгги, и жестом пригласила нас внутрь. Мы перешагнули порог, и музыка ударила в уши в полную силу. Старая стереосистема ещё с кассетами играла рок из восьмидесятых. Гитары, ударные, хриплый голос певца, от которого вибрировали стены. В коридоре танцевали несколько человек, парни и девушки в яркой, необычной одежде, с лентами в волосах и улыбками на лицах. Они напоминали хиппи с фотографий из прошлого века, свободные, лёгкие, будто не ведающие, что творится за стенами поместья. Из кухни вышла Донна. Она вытирала руки о фартук, но, увидев нас, отвязала его и бросила на стул. — О, Бойд сказал, что вы натворили, — произнесла она, и в её голосе не было осуждения — только усталая, почти материнская забота. — Что ж, здесь вам всегда рады. Проходите, располагайтесь. Мэгги окинула нас взглядом, наши потрёпанные, грязные вещи, спутанные волосы, уставшие лица и предложила: — Спуститесь в подвал. У нас там склад одежды. Выберите что-нибудь чистое. Мы спустились по скрипучей лестнице. Подвал оказался большим, с низкими потолками и керосиновыми лампами по углам. Одежда висела на стойках, разложенная по сезонам и размерам, не сравнить с тем убогим складом в городе. Я долго рылась, перебирая вещи, пока не нашла джинсовые шорты, короткие, с потёртостями, идеально сидящие по фигуре. А к ним ретро-футболку с выцветшим принтом, которая красиво обтягивала талию и грудь. Я посмотрела на себя в помутневшее зеркало на стене. Ничего, пойдёт. Впервые за долгое время я выглядела почти как человек. Алекса натянула на себя красное платье, короткое, облегающее, с открытыми плечами. Оно подчеркивало огонь в её глазах и делало рыжие волосы ещё ярче. Я заметила, как Эллис, стоявший наверху лестницы, бросил на неё быстрый взгляд и задержался дольше, чем следовало. — Ты прекрасна, — сказала я Алексе, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаю, — ответила она, улыбнувшись своей обычной самоуверенной улыбкой. Боди натянул свежую футболку, белую, с коротким рукавом, а брюки оставил прежние, серые, только отряхнул их от пыли. Нас поселили в небольшой комнате на втором этаже. Внутри стояла одна широкая кровать, с продавленным матрасом и ворохом разноцветных подушек, и на полу лежали несколько спальных мешков. — Пойдёт, — сказал Боди, бросая на мешки свою сумку. — Тут хотя бы безопасно. Я подошла к окну. За стёклами темнел лес, такой же густой, такой же чёрный, как и внизу. Но отсюда, с холма, он казался чуть меньше, чуть дальше, чуть менее угрожающим. В коридоре всё так же гремела музыка. Ребята, похожие на хиппи с длинными волосами, браслетами из бисера и улыбками беззаботных людей, весело танцевали, кружились, смеялись. Кто-то играл на гитаре, кто-то подпевал, кто-то просто сидел на полу, обмениваясь сигаретами и историями. Я вышла из комнаты, прислонилась к стене, наблюдая. Ко мне подошла девушка с зелёными глазами и короткой стрижкой, представилась — её звали Джун, и мы разговорились. Она рассказала, что попала сюда полгода назад вместе с парнем, который потом ушёл в город, к Бойду, потому что «не вынес свободы». Джун пожала плечами, мол, его выбор. — А ты? — спросила она, затягиваясь самокруткой. — Ты откуда? — Из Лос-Анджелеса, — ответила я. Она присвистнула. — Ничего себе. А я из Орегона. Ехала на фестиваль, сбилась с дороги, а потом — дерево, обугленное, посередине трассы. Дальше ты знаешь. Я кивнула. Мы помолчали, глядя, как танцуют другие. — Тут неплохо, — сказала Джун, выпуская дым в потолок. — Донна строгая, но справедливая. Эллис — душа компании, но не лезь к нему, он занят, хотя у них очень свободные отношения. А Мэгги — тихоня, но если её разозлить… — она закатила глаза, — лучше не надо. Я улыбнулась. Впервые за долгое время, не через силу, не из вежливости. Просто так. Джун оказалась неплохой. И другие ребята тоже. Они смеялись, спорили о музыке, вспоминали фильмы, которые смотрели «в прошлой жизни». Никто не говорил о смерти. Никто не боялся темноты. По крайней мере, вслух. Может, в этом и был секрет Донны, не в камнях, не в правилах, а в этом бессмысленном, упрямом веселье. В отказе сдаваться страху. Ночь наступила стремительно, за окнами поместья тьма сгустилась за какие-то полчаса, будто кто-то вылил в небо чернила. Камень над входной дверью висел уверенно, массивно, не шелохнувшись. Я поймала себя на мысли, что смотрю на него с благодарностью, почти с молитвой. Странное чувство — быть благодарной куску камня с выцарапанными знаками. В гостиной зажгли свечи и керосиновые лампы. Рыжая девчонка, которую все звали Фэй, принесла поднос с булочками, ещё тёплыми, пахнущими корицей и сдобой. Мы расселись кто где: на диванах, на подушках на полу, на подоконниках. Булочек хватило всем, хотя бы по две штуки, а то и по три. Запивали чем-то спиртным, сладким, терпким, с горьковатым послевкусием. Самогон Тома казался благородным напитком по сравнению с этой жидкостью, но она грела изнутри, и это было главное. — Не так уж тут и плохо, — сказала я, наклонившись к Алексе. Она сидела на диване, поджав одну ногу под себя, и задумчиво жевала булку. — Да, — кивнула она, прожевав. — Только если каждый день поедать мучное, мы точно раздуемся. Я усмехнулась. — А где Донна? — спросила я, оглядывая комнату. — У неё личные хоромы, — ответил Эллис, сидевший в кресле напротив. Его девушка Мэгги устроилась у него на коленях, обвив руками шею. — Она отдыхает от наших разговоров. И от нас вообще. Я понимающе кивнула. Донна выглядела уставшей даже днём, ночью, наверное, её силы уходили на то, чтобы держать всю эту разношёрстную компанию в узде. Эллис закурил не обычную сигарету, а что-то похожее на самокрутку из тонкой рисовой бумаги. Травяной запах поплыл по комнате, приторный, чуть сладковатый. Мэгги приникла к его губам, и они начали целоваться, медленно, не стесняясь никого, будто вокруг не было двадцати пар глаз. Кто-то свистнул, кто-то засмеялся, но никто не отвернулся. Одна из девушек, та самая Джун с зелёными глазами, перегнулась через подлокотник кресла и шепнула мне на ухо: — У них свободные отношения. И они любят добавлять в них новеньких. Так что если что — не удивляйся. Чтож, надеюсь, не меня. Я не была готова к такому. Но Мэгги вдруг повернулась ко мне, улыбнулась мягко, почти ласково и протянула самокрутку. — Затянись, — сказала она просто. — Ты слишком напряжена. Это поможет. Я послушалась. Взяла косяк, поднесла к губам, хорошая девочка, однако, и втянула дым. Он ударил в горло, горячий и колючий, и я закашлялась, замахала рукой, чувствуя, как глаза наливаются слезами. — Легче, — рассмеялась Мэгги, забирая самокрутку. — Ты как ребёнок, в первый раз. — Так и есть, — выдавила я, откашлявшись. Эллис, наблюдавший за мной с ленивым интересом, вдруг спросил, будто невзначай, но в его голосе прозвучало что-то хищное, знакомое: — А ты как относишься к тройничку? Моё белое лицо мгновенно залилось краской. Я почувствовала, как пылают щёки, как жар поднимается к ушам, к шее. Они рассмеялись. Я сидела, не зная куда деть руки, и проклинала свою прозрачную кожу, которая выдавала каждую эмоцию. И вдруг рядом раздался голос Алексы. Спокойный, уверенный, без тени смущения: — Я отношусь хорошо. Я уставилась на неё, она стояла, уперев руки в бока, и улыбалась своей самой опасной улыбкой. В красном платье, с распущенными рыжими волосами, она выглядела как пламя среди этого полумрака. Мэгги и Эллис переглянулись, улыбнулись шире. Потом поднялись с кресла, взяли Алексу за руки с двух сторон и повели к лестнице. — Спокойной ночи, — бросила Мэгги через плечо, и в её голосе не было ни капли стеснения. — Не скучайте! — добавил Эллис, и все трое скрылись на втором этаже. Я осталась сидеть, сжимая в руках пустую кружку. Внутри странная смесь: ревность, облегчение, любопытство и лёгкая тошнота от травки. Я точно знала, что они там будут делать. И знала, что Алекса получит то, что хотела, как всегда. В гостиной всё так же играла музыка, кто-то танцевал, кто-то дремал в креслах. Я посидела ещё немного, чувствуя, как постепенно расслабляются мышцы, как мысли становятся вязкими, как стены комнаты начинают дышать. Потом поднялась и пошла к себе. Боди уже спал, когда я вернулась в комнату. Он свернулся в спальном мешке у стены, подложив под голову свёрнутую куртку. Дышал тяжело, ровно, как медведь в спячке. Я постояла над ним секунду, глядя на его тёмные ресницы, на расслабленное лицо, которое во сне казалось почти мальчишеским. Алексина кровать пустовала. Я воспользовалась моментом, пока она развлекается с новыми друзьями, и легла на широкую постель одна, раскинув руки в стороны, чувствуя, как пружинистый матрас принимает моё тело. Простыни пахли лавандой и ещё чем-то сладким, может, теми же травами, которые курили внизу. Я закрыла глаза. Ночь эта прошла без кошмаров. Ни чёрных коридоров, ни красных глаз, ни голосов, обвиняющих в грехах.

***

Утро прошло спокойно впервые с тех пор, как мы попали в это место. Никто меня не будил: ни Боди, ни Алекса, ни чей-то грубый голос за дверью. Я открыла глаза сама, когда солнце уже стояло высоко, и долго лежала, глядя в потолок с трещинами в виде паутины, и чувствовала, как тело отдыхает. Каждый мускул, каждая косточка, всё благодарно молчало. Я мысленно поблагодарила Бога — того самого, в которого не верила до этого места, — что меня никто не трогал и я смогла выспаться. В комнате было пусто. Боди уже ушёл, его спальный мешок аккуратно свернут и приставлен к стене. Алексина сторона кровати пустовала, подушка помята, одеяло скомкано, но самой подруги не было. Я не стала гадать, где она. Вчерашний вечер подсказывал ответ, и мне не хотелось вглядываться в эту картину. Я спустилась в гостиную. Голоса доносились из большой комнаты, где вчера мы ели булочки. Алекса сидела на диване в обнимку с Мэгги и Эллисом, все трое выглядели расслабленными, чуть растрёпанными, с блестящими глазами и улыбками, которые не сходили с лиц. Они бурно обсуждали, как провели ночь — перебивали друг друга, смеялись, Эллис что-то шептал на ухо Алексе, и та заливалась румянцем. Я пошла мимо. Не остановилась, не поздоровалась. Прошла к кухне, чувствуя на спине чей-то взгляд, но не обернулась. Донна стояла у старого холодильника, раскладывая куриные яйца по ячейкам. Она делала это с какой-то особой, хозяйственной медитацией, и я замерла на пороге, не решаясь нарушить тишину. — Нужна помощь? — спросила я. Донна дёрнулась от неожиданности, одно яйцо едва не выскользнуло из пальцев, но она поймала его на лету. — Господи, — выдохнула она, прижав руку к груди. — Не подкрадывайся так. Я уже не молодая, сердце не каменное. — Извините, — сказала я, чувствуя себя виноватой. Она посмотрела на меня оценивающе, но без злобы. — Нет, помощь не нужна. Но ты можешь помочь в саду, если хочешь. Морковь пора выдёргивать, пока не переросла. Я кивнула. Я не хотела, после вчерашнего перехода хотелось только лежать и смотреть в потолок, но раз уж меня тут кормят и дают крышу, надо отрабатывать. В этом месте ничего не давалось просто так. Мы вышли на задний двор. Я сразу поняла, что Донна не просто любительница цветочков: сад был разбит с умом. Ровные грядки, таблички с названиями, аккуратные дорожки из досок. Тут было много всего посажено: лук, чеснок, помидоры, перец, и та самая морковь, которую мне предстояло собрать. Я села на корточки и принялась за работу. Земля была влажной, податливой, и морковь выходила легко, одна за другой, оранжевые хвосты с зелёными кудрявыми хохолками. Я быстро управилась с этим делом, сложила урожай в плетёную корзину и отнесла Донне. Она окинула взглядом мою работу, одобрительно хмыкнула. — Молодец. Быстро. Если хочешь, можешь пройти вдоль улицы — там найдёшь озеро. Вода чистая, берег песчаный. Отдохни, пока есть возможность. Чтож, меня это только порадовало. Я давно хотела искупаться, чтобы тело вспомнило, что такое плавать. Я вернулась в дом, налила себе кружку кофе из турки, чёрного, горького, с осадком на дне. Срок годности давно прошёл, но в этом месте никто не смотрел на этикетки. Сделала глоток, невкусно, но горячо, и поставила кружку на стол. Забрала свой купальник из пляжной сумки, тот самый, алый, в котором я приехала на пляж в тот самый день, который казался теперь прошлой жизнью. Переоделась в ванной, накинула сверху мятую рубашку и вышла во двор. Как и сказала Донна, озеро оказалось совсем недалеко, минут пять ходьбы по тропинке, огибавшей холм. Оно было меньше того, лесного, но более ухоженным. По краям росли ивы, склонявшие ветви к воде, а с одной стороны выступал деревянный мостик с перилами, сколоченными из грубых досок, как раз чтобы прыгать в воду. Солнце сегодня светило не так ярко, тонкая облачная вуаль прикрывала его, и я могла не щуриться. Я села на мостик, опустила ноги в воду. Она была прохладной, не ледяной, а освежающей, и я сразу почувствовала, как уходит напряжение из икр, как расслабляются ступни. Я сидела так несколько минут, глядя на рябь, на отражение облаков, на стрекозу, севшую на перила. Потом скинула рубашку, оставшись в одном купальнике, и спустилась в воду. Она обхватила моё тело, и я поплыла. Круг за кругом, вольным стилем, как учили в бассейне под строгим взглядом матери. Дышала в ритме: вдох — в воду, выдох — над водой. Чувствовала, как работают плечи, как стонет недавно зашитая рана, но боль была приятной, живой. Я плыла и плыла, пока счёт не сбился, а потом просто легла на спину, раскинув руки, и позволила воде держать меня. Вдруг что-то с громким всплеском прыгнуло в воду рядом, и из глубины вынырнул Боди отряхиваясь, как огромный пёс. Я вздрогнула, вскрикнула, плеснула в него водой. — Чёрт! — выдохнула я, прижимая руку к груди. — Ты меня до инфаркта доведёшь! Он усмехнулся, подплыл ближе, так близко, что я почувствовала тепло его тела даже через прохладную воду. — Как твоя нога? — спросил он, кивая на колено. — И рука? — Всё хорошо, — ответила я. — Кристи зашила аккуратно. Нога почти не болит. — Почти — не считается, — он опустил взгляд под воду, будто мог видеть мои раны сквозь толщу. — Но плавать можно? — Можно. Он притянул меня к себе не резко, но уверенно, его большие руки легли мне на талию, и я вдруг почувствовала, насколько я маленькая рядом с ним. Я вообще не считала себя крошечной, в Лос-Анджелесе была среднего роста, стройной, подтянутой. Но рядом с Боди, с его широкими плечами и медвежьей хваткой, я чувствовала себя хрупкой, почти игрушечной. — Боди… — прошептала я, поднимая на него глаза. Он перебил меня. — Ты должна мне свидание, помнишь? Я замолчала. Ладно. Он несколько раз спасал мне жизнь. Он был заботливым последнее время, не навязчиво, но постоянно: то плечо подставит, то одеялом укроет, то посмотрит так, что внутри всё переворачивается. А ещё я сломала ему нос, нечаянно, но факт остаётся фактом. — Ладно, — сказала я, выдыхая. — Согласна. Его глаза загорелись. — Какое свидание тут ты хочешь устроить? — спросила я с вызовом, приподняв бровь. — У нас нет ресторанов, нет кинотеатров, даже скамейки нормальной нет. Он усмехнулся той самой своей усмешкой, от которой я привыкла отмахиваться, а теперь вдруг показалась она милой. — Есть у меня одна идея… — ответил он и нырнул под воду — резко, без предупреждения. Я охнула, когда мои ноги оказались на его плечах. Он вынырнул, держа меня на себе, как ребёнка, и я рассмеялась. — Давай сегодня весь день купаться и болтать о жизни, — сказал он, запрокинув голову и глядя на меня снизу вверх. — О той жизни. Которая была до. Которая, может быть, будет после. Я посмотрела на небо, на облака, на воду, которая плескалась у моих бёдер. — А если не будет после? — спросила я тихо. — Тогда хотя бы будет сегодня, — ответил он. Я согласилась. Особо выбора тут не было, не идти же обратно в дом, где Алекса с новыми друзьями обсуждает детали прошедшей ночи. Только позже, когда мы вышли на берег и Боди достал из-под куста корзинку, я заметила, что он принёс перекус: бутерброды, фрукты, бутылку холодного чая. Всё аккуратно упаковано, завернуто в чистое полотенце. Чертов засранец. Он всё спланировал заранее. — Ты знал, что я скажу «да»? — спросила я, уперев руки в бока. Боди развернул полотенце, расстелил его на траве. — Надеялся, — сказал он просто. — Мечтал. Молился, если хочешь. Хотя я не очень умею молиться. Мы сидели на берегу озера, болтали о пустяках и о важном. Я рассказывала про съёмки, про мать, которая кричала «дубль», про отца, который всегда был занят. Он про учёбу, про мечту снять фильм, который заставит людей плакать, про то, как впервые взял в руки камеру. Мы пролежали так до обеда. Вода плескалась у берега, ветер шевелил траву, и впервые за долгое время я чувствовала себя почти свободной.

***

Когда все разошлись, было уже темно. Дом опустел, гостиная, ещё час назад полная смеха, музыки и дыма, теперь зияла тишиной. Кто-то ушёл наверх, кто-то в подвал, кто-то, как Эллис с Алексой, заперся в своей комнате. Я сидела одна на продавленном диване, поджав ноги, и пила что-то, отдалённо напоминающее вино: терпкое, сладковатое, с горьковатым послевкусием. Даже не буду спрашивать, из чего оно сделано. В этом месте лучше не знать. Дом уже спал, я слышала, как поскрипывают половицы под чужими шагами, как где-то далеко за стеной всхлипывает труба. А мне совсем не хотелось спать. Тело гудело от усталости, но мысли крутились, как белки в колесе. Я думала о Дэниеле. О том, что сейчас, наверное, он сидит в своей холодной церкви, перебирает свечи, читает молитвы. И ждёт меня там. А может, и не ждёт. Может, для него я — просто ещё одна заблудшая душа, одна из многих. Грешница, которой нужен не священник, а спасение от самой себя. Я подошла к окну. Ночь была чернильно-чёрной, луна спряталась за тяжёлыми тучами, и только свет керосиновых ламп, падающий из дома, выхватывал из темноты кусочек крыльца и газона. А там, за пределами света, бродили они. Чертовы твари. Я увидела их сразу, несколько силуэтов, движущихся вдоль дома медленно, плавно, с какой-то театральной грацией, словно на показе мод. Женщины в длинных платьях, мужчины в костюмах. Они шли по кругу, не спеша, и мне показалось, что они знают: я смотрю. Они получали от этого удовольствие, играли на публику, улыбались, поправляли причёски, будто позировали фотографу. Я вспомнила, как несколько недель назад родители тащили меня на неделю моды в Лос-Анджелесе. Та же плавность движений, та же пустота в глазах. Только там модели были живыми. Здесь — нет. Странный скрежет привлёк моё внимание, металлический, противный, как нож по стеклу. Я отошла от окна, пересекла гостиную, прильнула к другому, но ничего не увидела. Только тени, только силуэты, которые уже надоели мне до зубного скрежета. И вдруг мой взгляд остановился. Замер. Приклеился. У края крыльца, прислонившись к перилам, стоял он. Тот самый мужчина. Высокий, опасный, в чёрном плаще, который развевался на ветру, хотя ветра почти не было. Тот, кто ходил со мной по лесу, собирая грибы. Кто сидел на дереве в ночь, когда я заблудилась. Кто назвал меня грешницей и столкнул вниз и кто же, чёрт возьми, спас меня, как он утверждал? Это был он. Точно он. Я прислонилась к оконному стеклу всем лицом, надеясь, что он меня услышит, хотя стекло было толстым, а расстояние приличным. Он стоял на крыльце, по-хозяйски засунув руки в карманы, и смотрел на тварей. Они бродили мимо, скользили взглядами по его фигуре и не обращали никакого внимания. Как будто его не существовало. Или он был для них невидимкой. Или, что страшнее, своим. — Эй! — крикнула я, приоткрыв окно на миллиметр. Холодный воздух ворвался внутрь, и я поёжилась. — Ты чего тут делаешь?! Тебя ведь могут убить! Он обернулся. Медленно, с ленцой. И только сейчас, в неверном свете лампы, падающей из окна, я заметила, как он уверен. Как самодовольно прикуривает сигарету, чиркает зажигалкой, подносит к лицу, и язычок пламени выхватывает из темноты острый подбородок, тонкие губы, сложенные в лёгкую усмешку. Он улыбнулся мне той самой опасной улыбкой и подошёл к окну. Вплотную. Прислонил своё лицо рядом с моим так близко, что я почувствовала запах табака и чего-то лесного, смоляного. — Ты чего не спишь, маленькая грешница? — спросил он, и голос его был низким, вкрадчивым, как шорох листьев под ногами. Я отстранилась насколько позволяло стекло. — Ты не ответил на мой вопрос. Он улыбнулся шире, выпустил дым в сторону, и ветер унёс его в темноту. — Я гуляю, — сказал он. — Люблю ночную прохладу. И компанию. — Тебя ведь могут сожрать! — почти закричала я, но голос сорвался на шёпот — не хотелось привлекать внимание Донны или других. — Я знаю, — ответил он, пожимая плечами. — Ну и что изменится в моей жизни? Я не нашлась, что ответить. Стояла, открыв рот, и смотрела на этого самоуверенного ублюдка, который улыбался так, будто ему всё равно, умрёт он сегодня или завтра. Или будто он не мог умереть в принципе. Я хотела было открыть окно рывком, настежь, схватить его за шиворот и затащить внутрь, под защиту камня. Но он вдруг поднял руку, ладонью вперёд жестом, который не оставлял сомнений: не надо. — Почему? — спросила я, замирая. — Меня они не тронут, — сказал он спокойно. — А вот тебя могут. Окно — не дверь, защита слабее. Не рискуй. Я удивилась. Не тому, что он заботится, этому я бы не поверила, а тому, что говорит так уверенно. Будто знает о них больше, чем Бойд. Больше, чем Дэниел. Он достал из кармана чёрного плаща камень. Тот самый тёмный, шершавый, с выбитыми символами. Я инстинктивно бросила взгляд на дверь, наш камень висел на месте, тускло поблёскивал в свете лампы. Потом перевела глаза на него, вопросительно. Он показательно положил камень на подоконник, снаружи, под окном. Раскинул руки в стороны, показывая, что они чисты. Достал новую сигарету, прикурил от старой. — Это что, наш камень? — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Тот, который украли в лесу? — Я его нашёл, — сказал он просто. — Нашёл? — я не верила. — Нашёл в заброшенной деревне? Нашёл в лесу? Или просто взял, потому что захотел? Он не ответил. Только смотрел на меня сквозь стекло, карими, почти чёрными в темноте глазами, и в них не было ни тени раскаяния. — Наверное… спасибо, что ли? — простонала я, не зная, что ещё сказать. Благодарить этого типа? За то, что он украл нашу защиту, а потом вернул? Он усмехнулся коротко, одними уголками губ. Я снова потянулась к окну, на этот раз смелее. Он не останавливал. «О чём я только думаю, идиотка», — пронеслось в голове. Но твари были достаточно далеко, я видела их силуэты в конце сада, они кружили в другой стороне. Я успею. Открою, подниму камень, закрою. Я приоткрыла окно шире, чем в прошлый раз. Свежий прохладный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом ночи, сырой земли и его табака. Я высунула руку, схватила камень, он был тёплым, как будто кто-то долго держал его в ладони. И когда я подняла голову, чтобы сказать ему хоть слово — поблагодарить, спросить, послать подальше, парня уже не было. Пустое крыльцо. Только окурок дымился на перилах, и ветер сдувал пепел в темноту. — Какого чёрта… — прошептала я. И тут за спиной раздался крик. Громкий, пронзительный, полный ужаса. — ЗАКРОЙ ОКНО! Я дёрнулась, ударилась головой о раму, боль обожгла затылок, и обернулась. В дверях гостиной стояла Донна. В ночной рубашке, с распущенными седыми волосами, с выпученными от страха глазами. Она смотрела не на меня — за меня, туда, где чёрный прямоугольник окна зиял в ночь. Я повернулась обратно. Прямо передо мной, по ту сторону стекла, стояла она. Та самая тётка из моего сна. В длинном сером платье, с кружевным воротником и идеальной причёской. Её лицо бледное, кукольное, с чёрными глазами без зрачков было в паре сантиметров от моего. Она улыбалась. Широко, до ушей, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Привет, Виолетта, — прошептали её губы — без звука, но я услышала. Я захлопнула окно с такой силой, что стекло задрожало. Рванула задвижку. Сердце колотилось где-то в горле, воздух кончился, и я дышала, как загнанная лошадь, ртом, часто, судорожно. Женщина за окном нахмурилась, брови сошлись к переносице, чёрные глаза сузились и медленно развернулась. Пошла прочь. В её походке было разочарование, почти детская обида. Не сегодня, мрачная сучка! Донна подбежала ко мне, отдёрнула меня от окна, задёрнула шторы, плотные, тяжёлые, которые висели здесь, наверное, с прошлого века. — Что ты творишь! — закричала она, и я впервые видела её такой — не просто злой, а по-настоящему испуганной. — Идиотка! Дура! А если бы они поймали? Если бы ты не успела? Я смотрела на свои руки. В них я всё ещё сжимала камень — тёплый, шершавый, с выбитыми знаками. Тот самый, который пропал в лесу. Который, может быть, был нашей единственной защитой. — Донна, — прошептала я. — Я… он… — Кто «он»? — Донна схватила меня за плечи, заглянула в глаза. — Ты видела что-то? Кого-то? Я замолчала. Не могла объяснить. Не знала, как рассказать про мужчину, который приходит из темноты, который смеётся над монстрами, который крадёт камни и возвращает их. Который назвал меня грешницей и, кажется, знал, за что. — Никого, — сказала я. — Просто… захотелось свежего воздуха. Донна не поверила. Я видела это по её глазам. Но она отпустила меня, вздохнула, покачала головой. — Иди спать, Виолетта. И больше не подходи к окнам ночью. Никогда. Ясно? — Ясно, — кивнула я. Она ушла, шаркая тапочками, и дверь за ней закрылась с тяжёлым, усталым стуком. Я осталась одна. Сжала камень в руке, поднесла к лицу. Он пах лесом — смолой, грибами, ночной прохладой. И чем-то ещё — чем-то, что принадлежало ему.Донна не поверила. Я видела это по её глазам. Но она отпустила меня, вздохнула, покачала головой. — Иди спать, Виолетта. И больше не подходи к окнам ночью. Никогда. Ясно? — Ясно, — кивнула я. Она ушла, шаркая тапочками, и дверь за ней закрылась с тяжёлым, усталым стуком. Я осталась одна. Сжала камень в руке, поднесла к лицу. Он пах лесом, смолой, грибами, ночной прохладой. И чем-то ещё чем-то, что принадлежало ему. Тот человек… Он помог мне или хотел убить? Спас или проверял? Я не знала. И от этого незнания становилось страшно не так, как при виде монстров, а по-другому. Глубоко, внутри, там, где рождаются самые тёмные желания. Я не хотела его бояться. Я хотела понять. Поднялась в комнату, легла на кровать, Алекса всё ещё не вернулась, Боди спал, свернувшись в своём мешке. Я закрыла глаза. Перед веками стояло его лицо. Острое, опасное, с улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. «Маленькая грешница». Я не знала, кто он. Но я знала, он вернётся.

***

Утром я рассказала Боди и Алексе, что камень нашёлся. Они сидели за столом в общей кухне, сонные, растрёпанные, с кружками кислого кофе в руках. Алекса зевнула, потянулась, и я заметила на её шее тёмный след — засос. Отвела взгляд. Не моё дело. — Как нашла? — спросил Боди, щурясь. — В сумке валялся, — соврала я, стараясь не смотреть им в глаза. — Второпях не заметили. Паника, вы же понимаете. Алекса кивнула, ей было не до подробностей. Боди нахмурился, но спорить не стал. Выдавать своего ночного хищника я не хотела. Пусть у меня будет ещё один маленький секрет. В этом месте, где все знают всё о всех, хоть что-то должно принадлежать только мне. Перед нами встал вопрос: вернуться в наш чёрный дом или остаться в коммуне. Боди и я хотели вернуться, нам больше нравилось спокойствие. Там тишина, пусть и пугающая, но предсказуемая. Здесь же каждый вечер вечеринка, каждый разговор флирт, каждый взгляд проверка на прочность. Я устала быть на виду. Алекса, напротив, хотела остаться. Здесь у неё был регулярный секс, выпивка и травка. И Эллис, который смотрел на неё так, будто она единственная женщина в этом проклятом месте. И Мэгги, которая не ревновала. И ночи, которые можно было не спать, а жить полной грудью, без оглядки на завтра. — Я остаюсь с сестрой, — сказал Боди после недолгого молчания. — Ты как хочешь, Ви. Не оставлять же её одну в этой… — он обвёл рукой комнату, —… в этом веселье. Я кивнула. Решила пройтись до городка, к Бойду, а по пути обдумать, чего я хочу на самом деле. Выбор был большой. Остаться в коммуне, где весело, но шумно и тесно. Вернуться в чёрный дом и жить там одной, если Бойд разрешит, если я не сойду с ума от одиночества. Или пойти в церковь и, как там честно сказала себе мысль, трахнуть священника. Очевидно, я выбрала последний вариант. Уже когда подходила к полицейскому участку, я знала, куда пойду на самом деле. Бойд сидел за столом, что-то читал при тусклом свете настольной лампы. Увидел меня, устало улыбнулся. Я подошла, выложила камень на стол, прямо перед его носом, так, что он звякнул о деревянную столешницу. — Молодец, — сказал он, взяв камень, покрутив в руках. — Где нашла? — В сумке валялся, — повторила я свою легенду. — Из-за паники сразу не нашли. Он кивнул, принял. Бойд был практичным человеком, ему было важно, что камень вернулся, а не то, каким чудом. — Хочешь остаться в доме? — спросил он, пряча камень в ящик стола. Я пожала плечами. — Схожу к отцу Дэниелу, посоветуюсь с ним. Бойд понимающе кивнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, одобрение, наверное. — Отец всегда приводит к истине, — сказал он. Я вышла на светлую улицу. Солнце стояло высоко, небо было чистым, без единой тучи, и даже воздух казался свежее, не таким спёртым, как в поместье на холме. Я чуть ли не в припрыжку направилась в сторону леса, мимо нашего чёрного дома, мимо закусочной, мимо домов, где днём никто не запирал двери. Сердце колотилось где-то в горле, и я не могла понять, от быстрой ходьбы или от предвкушения. Церковь стояла на опушке, как всегда, каменная, надёжная, с крестом, поблёскивающим на солнце. Дверь была открыта. Я вошла. Дэниел был там. Стоял у алтаря, спиной ко входу, и зажигал свечи одну за другой. Услышав шаги, обернулся. Улыбнулся светло, радостно, как улыбаются человеку, которого ждали. А потом его взгляд скользнул по мне сверху вниз, от светлых волос до джинсовых шорт, обтягивающих бёдра, до ретро-футболки, которая красиво облегала талию и грудь. В его глазах мелькнуло восхищение. Ему нравилось, как выглядит на мне эта одежда. Пусть даже она не скрывает, а подчёркивает каждую линию. Я это чувствовала всем телом, каждым дюймом кожи, каждым нервным окончанием. — Вы прекрасно выглядите, Виолетта, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. Я улыбнулась в ответ. Мы вышли на улицу, сели на скамейку у стены церкви. Я положила руки на колени, он на спинку скамьи, не касаясь меня, но так близко, что я чувствовала тепло его тела. — Как вам коммуна? — спросил он. — Хорошо, — сказала я честно. — Тепло, сытно, весело. Но шумные компании — не для меня. Я устала от людей. Он усмехнулся грустно, понимающе. — Да, я знаю это чувство. Иногда тишина — лучший собеседник. — Я нашла камень, — добавила я, решив переменить тему. Улыбка на его лице сползла. Стало серьёзным, напряжённым. — Где он был? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то, чего я не смогла определить. — В сумке валялся, — снова соврала я. Святому отцу. Второй раз за день. — Оказывается, не заметили второпях. Он кивнул. Помолчал. Потом сказал тихо: — Жаль. — Жаль? — переспросила я, удивившись. Он встрепенулся, поправил воротник. — Ну, я не это имел в виду. То есть… вы вернётесь в дом. А в коммуне вам, возможно, понравилось бы больше. Там безопаснее. Я посмотрела на него пристально, в упор. И подумала, что он чертов лжец. Лучше, чем я. Он не хотел, чтобы я оставалась в коммуне. Он хотел, чтобы я пришла к нему. Чтобы спала под одной крышей с ним, в этой старой каменной церкви, где по ночам воет ветер и скрипят половицы. Чтобы была рядом — близко, но далеко. Доступная и недоступная одновременно. Мне на секунду стало стыдно за такие мысли. Он же священник. Он дал обет. Он не может. А потом он взял мою ногу. Осторожно, как драгоценность, положил себе на колено и стал перематывать бинт, который уже давно не требовался. Нога прошла, рана затянулась, синяк пожелтел и почти исчез. Но он перематывал туго, старательно, проводя тёплой ладонью по моей лодыжке, по икре, выше, чем нужно. Моё тело раскраснелось. Жар поднялся от ног к животу, от живота к груди, от груди к лицу. Я чувствовала, как горят щёки, как учащается пульс. Чёрт. Он со мной флиртует. Я это знаю. И он знает, что я это знаю. И это игра, в которой правила пишем мы сами. Он потуже затянул бинт, хотя это не требовалось, нога давно прошла. Он просто искал повод ко мне прикоснуться. И это желание было взаимным. Я хотела его руки на своей коже. Хотела, чтобы они поднялись выше, обхватили талию, прижали к нему. Я положила свою руку ему на плечо. Он окаменел, мышцы напряглись, дыхание перехватило. Я провела пальцами по его шее, по горячей, чуть влажной коже, по бьющейся жилке. Подняла его подбородок, заставила смотреть на меня. Его глаза синие, бездонные, полные того, что он так старательно прятал, смотрели на меня, и в них было отчаяние. Желание. Страх. Я потянулась к его лицу. Медленно. Неотвратимо. Между нашими губами оставался один миллиметр. Воздух между нами искрил, вибрировал, пел. И в этот момент он отшатнулся. Резко, как от удара. Его глаза расширились, в них плескалось волнение, клянусь, я видела его там, живое, настоящее. Он отодвинулся по скамье, поправил воротник, одёрнул рубашку. Встал. — Простите, — прошептал он. — Я не должен… я не могу… И зашёл в церковь. Не оглядываясь. Оставил меня сидеть на скамье с открытым ртом и пылающим лицом. Явно девственник. Я пошла за ним. Внутри всё кипело, обида, злость, стыд, разочарование. Он стоял у алтаря, спиной ко мне, и я видела, как вздымаются его плечи тяжело, прерывисто. — Что происходит? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая дрожи. Он откашлялся, повернулся. — Может, ты хочешь исповедаться? — спросил он, и это прозвучало как пощёчина. Как отступление. Как приговор. Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Исповедаться. Рассказать ему о своих грехах, настоящих, тех, что я ношу в себе годами. Если он узнает мой грех, он никогда ко мне не прикоснётся. Никогда. Он будет смотреть на меня не как на женщину, а как на пациентку. Как на заблудшую овцу, которую надо спасти. Но не любить. Я помотала головой. Быстро, резко, как ребёнок, который отказывается от горького лекарства. — Нет, — сказала я. — Нет, спасибо. И вышла. На улицу, под солнце, которое вдруг показалось мне тусклым. Пошла прочь от церкви, не оглядываясь, хотя каждый нерв кричал: «Оглянись! Может, он смотрит тебе вслед!» Я не оглянулась. Шла к чёрному дому, пустому, холодному, с заколоченными окнами. Вломилась внутрь, захлопнула дверь, задвинула засовы, на этот раз на два замка. Поднялась наверх, рухнула на кровать, в которой не спала с тех пор, как мы ушли в лес. Пыльное покрывало, серая простыня, подушка без наволочки. — Чёрт, — прошептала я в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Я останусь здесь. И больше никогда не выйду. Не пойду в церковь, где святой отец соблазняет меня взглядом и отталкивает рукой. Не пойду в коммуну, где все делают вид, что счастливы, но я-то вижу, у них тоже болят души. Снизу, с первого этажа, донёсся звук, скрип половицы. Я замерла. Сердце пропустило удар. — Кто здесь? — крикнула я, не поднимаясь. Тишина. Потом шаги. Медленные, крадущиеся. Они поднимались по лестнице, одна ступенька за другой. Я села на кровати, сжала одеяло в кулаках. В висках стучало. Дверь открылась. На пороге стоял он. Тот самый. В чёрном плаще, с карими глазами и вечной, опасной ухмылкой. Он держал в руке свечу, и её свет плясал на его лице, делая его ещё более жутким и ещё более прекрасным. — Ты одна? — спросил он, не дожидаясь приглашения. — Как видишь, — ответила я, и голос мой не дрожал. — Что тебе нужно? — Ты, — сказал он просто. Шагнул в комнату. Свеча погасла. Я осталась в полумраке наедине с ним и с собственным отчаянным, запретным желанием, которое уже не могла спрятать. — Я не боюсь тебя, — сказала я. — Знаю, — ответил он. — Это и пугает меня больше всего. Он сел на край кровати. Я не отодвинулась. В темноте его глаза казались чёрными, но я знала, они карие. — Твой священник, — сказал он тихо. — Он не придёт. Он никогда не придёт. Он боится себя больше, чем монстров. — А ты? — спросила я. — Ты ничего не боишься? Он усмехнулся. — Боюсь. Только не того, чего боишься ты. Он протянул руку и коснулся моего лица осторожно, почти невесомо, как будто я могла разбиться. Его пальцы были холодными, и я прижалась к ним щекой. — Кто ты? — прошептала я. — Твой самый страшный сон, — ответил он. — И твоё единственное спасение.