Глубоко в лесу

Ночь наступила медленно, как будто время специально растягивалось, чтобы помучить меня. Луна скрылась за тяжёлыми тучами, и в комнате стало совсем темно, только слабый свет из коридора пробивался под дверь, выхватывая из мрака полоску пола. Алекса стучалась ко мне. Сначала тихо, потом громче. — Ви, ты как? Открой. — Я хочу побыть одна, — ответила я, и голос прозвучал чужим, каким-то пустым. Она помолчала, потом вздохнула. Я услышала, как её шаги удалились вниз. Одна. Если бы я была одна. Но в углу, в самом тёмном углу комнаты, там, где тень сгущалась в непроглядную черноту, стоял он. Я не видела его лица, только силуэт, только два красных глаза, которые смотрели на меня не моргая. Он не двигался. Просто был здесь. Дышал моим воздухом. Ждал. Я сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, и смотрела на него. В голове было пусто, та особенная пустота, когда мыслей так много, что они превращаются в шум. Сердце билось ровно, почти спокойно. Я привыкла к его присутствию. Или просто устала бояться. Дом затих. Алекса и Боди, наверное, уже уснули, я не слышала ни шагов, ни голосов. Только ветер за окном и его дыхание, тихое, ровное, как у зверя, который залёг в засаде. Я осмелилась встать. Ноги затекли, колени хрустнули. Я поднялась на ноги, поправила платье, откинула волосы с лица. — Ты его любишь? — спросил он неожиданно. Голос был низким, спокойным, без той хищной насмешки, к которой я привыкла. Я задумалась. Вопрос застал врасплох, и я не знала, что ответить. — Нет, — сказала я наконец. — Но я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Он сделал шаг ко мне. Один шаг и тень вырвалась из угла, обрела форму. Теперь я видела его лицо, бледное, острое, с карими глазами, которые в этом полумраке казались почти чёрными. Он был прекрасен той опасной, пугающей красотой, от которой невозможно отвести взгляд. — Я хочу узнать всё, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё, что ты знаешь. Он не ответил. Вместо этого он опустился на колени прямо передо мной медленно, плавно, как делают только те, кто не привык кланяться. И от этого движения внутри всё сжалось. Страх, непонимание, что-то ещё, тёмное, тягучее, что поднималось из глубины, как нефть из разбитой скважины. Он сдавил мою талию сильно, почти до боли, и положил голову на мой живот. Я стояла как камень, не понимая, что должна делать. С демоном, который склонился передо мной. С сыном сатаны, который прижимался лицом к моему телу, как ребёнок к матери. Я чувствовала тяжесть его головы, тепло его дыхания даже сквозь ткань платья. Его пальцы впивались в мои бёдра, и я знала, останутся синяки. — Я скучал, — прошептал он, и голос его был глухим, приглушённым. — Но пока ты не вспомнишь, я не смогу дать тебе ответ. Ты уже знаешь слишком много. Он снова сжал меня сильнее, почти отчаянно. Моё сердце колотилось с бешеной скоростью, лёгкие горели, в висках стучало. Я нервно положила руку на его волосы, осторожно, боясь, что он укусит или исчезнет. Они оказались мягкими. Неожиданно мягкими, шёлк под пальцами, холодный шёлк, который струился между ними. Он содрогнулся от моего движения. Всё его большое, сильное тело вздрогнуло, как струна, и он прижался ко мне ещё крепче. Я чувствовала, как его плечи напряжены, как пальцы впиваются в мою кожу. А потом он исчез. Без звука, без хлопка, без предупреждения. Я осталась стоять посреди комнаты, обнимая воздух. Только тепло его рук ещё горело на талии, только запах леса и табака витал в воздухе. Будто это был страшный сон. Но синяки на бёдрах говорили, что это было реально. Я легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза и провалилась в темноту. Мне снится башня. Та самая, из видения. Я стою перед высоким зеркалом в старинной одежде, в тёмно-синем платье с кружевным воротником, с корсетом, который сдавливал рёбра. Мои волосы — белые, как снег, — были уложены в сложную причёску, с жемчужными нитями, вплетёнными в пряди. Я смотрю на себя в зеркало и вижу морщинки, предательские, тонкие, которые сползали от уголков глаз к вискам. Глубокие складки у губ, тени под глазами. Я старею. Каждый день, каждое утро всё хуже, всё страшнее. — Нет, — прошептала я, касаясь пальцами лица. — Нет, я должна быть прекрасна каждый день! Голос в зеркале не ответил. Только моё отражение, испуганное, отчаявшееся смотрит на меня с тоской. Я побежала. Вверх по винтовой лестнице, цепляясь за холодные каменные перила, задыхаясь от тяжести корсета. В башне, на самом верху, была моя комната заваленная книгами, свитками, чернильницами. Я судорожно листала страницы, срывая ногти, оставляя кровавые следы на пергаменте. Древние ритуалы, демоны, имена, которые нельзя произносить вслух. Я искала. Я хотела призвать дьявола. Я была готова отдать свою душу и души тех, кто находился в этом месте, только чтобы сохранить свою красоту. Чтобы не видеть этих ужасных морщин. Чтобы зеркало возвращало мне не старуху, а ту, кем я была. Я проснулась от теплого движения рядом. Кто-то сидел на краю кровати, и матрас прогнулся под чужим весом. Я открыла глаза — передо мной была Алекса. Взъерошенная, сонная, в одной пижамной рубашке на голое тело. Она протягивала мне стакан воды. Я села, взяла стакан. Вода была тёплой, с лёгким привкусом металла из-под крана. Я сделала глоток, потом ещё один. Алекса смотрела на меня с прищуром, тем самым, который я знала с детства. В её глазах горело любопытство, смешанное с чем-то ещё, может, завистью, может, уважением. — Ну что, подруга, — сказала она, и в голосе её зазвучала та самая бесшабашная интонация, с которой она когда-то предлагала сбежать с уроков плавания. — Рассказывай. Каково это — трахнуть святого отца? — Это был просто секс, — сказала я, ставя стакан на тумбочку. — Ничего особенного. Алекса фыркнула. — Врёшь. Я вижу по твоим глазам. Ты вся светишься, как будто не мужика трахнула, а Бога увидела. — Я и увидела Бога, — усмехнулась я горько. — В прямом смысле. Она не поняла. И слава богу. — Ладно, — она хлопнула меня по колену, встала. — Выспись. Завтра пойдём в лес. Боди уже всё собрал. Она вышла, притворив дверь. Я проснулась к обеду. Солнце уже стояло высоко, и его жёлтые лучи пробивались сквозь щели в ставнях, ложились на пол длинными полосами. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри меня борются две силы: желание остаться и желание бежать. Завтра мы уйдём из этого страшного места. В лес, с палаткой, с картой, с камнем. На поиски выхода. И я даже не понимала, хочу ли я этого на самом деле. С одной стороны, здесь был Дэниел. Мой ангел. Его голубые глаза, его руки, которые пахли ладаном. Его тихий голос, шепчущий моё имя в темноте. Он стал для меня чем-то большим, чем просто священником. Он стал моей слабостью, моей надеждой, моим искуплением, пусть и ложным. С другой стороны, здесь был Люцифер. Мой демон. Высокий, опасный, с карими глазами, которые вспыхивали красным. Он называл меня своей грешницей, гладил мои волосы, исчезал и появлялся, когда хотел. Он знал меня настоящую. Ту, которую я забыла. Но теперь я точно знала. Не верила, знала. В прошлой жизни я вызвала его, чтобы стать молодой. Продала свою душу ему. А ещё души тех, кто был со мной. Тех, кто попал под влияние моего ритуала. Тех, кто умер или исчез. Может быть, это место чистилище? Может быть, все люди, что оказались в этой страшной ловушке, попали сюда по моей вине? Я зажмурилась, прижала ладони к лицу. Нет. Не может быть. Я не хочу в это верить. Не хочу нести эту тяжесть на своих плечах, на них и так слишком много. Я села на кровати, заставила себя встать. Надела джинсовые шорты, ретро-футболку, накинула мятую рубашку, чтобы защитить кожу от солнца. Тщательно намазала тело кремом и натянула очки. Потом ушла в сад работать, чтобы просто отвлечься от этих тупых мыслей. Полола грядки, поливала помидоры, собирала перезревшие огурцы. Земля была тёплой, рыхлой, она лепилась к рукам, забивалась под ногти. Физическая усталость помогала не думать. Но мысли всё равно возвращались. Позволит ли Люцифер уйти нам завтра? Скорее всего, нет. Он не из тех, кто отпускает свою добычу. А ещё я знала, что он опасен. Не той опасностью, которой пугают детей. А настоящей, древней, той, от которой нет защиты. А эти твари, что гуляют по ночам? Кто они? Я не знала. Может, такие же грешники, как я. Может, те, кто не смог вспомнить. Может, просто часть этого места, его зубы и когти. Раз он обещал мне всё рассказать, как я вспомню — пусть так и будет. Я не торопила события. Я боялась того, что узнаю. Вечером, когда прозвенел колокол, мы сидели в гостиной втроём: я, Боди и Алекса. Дом освещала одна лампа под потолком, и тени плясали на стенах. Мы ещё раз проговаривали наш план. Палатка, старая брезентовая, из тех, что стоят на складе годами. Камень, тот самый, который украл и вернул Люцифер. Еда: консервы, сухари, вода, пара яблок. Всё было готово. Бойд нас не удерживал. Наоборот, позволил изучить карту, которую он рисовал столько лет вместе с Дэниелом. Я смотрела на изрезанные линии, на крестики, на пометки «опасно», «дупло», «колодец», и внутри всё сжималось. А я ведь даже не успела с ним попрощаться. С Дэниелом. Чувствую себя отвратно, я воспользовалась им, взяла то, что хотела, и бросила, даже не сказав нормального «прощай» или «до свидания». Идиотка. Перед сном я приняла холодный душ, вода обжигала кожу, смывала пот, пыль, грязь, но не смывала стыд. Потом вместе с Алексой легла в кровать. Она сразу засопела, я же долго смотрела в потолок, слушая, как за окном ветер играет с листьями.

***

Боди разбудил нас рано. Солнце ещё только начинало светлеть, небо на востоке порозовело, тучи разошлись, обещая хороший день. Мы быстро собрались: рюкзаки, палатка, камень, карта. — Всё? — спросил Боди. — Всё, — ответила я. Мы вышли из дома. Камень положили в дорожную сумку на видном месте, чтобы повесить на палатку, как только поставим её. По дороге к лесу я напросилась забежать в церковь. Друзья переглянулись, но позволили, у нас ещё было время. — Быстро, — сказал Боди. — Светает быстро, а нам нужно уйти как можно дальше. Я кивнула и почти побежала к церкви. Дэниел спал. Мне пришлось долго стучать в его дверь сначала тихо, потом громче, потом уже кулаком. Я боялась, что он не откроет. Боялась, что открыл, но не мне. Боялась, что открыл и я не смогу уйти. Он открыл. Сонный, растрёпанный, в той же одежде, что несколько дней назад я стянула с него. Он щурился от света, тёр глаза кулаком, как мальчишка. Увидел меня и его лицо изменилось. Стало мягче, теплее. — Виолетта? — голос хриплый, со сна. — Что случилось? — Мы уходим, — сказала я, переступая порог. — В лес. Он молчал. Только смотрел на меня и в его глазах я читала всё: страх, надежду, отчаяние. Я бросилась в его объятия. Вцепилась в его плечи, прижалась всем телом, вдыхая запах ладана и чистого белья. Он обнял меня в ответ крепко, почти до боли. — Я вернусь, — прошептала я ему в шею. — А может, и нет. Прости, что я… — Не извиняйся, — перебил он, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Мы не выбираем, когда уходить. Мы выбираем, как уйти. Он сказал это так просто, так мудро, что у меня защипало в глазах. Мой святой отец. Мой ангел в этом аду. Он поцеловал меня в лоб мягко, почти невесомо. — Возвращайся, — сказал он. — Я буду ждать. Я кивнула, не в силах говорить. Слова застряли в горле. Что-то внутри меня останавливало. Заставляло остаться здесь, под его защитой, в этой тихой церкви, где нет монстров, нет леса, нет Люцифера. Но я вышла к друзьям, Боди и Алекса ждали на тропе, у края леса. Рюкзаки за плечами, решимость в глазах. — Готова? — спросил Боди. — Да, — ответила я. Мы вновь оказались в той заброшенной деревне. Солнце уже перевалило за полдень и стояло в зените, не просто высоко, а как-то зловеще прямо над головой, не отбрасывая теней. Воздух дрожал от жары, и даже ветер, который обычно шевелил листву, замер, будто прислушиваясь. Сейчас никто из нас не ныл. Ни Алекса, которая ещё час назад жаловалась на усталость и просила передохнуть. Ни Боди, который обычно ворчал на медлительность сестры. Ни я, привыкшая прятать слабость за тишиной. Мы просто шли, сосредоточенные, молчаливые, как три волка, которые чуют добычу, но не знают, с какой стороны нападать. Деревня встретила нас той же тишиной, что и в прошлый раз. Покосившиеся дома, заросшие травой, пустые оконные проёмы, похожие на глазницы мёртвых черепов. Колодец с обвалившимся срубом. Ржавый плуг, брошенный посреди улицы, будто хозяин ушёл на минуту и не вернулся никогда. Боди шёл впереди, сжимая в руке камень на верёвке, наше единственное оружие и защита. Алекса держалась за его спиной, но не пряталась, смотрела по сторонам цепко, внимательно, как учил её Бойд: «В этом месте нельзя отводить взгляд. Оно любит тех, кто боится смотреть». Я замыкала шествие. И чувствовала за мной тоже кто-то смотрит. Не спиной — душой. Люцифер. Он не показывался, но я знала, он здесь. Где-то за остатками стен, за кустами бузины, за той самой башней, которую мы видели в прошлый раз. Он наблюдал. Ждал. Позволял мне делать ошибки или идти туда, куда он хотел. — Смотрите, — сказал Боди, останавливаясь. — Здесь кто-то был. Он указал на землю. Следы свежие, глубокие, как будто кто-то прошёл совсем недавно, может, час назад. Не монстры, у них походка была плавной, скользящей, они не оставляли вмятин. Человек. Или тот, кто когда-то был человеком. — Может, кто-то из коммуны забрёл? — предположила Алекса. — Слишком далеко, — покачал головой Боди. — Эллис рассказывал, что они дальше церкви не ходят. Я промолчала. Знала, чьи это следы. И боялась сказать. — Ви, ты чего побледнела? — спросила Алекса, обернувшись. — Ещё сильнее обычного. — Всё нормально, — ответила я. — Просто жарко. Мы прошли через поле и как только зашли в лес поставили палатку, как начался сильный ветер. Палатка ходила ходуном. Брезент хлопал и натягивался, грозясь вырвать колышки из сырой земли, а мы сидели втроём, прижавшись друг к другу, и слушали, как мир снаружи сходит с ума. Дождь рванул с новой силой. Тяжёлые капли били по палатке дробью, похожей на пулемётные очереди, и я чувствовала, как холодная влага просачивается сквозь ткань, стекает по лицу, по шее, за воротник. Ветер завывал так, что, казалось, сам лес кричит, кричит на нас, на нашу дерзость, на то, что мы посмели идти туда, куда нас не звали. — Мы это сделаем, — сказал Боди. Он сидел, уставившись в стену палатки, которая ходила ходуном. Его голос был твёрдым, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край спальника. Камень висел в самом центре палатки на тонкой верёвочке. Он раскачивался из стороны в сторону, будто маятник, и я следила за его движением, чтобы не сойти с ума от страха. В голове стучало: «Это место не хочет, чтобы мы уходили. Не хочет. Не пускает». Мы достали перекус, вчерашние сухари, кусок сыра, пару яблок. Ели молча, экономя каждый кусочек. Кто знает, что будет дальше? Может, это наш последний ужин. Алекса, жуя, тихо рассказала, что Эллис делился с ней историей о его матери, как она погибла, как Бойд до сих пор винит себя, как лес забрал её и не вернул даже тела. — А что будет с нами? — спросила она, и в голосе её звучала такая детская беспомощность, что у меня сжалось сердце. — Мы тоже потеряемся? Исчезнем в этом мире? Никто не ответил. Боди сжал её плечо. Я закрыла глаза. Внутри всё кипело, страх, надежда, отчаяние. И вдруг, сама не знаю как, я мысленно проговорила слова не вслух, а так, глубоко, туда, где живут самые тёмные тайны. — Люцифер, — прошептало моё сердце. — Не дай нам погибнуть. Прошу тебя. В ту же секунду ветер стих. Не постепенно, мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул пальцами. Дождь стал слабее, перешёл в мелкую морось, а потом и вовсе прекратился. Сквозь разрывы в тучах пробился солнечный луч, золотой, тёплый, почти ласковый. Я открыла глаза. СПАСИБО! Я вышла из палатки первой. Трава блестела от дождевых капель, воздух был свежим и прозрачным, как никогда. Где-то вдалеке пела птица, может, и не птица, но звук был живым, настоящим. Солнце клонилось к закату, и длинные тени тянулись от сосен, как чьи-то пальцы. — Вечереет, — сказал Боди, вылезая следом. Он оглядел небо, понюхал воздух. — Нам придётся здесь переночевать. Он начал разводить костёр, собрал сырые ветки, обложил камнями, долго возился с зажигалкой, пока не вспыхнул первый робкий огонёк. — Немного согреемся — и как стемнеет, ляжем спать. Я кивнула, но не села у костра. Меня тянуло в лес, туда, где между стволами уже сгущались сумерки. — Я быстро, — сказала я, отходя. Боди крикнул что-то вслед, но я не расслышала. Я отошла подальше, туда, где деревья расступались, открывая небольшой пригорок, поросший молодым папоротником. Воздух здесь был другим, густым, пахнущим грибами и чем-то ещё, старым, забытым. И тут я увидела его. Чёрный волк стоял на пригорке, неподвижный, как изваяние. Крупный, почти со взрослого телёнка, с густой, лоснящейся шерстью, которая не блестела, а впитывала свет. Его глаза горели красным, тем самым красным, которое я видела в комнате, в лесу, в отражении тёмной воды. Я знала это он. Люцифер. Но почему-то не была уверена до конца. Я не испугалась, или испугалась, но страх был каким-то другим, не тем, который заставляет бежать. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Трава хрустела под ногами, и каждый звук казался оглушительным в этой тишине. — Ты укажешь нам путь? — крикнула я, и голос мой прозвучал громко и пусто. Волк поднял голову, сузил глаза и оскалился. Белые, длинные зубы блеснули в сумерках, и из его горла вырвалось низкое, глухое рычание. Не угрожающее, скорее предупреждающее. Или насмешливое. Блять. А вдруг это не он? А вдруг это просто волк? Или ещё одна тварь, которую лес выпустил на охоту? Сердце рухнуло куда-то в желудок. Я развернулась и побежала со всех ног, не разбирая дороги, цепляясь за ветки, спотыкаясь о корни. Влетела в лагерь, задыхаясь, и закричала: — В палатку! Быстро! Там волк! Боди и Алекса не стали задавать вопросов. Мы забились внутрь, застегнули полог и замерли. Снаружи было темно. Костёр догорал, бросая красные блики на брезент. Мы слушали, как кто-то бродит рядом. Тяжёлые шаги, хруст веток, прерывистое дыхание. Оно приближалось, замирало у самой палатки, отходило и снова возвращалось. — Что происходит? — прошептал Боди. — Волк, — так же тихо ответила я. — Большой чёрный волк. — Обычный волк? — спросила Алекса, и в её голосе дрожала надежда. — Не знаю, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим. Утро наступило серое, нехотящееся. Солнце не пробивалось сквозь плотные тучи, и мир за пределами палатки казался выцветшим, плоским, как старая фотография. Мы проснулись от холода, костёр давно догорел, от него остались только чёрные угли, которые шипели под утренней росой. Алекса чихнула, Боди зевнул, растирая затёкшие плечи. Я сидела, обхватив колени, и смотрела на брезент, за которым начинался лес. Мы вышли. Перекусили остатками сухарей, сухими, твёрдыми, но это было лучше, чем ничего. Боди свернул палатку, Алекса собрала камни, которыми был выложен костёр. Я повесила камень на пояс, на всякий случай, хотя он был нужен только для ночёвок. — Пошли, — сказал Боди, и мы отправились дальше. Лес встретил нас той же тишиной, но в ней появилось что-то новое, напряжение, как перед грозой. Ветер поднялся через несколько часов, когда солнце уже перевалило за полдень. Сначала лёгкий, тревожный, он шевелил листву и играл с выбившимися из хвоста прядями. Потом налетел порыв такой силы, что старые сосны заскрипели, застонали. Мы уже очень далеко от деревни. От городка. От всего, что было знакомым. Шли упрямо вперёд, не обращая внимания на поднимающийся ветер, он хлестал по лицам, срывал с веток листья, завывал в кронах. Я сжимала зубы и шла, глядя в спину Боди, который шагал впереди. Было страшно. А страшнее то, что мои друзья пропали из виду. Я не заметила, когда это случилось. Секунду назад они шли впереди, Боди широким шагом, Алекса чуть поодаль. А потом я подняла глаза и никого. Пустая тропа, только ветер и деревья. — Боди? — крикнула я. Голос утонул в шуме листвы. — Алекса? Тишина. Я побежала. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили по мокрой траве. Сбоку, в кустах, мелькнуло движение. Я замерла. Женщина. В старомодном сером платье, с растрёпанными седыми волосами. Её лицо было бледным, как мел, а глаза чёрными, без зрачков. Она улыбалась, той самой широкой, кукольной улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Что она делает здесь днём? Монстры выходят только ночью! Все знают! Все, кроме этого места, которое не следует никаким правилам. Она рванула на меня. Быстрее, чем я ожидала, не плавно, не театрально, а по-звериному, стремительно. Я не успела бы отбежать, не успела бы закрыться, не успела бы даже закричать. Волк. Чёрный, огромный, с горящими красными глазами — он вылетел из-за деревьев, как чёрная молния. Сбил женщину с ног, вцепился ей в плечо, отшвырнул в сторону. Она взвизгнула тонко, жалобно и растворилась в воздухе, оставив после себя только запах серы и гнилой земли. А потом волк повернулся ко мне. Красные глаза смотрели в упор. Он оскалился и побежал. Прямо на меня. Я мчалась вперёд, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни норовили поймать за ноги, лёгкие горели. Я не знала, куда бегу, только вперёд, подальше от этого чёрного зверя, который настигал меня с каждым прыжком. В кустах слева я увидела Боди. Он озирался по сторонам, явно потеряв нас из виду. Я рванула к нему, схватила за руку. — Бежим! — крикнула я. — Где Алекса? — он крутил головой. — Не знаю! Это место нас запутывает! Мы побежали вместе. Ветки смыкались за спиной, ветер выл, где-то вдалеке снова раздался тот же жуткий визг, или мне показалось. И вдруг дерево. Огромное, старое, с раскидистой кроной и чёрным провалом в стволе. Дупло такое большое, что в него можно было войти не нагибаясь. — Туда! — крикнул Боди, и мы рванули к дереву. Подбежали, остановились. Дупло зияло чернотой, пахло сыростью и плесенью и чем-то ещё, сладковатым, тошнотворным. — Ты первая, — сказал Боди, подталкивая меня к стволу. — А Алекса? — я обернулась. — Я найду её. Иди! Я не хотела. Всё внутри кричало: «Не ходи, это ловушка». Но Боди смотрел так, что спорить было невозможно. Времени не было. Я шагнула в темноту. Секунда. Две. Три. Тишина. Не та, которая бывает в лесу или в пустой комнате. Абсолютная, полная, как вата в ушах. Я не слышала ни своего дыхания, ни шагов, ни даже биения сердца. Потом стены. Каменные, узкие, влажные. Они сомкнулись вокруг, и я поняла, я больше не в дупле. Я в колодце. Блять. Я провела рукой по шершавому камню, покрытому слизью. Подняла голову вверху, далеко-далеко, виднелся крошечный кружок света. Я упала на колени, ударилась о дно, полное холодной воды. Вода была ледяной, она хлынула в кроссовки, обожгла ступни. Я закричала не имя, не слово, просто звук отчаяния, который вырвался из самой глубины. — Боди! Алекса! Кто-нибудь! Эхо вернулось ко мне многоголосым шёпотом. Я прислонилась спиной к холодной стене, подтянула колени к подбородку и закрыла глаза. Не знаю, сколько часов я просидела в этом каменном мешке. Время здесь текло иначе, не минутами и часами, а ударами сердца, вдохами, каплями, которые падали с потолка и разбивались о ледяную воду. Я перестала считать. Перестала надеяться. Перестала бояться потому, что страх кончился, осталась только пустота. Наверху стемнело. Кружок света, который виднелся далеко-над головой, сузился до точки, потом погас совсем. Колодец наполнился тьмой, густой, осязаемой, как смола. Я не видела даже собственных рук, когда подносила их к лицу. Камень на моём бедре давал немного уверенности. Он был тёплым, живым, и я то и дело касалась его пальцами, чтобы убедиться, что не сошла с ума. Он был единственным, что связывало меня с реальностью. Ноги сводило от холода. Ледяная вода поднялась выше щиколоток, или мне казалось? В полной темноте невозможно было понять, где кончается тело и начинается окружающий мир. Я застыла, превратившись в камень среди камней. Но внутри ещё теплилось что-то злое, упрямое, не желающее сдаваться. Я решила попытаться выбраться. Глупо, бесполезно, но лучше умереть от падения, чем замёрзнуть здесь, в этой вонючей дыре. Я встала. Ноги затекли, колени хрустнули. Я вытянула руки, нащупала шершавый камень стен, сырой, скользкий, покрытый слизью. Раздвинула ноги, упёрлась спиной в одну стену, ступнями в другую. И начала медленно подниматься, сантиметр за сантиметром, отталкиваясь, прижимаясь, сжимая мышцы, которые кричали от боли. Камень на бедре больно впивался в кожу. Я поднялась достаточно высоко, или мне так казалось в темноте. Руки нащупывали выступы, трещины, ноги дрожали от напряжения. Ещё немного, ещё чуть-чуть и я увижу край колодца, ухвачусь, вытяну себя наверх. И вдруг резкая, острая боль в колене. Та самая, старая травма, которую я получила на тренировке много лет назад. Сустав хрустнул, подогнулся, и я полетела вниз. Падение длилось вечность. Я успела испугаться, пожалеть себя, проклясть этот колодец, этот лес, этот мир. А потом удар. Холодная вода плеснула в лицо, голова треснулась о дно, и всё погасло. Я стояла на коленях в той самой башне. Свечи горели ровным, не мигающим пламенем, их отражения плясали на старых каменных стенах. В воздухе пахло ладаном и серой, и тишина была такой плотной, что можно было резать ножом. Передо мной стоял Люцифер. В старинном камзоле, с длинными тёмными волосами, падающими на плечи. Его глаза горели красным спокойно, без той хищной насмешки, к которой я привыкла. В них была тоска. Было что-то древнее и бесконечно усталое. Он подошёл, наклонился и взял меня за подбородок. Поднял моё лицо к своему. Его пальцы были холодными, но не ледяными, живыми. — Ты действительно готова быть здесь всегда? — спросил он, и голос его звучал тихо, почти ласково. — Каждую жизнь ты будешь возвращаться сюда. И жертв ради твоей молодости будет много. Ты готова платить эту цену — снова и снова? Я смотрела в его красные глаза и не колебалась. Внутри была только уверенность, твёрдая, как камень, на котором я сидела в колодце. — Да, — сказала я. — Я в этом уверена. Он кивнул, отпустил моё лицо и темнота поглотила меня. Я резко вскочила, как после долгого сна с кошмарами. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие хватали воздух. Я снова в колодце, до сих пор в нём. Холодная вода. Каменные стены. Темнота. Нога разрывалась от боли, колено распухло, пульсировало, и каждое движение отдавалось острой вспышкой где-то в позвоночнике. Я прижала руку к бедру, камень был на месте. И всё, что пришло мне в голову в этот момент — крикнуть. Не имя Бога, не имя Дэниела, не имя матери, которая ждала в Лос-Анджелесе. — ЛЮЦИФЕР! Крик взлетел по каменным стенам, ударился о своды, разбился на тысячи эхо, которые заметались в темноте, как испуганные птицы. Тишина. Когда я открыла глаза надо мной, склонившись, стоял он. Не волк. Человек. Высокий, в чёрном плаще, с карими глазами, в которых больше не было красного. — Ты меня звала? — спросил он, и голос его был спокойным, почти будничным. Я не нашла сил ответить. Только смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы, первые за долгое время, текут по грязным щекам. Он протянул руку. — Хватит сидеть в колодцах, — сказал он. — Пойдём. Твои друзья ждут. Я взяла его руку. Она была тёплой.

***

Он вытянул меня на свежий воздух рывком, но осторожно, как вытаскивают утопающего из ледяной воды. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами жёсткую ткань плаща, и на секунду мне показалось, что я лечу вверх, сквозь тьму, сквозь камни, сквозь саму смерть. А потом земля. Мягкая, влажная, пахнущая прелыми листьями и сосновой смолой. Я упала на неё, не в силах стоять. Нога взвыла, колено распухло до размеров грейпфрута, и каждое движение отдавалось острой, режущей болью. Я лежала на спине, глядя в чёрное небо, где не было ни звёзд, ни луны, и просто дышала, глубоко, жадно, как после долгого пребывания под водой. Он сел рядом, не на землю, а на поваленное дерево, и принялся рассматривать меня с ног до головы. Спокойно, неторопливо, как изучают редкий экспонат. В его карих глазах не было красного, только лёгкая насмешка, к которой я привыкла за эти дни. — Я предупреждал, что это будет самой глупой идеей в твоей жизни, — сказал он. — Я должна была попробовать, — прорычала я, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо. Он усмехнулся, встал, подошёл ко мне и, не спрашивая разрешения, закинул меня на плечо легко, будто я ничего не весила. Моё тело повисло, как тряпичная кукла, голова закружилась, и я увидела землю, проплывающую где-то внизу. Он нёс меня куда-то в тёмный лес, между сосен и берёз, бесшумно и уверенно, как хищник, который знает каждый камень на своём пути. — Где мои друзья? — спросила я, глотая тряску. — Ты скоро их найдёшь. — Пожалуйста, — прошептала я, и в голосе моём прозвучало столько боли, что он на секунду замер. — Пусть они будут живы. Он ничего не ответил. Только пошёл быстрее. Мы оказались у озера, того самого, где когда-то он указал мне грибы. Чёрная вода гладко блестела в темноте, отражая силуэты деревьев. Сознание померкло, как задутая свеча, и я провалилась в пустоту. Проснулась я уже в странном месте. Пещера. Неглубокая, с низким сводом, от которого свисали каменные сосульки сталактитов. В центре горел костёр, и его жёлто-красные языки выхватывали из темноты неровные стены, покрытые древними рисунками, не теми, что оставляют туристы, а настоящими, выбитыми в камне тысячелетия назад. Пахло дымом, сыростью и чем-то сладковатым, может, травами, а может, самой древностью. Он сидел напротив, скрестив ноги, и изучающе смотрел на меня. Костер мерцал, отбрасывал тени на его лицо, делал его то совсем молодым, то древним, как эти стены. Чёрный плащ лежал рядом, на камне, и без него он казался почти обычным. Я села, опираясь на руки. Нога болела, но терпеть было можно. Я посмотрела ему в глаза и не отвела взгляда. — Я всё вспомнила, — сказала я. — Теперь ты ответишь на мои вопросы? Он кивнул. Медленно, как делал всегда и в этой медлительности было что-то от вечности. Я начала с того, что мучило меня больше всего. — Что это за место? Он помолчал, бросил в костёр сухую ветку. Пламя взметнулось, зашипело. — Раньше это был твой двор, — сказал он. — Ты — дочь богатого купца. У вашей семьи была своя деревня. С рабами. Меня передёрнуло. Я представила лица, те, что видела в кошмарах. Те, что бродили по ночам в этом лесу. С чёрными глазами и кукольными улыбками. — Где сейчас эти рабы? Он посмотрел на меня и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Они бродят по ночам, — ответил он. — И пытаются убить всех, кто появляется в этом месте. Моё сердце пропустило удар. Те твари. Те, кто ходит вдоль домов, кто улыбается и зовёт по имени. Кто назвал меня грешницей. — Почему не только я здесь появляюсь? Почему другие люди тоже попадают сюда? — Кто-то случайно, — пожал плечами он. — Свернул не туда на трассе. Кто-то должен был — потому что совершил большой грех. Это место притягивает грешников. Как мёд притягивает мух. — Ты создал это пространство? — спросила я, и голос мой дрогнул. Он кивнул. — Большой купол. Откуда нет выхода. Я создал его, чтобы ты не могла сбежать. Чтобы ты всегда возвращалась. Каждую жизнь. — Но они не при чём! — закричала я, подавшись вперёд. — Люди, которые случайно попали сюда! Туристы, семьи, дети! Они не заслужили! Он не отвёл взгляда. — Да, — сказал он спокойно. — Они не при чём. Но пока живы твои монстры — те, чьи души ты отдала в обмен на вечную жизнь, — им нужно чем-то питаться. И они питаются грешными людьми. Те, кто попадает сюда случайно, просто оказываются не в том месте не в то время. Я закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, горячие, солёные, бессильные. — Почему ты… почему мы были вместе? Он долго молчал. Костер потрескивал, угли шипели. Когда я подняла голову, его лицо было печальным. Таким я его ещё не видела. — Я этого захотел, — сказал он тихо. — А потом… когда твоё первое перевоплощение погибло, я не смог отпустить. Ты возвращаешься сюда каждое столетие. И снова и снова становишься моей. Я смотрела на него, на демона, который держал меня в клетке сотни лет. На того, кто назвал меня своей грешницей. На того, кто спас меня от монстра и заточил в колодце памяти. — Зачем? — прошептала я. — Зачем всё это? Он протянул руку и коснулся моего лица осторожно, почти нежно. — Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — Потому что я всегда любил тебя. Даже когда ты ненавидела меня. Даже когда ты забывала. Я ждал. И буду ждать. Я не нашла сил ответить. Немного набравшись сил, я встала. Нога ныла, отдавая острой болью куда-то в позвоночник, и каждое движение давалось с трудом. Стены пещеры качнулись перед глазами, но я устояла, сжала зубы, выпрямилась, заставила себя не падать. Плевать на боль. Плевать на слабость. Я должна была говорить с ним сейчас, не откладывая. Он шагнул ко мне, и в тот же миг, когда колено подогнулось, его рука легла на мою талию крепко, но не грубо, придержала, не дала рухнуть на каменный пол. Я почувствовала тепло его ладони даже через ткань рубашки, и это прикосновение обожгло. — Ты отпустишь людей? — спросила я, глядя ему в глаза. — Верни их домой. К семьям. К детям. К тем, кто их ждёт. Он покачал головой. — Это не в моих силах, — сказал он. — А в твоих. — Что я должна сделать? — Ответ придёт сам, — он коснулся пальцами моего подбородка, поднял лицо. — Моя дорогая. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Нежно. Почти ласково. Я испытала ужас, ледяной, липкий, который сковал внутренности. Страх — настоящий, животный, от которого волосы встают дыбом. Но я не смогла оттолкнуть его. Мои руки повисли вдоль тела, пальцы сжались в кулаки, но я позволила этому мерзкому демону меня поцеловать. А что мне делать? Это я призвала его. Я создала монстров из душ невинных людей. По моей вине те, кто случайно свернул не туда на трассе, кто совершил маленький грех или вовсе не совершал, они торчат здесь годами, теряют близких, сходят с ума. Всё из-за меня. Из-за той, другой Виолетты, которая продала душу ради красоты. Я позволила ему гладить меня. Его пальцы скользили по моим волосам, спутанным, грязным, пахнущим дымом и колодезной водой. Он трогал мои плечи, мою шею, спустился ниже, коснулся груди. Я не остановила его. Стояла, как каменная, и чувствовала, как внутри всё переворачивается от отвращения, от стыда, от чего-то ещё, тёмного, запретного, что пускало корни в самую глубину. Он отстранился. Его глаза смотрели на меня с такой тоской, что у меня перехватило дыхание. — Ты сама придешь ко мне, — сказал он тихо. — Когда будешь готова. И всё померкло. Мир схлопнулся, как карточный домик, и я провалилась в знакомую пустоту без звука, без света, без времени. Я проснулась в комнате чёрного дома. На своей кровати, под серым одеялом, в джинсовых шортах и ретро-футболке. За окном серело утро. Настоящий чёрт! Издевается надо мной! Придурок.