晚安， 敲门者 («Спокойной ночи, стучащий в дверь»).

Когда Ван Юэсинь доводит Хуан Цзыхунфаня до кровати, состояние последнего с расфокусированным взглядом близко к полуобморочному от одних лишь поцелуев, что не может не вызвать смешок из груди, переполненной нежностью с ноткой греховной гордыни. Мастерство, как говорится, не пропьешь. - Эй, Ваше Высочество, не отключаемся. Мы только начали. Лёгкой подсечки достаточно, чтобы уложить на лопатки астеничного телосложения парня, приводя его в чувства и позволяя одинокой лампе на прикроватной тумбочке осветить открывшийся вид. Волосы растрёпаны, глаза шальные, губы опухшие. Грудь ходит ходуном, качая необходимый кислород. Идеально. Просто идеально. Приходится прилагать массу усилий, чтобы не наброситься на него, утоляя, наконец, голод, но оно того стоит. Ван Юэсинь проводит рукой себе по загривку, приглаживая вставшие дыбом мурашки и ставит колено на крошечный участок кровати между коленями младшего, слегка раздвигая их, не опираясь, не запирая, но позволяя отчетливо ощутить само действие и понять, что за ним последует. Волна осознания и паники захлёстывает глаза напротив, но, надо отдать ему должное, Хуан Цзыхунфань не вскакивает с кровати с воплями и попытками вырваться. Лишь судорожно делает глубокий вдох, сглатывает и зажмуривает глаза. - Смотри на меня. Подчиняется. Молодец. Ван Юэсинь наклоняется, опираясь рукой о кровать, и одаривает его очередным поцелуем, но не встречает прежнего ответа. Вздыхает. Шепчет на ухо, поглаживая бок младшего: «У нас тут не акт насилия, между прочим.» И встаёт, оставляя колено на прежнем месте. Хуан Цзыхунфань ёрзает, словно почувствовав холод на месте исчезнувшей руки старшего и приподнимается на локтях следом за теплом, растрёпанным воробьём с опаской наблюдая за хищником. - Не смотри на меня Так. Я давал тебе выбор. – Усмешка. – К тому же, это возбуждает, а я и так еле держусь, чтобы не разложить и не сожрать тебя тут с потрохами. – Судорожный вздох. – Могу дать еще выбор: мы можем сыграть роли. Насильник и невинная слабая жертва, но, предупреждаю, мне это не по душе. Демон и ангел, с полным курсом обучения по грехопадению, с этим у меня проблем нет. Император и Принц, или те же «отец и сын», но, согласись, звучит жутко. Подчиненный и Принц, но, со всем трепетом и уважением, Ваше Высочество, во имя Вашей же сохранности, подчиняться в основном будете Вы. Можете сохранять максимально пассивную роль и просто получать удовольствие. Пусть это и не так захватывающе, как активное взаимодействие, но я справлюсь. Если хочешь, придумай что-то своё, или останемся нами. Можешь считать это одноразовой акцией, можешь многоразовой. Обо мне не думай, главный по выбору сегодня ты. Выбирай, что хочешь, называй, как хочешь. Согласен. Я для себя все решил еще на пороге. Повисшие в воздухе непривычное молчание и напряжение младшего можно было резать ножом, но Ван Юэсинь ждал, в очередной раз давая ему "фору". Наблюдал за всеми малейшими изменениями и ждал команды к действиям. Наконец, с едва ли не слышимым в тишине щелчком, во взъерошенной голове Хуан Цзыхунфаня родилось решение: - Юэ… Юэсинь… Гэ… - и это все, что ему было нужно, чтобы начать развязывать повязку на шее, – я… Мне немного страшно, потому что я впервые чувствую это к мужчине… Не потому, что это ты, а потому что я не знаю, как это… - великие боги, эта мелочь, похоже, издевается. Иначе как можно интерпретировать закушенную губу? - Я хочу сказать, что никогда не… мммхх… Заткнуть говорливый рот поцелуем кажется самым верным решением. Настолько естественным, что Ван Юэсинь начинает всерьёз беспокоиться о том, как бы это не вошло в привычку. Он переносит вес на колено и успокаивающе гладит младшего по загривку и тонкой талии, согревая и приглаживая вставшие волоски и мурашки. - Не переживай. Я понял. Знаю. Поэтому активом среди нас, естественно, буду я, даже не спорь. Мужчина снова выпрямляется, чтобы расстегнуть концертную рубашку, понимая, что роли откладываются, но замирает и вопросительно поднимает бровь, замечая дрожащую руку, неуверенно протянутую следом. - Я просто... Можно я..? - Вперёд, – Ван Юэсинь с тихим восторгом широко раскрывает руки, приглашая, – делай, что хочешь. Я весь твой. Хуан Цзыхунфань нервно сглатывает и начинает расстегивать пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Последнюю. И останавливается, то ли не зная, что делать дальше, то ли не рискуя. Ван Юэсинь сам выскальзывает из рубашки, поведя мускулистыми плечами и растягивая шею, избавляясь от надоевшего за вечер ощущения ткани, обернутой вокруг горла. Разница в телосложении, не очевидная под слоями одежды, становится таковой при ее отсутствии. Астеничный и гибкий как бамбук, Цзыхунфань, выигрывающий ростом, проигрывает в мышечной массе Юэсиню, и, судя по расширенным зрачкам и языку тела, ему нравится открывшийся вид. Дуб и бамбук. «Интересное сочетание… » - проносится в голове старшего, когда он берет чужую руку в свою и прикладывает к обнажённой груди. - Не думай. Чувствуй. Ван Юэсинь затягивает младшего в очередной поцелуй, на этот раз взаимный, чувствуя блуждающие по телу руки, нависает над ним и чувствует, как того уносит на волнах возбуждения, как он обмякает в объятиях, заваливаясь назад. Перенеся вес тела на ноги и правую руку, мужчина обхватывает его левой и передвигает ближе к изголовью кровати. Что ж, это было легче, чем он предполагал, что не может не радовать. Он углубляет поцелуй, ложась сверху, ощущая бедрами чужое возбуждение и позволяя прочувствовать своё. Удивлённый стон разносится эхом в груди, посылая мурашки по телу. Тонкий. Какой же он до одури тонкий. Ван Юэсинь разрывается от желания подмять его под себя, сломать эти тонкие кости и разгрызть их, поглотив владельца целиком, напару с желанием сохранить эту хрупкую красоту, подарив ей каждую крупицу нежности. Его ведёт. Ведёт со страшной силой. И он с тихим рыком припадает к тонкой шее, что давно уже сладким наваждением не даёт ему покоя. - П-подожди… - Дрожащий шепот хлыстом бьёт по нервам, и мужчина замирает, усмиряя своего зверя. – Только… - Кадык прыгает под горящим взглядом. – Только не шею. Шоу… Коллеги… Люди на шоу… Слишком заметно. - Слушаюсь, – разочарование ворчит и зудит под кожей, но Ван Юэсинь существо разумное, старшее и более опытное. Он и сам понимает, что в их сфере деятельности есть некие пределы допустимого, но не может отказать себе в желании хотя бы медленно, протяжно лизнуть дрожащий кадык под губами. – Ваше Высочество, – он вкладывает этот титул жарким шепотом в мгновенно покрасневшее ухо и спускается к ключицам и груди, слыша в ответ полустон-полувсхлип. Громкий.