At the Bottom of Everything

      Насмешки продолжались слишком долго. К тому времени, как все собрались завтракать, вся гостиная уже воспринимала издевательства Каминари как главное утреннее развлечение. Это значит, что каждые несколько минут кто-то отпускал очередную шутку в адрес Бакуго, пока тот, за подгоревшим тостом и горьким кофе, размышлял о настоящем убийстве. А Каминари, к сожалению, всячески этому способствовал:       – Знаешь, – весело произнес он, наклоняясь к Джиро через стол, – я всегда удивлялся, почему Бакуго кричал так часто на меня, нежели на остальных.       – Потому что твое тупое лицо бесит, – сорвался уже Бакуго, не выдерживая слушать этот бред.       – Воу, – ухмыльнулся Каминари, – это звучит так трогательно и романтично от тебя.       Серо чуть не подавился смехом. Мидория молчаливо сидел на кухонной стойке рядом с вазочкой, что набита нарезанными фруктами, прижав колени к груди, выражение лица его было нечитаемым. Хотя ревность никуда не исчезла, она навязчиво витала в воздухе, по запаху напоминая воздух перед дождем.       Момо стояла возле кухонной стойки, где электрический чайник нагревал воду. Рядом Тодороки молча нарезал фрукты, выглядя довольно сосредоточенным. Под теплым светом от кухонных ламп мягко поднялся пар, заставляя потеть окна, за которыми бесконечно тарабанил дождь. Все казалось таким уютным. Обыденным.       А так как Бакуго месяцами тщательно балансировал между ужасом и повседневными заботами, он сразу заметил, как Мидория сдвинулся с места. Краем глаза Бакуго увидел, как тот бесшумно соскользнул со стойки и шагнул к кружке, в которую собиралась налить чай Яойрозу, как раз в тот момент, когда чайник выключился. У него мгновенно сжалось сердце.       Момо осторожно наливала кипяток в керамику, разговаривая с Тодороки о расписании занятий, густой пар поднимался вокруг ее рук. Затем Мидория протянул руку и сунул ее в кружку. Все произошло быстро. Слишком быстро.       Кружка резко опрокинулась набок, упав с края столешницы, один раз перевернулась в воздухе, после чего кипяток обрушился прямо на грудь и руку Каминари. Он вскрикнул. Кружка разбилась об пол. Все засуентились одновременно; Джиро вскочила с дивана, Киришима громко выругался неподалеку, а Каминари пошатнулся, пытаясь не рухнуть со стула, пока горячая вода пропитывала его футболку.       – Дерьмо, дерьмо, дерьмо-       Мина сразу спохватилась за бумажные полотенца, а Момо была в ступоре от ужаса:       – Мне так жаль!       Бакуго застыл. Мидория продолжал стоять у стойки, смотря на Каминари, что, шипя сквозь сжатые зубы от боли, пытался снять мокрую футболку, что прилипла уже к краснеющей коже.       – Давай помогу снять. – тут же сказал Тодороки. Момо уже утопала в панике:       – Я толком не прикасалась к той кружке, правда!       – Все в порядке. – Каминари поморщился. – Ох, ладно, может и не в порядке-       Бакуго не мог оторвать взгляд от Мидории, что слишком спокойно смотрел на него в ответ, а затем опустил взгляд на краснеющую руку Каминари. Кожа уже выглядела воспаленной и местами покрытой волдырями. Кипяток.        – Все норм, мужик? – спросил Киришима, пока помогал Каминари стянуть с него промокшую футболку.       – Ага, – слабо рассмеялся он, явно чувствуя боль, – мне кажется, мои соски выпарились вместе с паром.       Джиро невольно фыркнула. Ледяные пальцы слегка притронулись к запястью Бакуго. Собственнический жест. Бакуго вздрогнул, и Киришима поднял на него взгляд:       – Все норм?       – В порядке.       Киришима нахмурился, но все таки отстал, когда речь в разговорах зашла об Исцеляющей Девочке. Момо была в замешательстве:       – Я вообще понятия не имею, что произошло.       Мидория слегка наклонил голову рядом с прилавком, затем снова посмотрел прямо на Бакуго. Безмолвное сообщение было ясно видно между ними. Мое. Бакуго почувствовал, как по его спине медленно расползается что-то липкое и мерзкое. Не потому, что Каминари был ранен — хотя ожоги выглядели ужасно болезненными — а потому, что это было что-то новое. Мидория никогда раньше не причинял никому вреда. Каминари снова зашипел, осматривая красноту, распространяющуюся по его груди:       – Мужики, это отстой.       Мидория подошел ближе к Бакуго:       – Мне не нравились шутки, что он тебе нравится.       Кровь Бакуго застыла в жилах, он смотрел прямо перед собой и никак не двигался. Не мог. Остальные продолжали суетиться на кухне, убирая разбитую керамику и заботясь о Каминари, в то время как Мидория стоял в нескольких сантиметрах позади Кацуки, тихо разговаривая, словно это был обычный разговор. Словно он только что не облил кого-то кипятком из ревности.       – Ты сделал ему больно, – едва слышно прошептал он. Мидория выглядел искренне растерянным:       – Он все равно поправится.       Простота ответа заставила что-то болезненное сжаться в груди Бакуго. Потому что Мидория верил в это. По-настоящему. Боль теперь была для него практически нечем, потому что он существовал вне её. Травмы становились лишь временными неудобствами, когда твой собственный труп всё ещё ходил после переломов костей и разрыва органов.       – Ты злишься. – Прокомментировал Изуку. Бакуго так сильно сжал край кухонной стойки, что кончики пальцев побелели.       – Да. – тихо подтвердил он. Мидория опустил взгляд. Впервые за день после того, как он разбил кружку, он выглядел неуверенно. Бакуго подождал, пока кухня успокоится, прежде чем уйти. Было ужасно раздражающе стоять там и делать вид, что ничего не случилось, пока все суетились из-за ожогов Каминари, Момо постоянно извинялась, а Киришима отпускал шутки, чтобы разрядить обстановку. И всё это время Мидория молча стоял у плеча Бакуго с тем же спокойным выражением лица, словно он и не облил кого-то кипятком несколько мгновений назад.       Бакуго стало плохо. Чертовски плохо. Каминари смеялся, шутил и называл себя идиотом, пока по его груди ползли красные волдыри, совершенно не подозревая, что мертвый мальчик причинил ему боль из-за ревности. К тому времени, как Кацуки добрался до лестницы в общежитие, его сердце снова сильно колотилось, причиняя боль. Мидория молча следовал за ним по пятам.       В гостиной внизу стало тише: большинство студентов завтракали или готовились к занятиям, и лишь издалека доносился едва слышный гул голосов из вентиляционных отверстий и труб. Бакуго толкнул дверь спальни так сильно, что она с грохотом ударилась о стену. Как только она захлопнулась за ними, он повернулся к Мидории.       – Что за хрень происходит с тобой?       Мидория остановился в расстоянии от него в пару метров, на его лице отразилась напряженность:       – Он в порядке.       – Он нихрена не в порядке!       Мидория отчетливо вздрогнул от крика.       – Он поправится.       Бакуго начал сверлить его взглядом, полным недоверия:       – Дело, блять, не в этом!       Мидория выглядел искренне расстроенным, нахмурив брови. Воздух в комнате резко похолодел. Изуку подошел ближе.       – Он постоянно говорил, что он тебе нравится.       – И че?!       – Ты краснел.       – Это нихуя не значит, что ты имеешь хоть какое-то право причинять кому-то боль!       Челюсть Мидории напряглась.       – Он насмехался над тобой.       Бакуго обреченно усмехнулся:       – Господи.       Что-то ужасное медленно растекалось под его кожей. Страх перемешанный со злостью. Потому что Мидория говорил искренне, чертовски искренне. Будто в самом деле верил, что защита чести Бакуго действительно оправдывает все это дерьмо.       – Не тебе решать это дерьмо! Нельзя причинять другим боль только из-за собственной ебучей ревности!       При слове "ревность" Мидория застыл, и в комнате стало так резко ужасно холодно. Бакуго вдруг резко вспомнил, что Мидория мертв. Не в переносном смысле, когда это говорил Каминари. А действительно мертв. И сейчас перед ним нечто, что приняло облик мертвого мальчика, которого когда-то знал Кацуки.       – Ты ебанный псих.       Мидория уставился на него, и за секунду его лицо стало совершенно бесстрастным. Ни боли. Ни грусти. Ничего. Затем он резко сдвинулся с места. Бакуго едва успел среагировать, как Мидория набросился на него с такой силой, что его отбросило к столу. Угол стола больно врезался ему в бедро, после чего они оба с слышным грохотом рухнули на пол. Кацуки громко выругался, когда ударился плечом об пол:       – Что за-?!       Мидория сильнее прижался к нему. Холодные руки сжали запястья Бакуго с такой силой и прижали их к полу над головой. Глаза Кацуки расширились. Изуку сидел на его талии, тяжело дыша, зеленые кудри небрежно свисали возле лица.       – Думаешь, я псих? – тихо спросил Мидория. Бакуго извивался под ним.       – Что за нахуй, отъебИСЬ-       Мидория сильнее прижал его запястья к полу, Бакуго резко зашипел. Мертвые не должны быть такими сильными, но Мидория никогда больше не чувствовал усталость, никогда не замирал из-за боли, никогда не ослаблял хватку от горения мыщц или жжения в суставах.       – Каччан, – произнес тихо Изуку, – что ты собираешься делать?       Эти слова заморозили Бакуго. Мидория слегка наклонил голову вбок, глядя на него сверху вниз с ужасно спокойным лицом, его пальцы с ногтями впивались в запястья Кацуки.       – Что ты собираешься делать? – повторил он. Впервые за долгое время он испытал животный страх. Реальный страх. Перед этим нечто, что захватило мертвое тело. Бакуго резко толкнулся вверх, но а Мидория и вовсе не шелохнулся. – Ты не можешь мне противостоять. – Прошептал Изуку. Сердце Бакуго бешено колотилось, Мидория наклонился чуть ближе над ним, прижимая ледяными коленями бедра Кацуки к ковру. – Можешь кричать на меня. Можешь бить меня. Но тебе не заставить меня уйти.       Мидория внимательно всматривался в его лицо:       – Ты снова боишься меня.       Бакуго тут же впал в ярость:       – Заткнись нахуй!       Рука на мгновение вырвалась на свободу, и Бакуго с такой силой врезал Мидории в челюсть, что его голова резко повернулась вбок. Хруст эхом разнесся по комнате. Мидория даже не шелохнулся. Его голова еще некоторое время оставалась под неестественным углом, прежде чем он повернул голову на Кацуки, и хруст раздался снова. Затем он просто посмотрел на Бакуго:       – Каччан. – Прошептал он. Бакуго стало плохо. По-настоящему ужасно плохо.       – Отстань от меня, – это прозвучало умоляюще. Мидория молча смотрел на него сверху вниз несколько секунд, прежде чем его хватка чуть ослабла.