Часть 5. Возвращение Непокорного
16 июня 2026 г., 18:45
Отряд возвращался домой, в Арнхейм. Боги — и скандинавские, и христианские — смилостивились над всадниками. Обратный путь был куда легче. Снег уже по-настоящему лег на землю, а первые морозы надежно затянули осеннюю распутицу.
Запасы еды подходили к концу, но Чонгук, оценив оставшееся, перестал беспокоиться по этому поводу. До границ его земель провианта им хватит, а там бонды не оставят их голодными.
Привычные заботы в походе — ночлег, пропитание, безопасность. И мысли о доме, в котором ждут.
Только в этот раз что-то было не так.
Когда ярл появился в лагере, воины встретили его тревожным, суровым молчанием. Чужая лошадь и покалеченная нога, заботливо зафиксированная деревянными шинами, вызывали вопросы, но озвучить их решился только молодой и несдержанный Ивар.
— Ярл, что с тобой? Где ты был?
Торстейн, бросив неодобрительный взгляд на любопытного юнца, молча помог Чонгуку спешиться и дойти до костра. Удобно устроив ярла, он вернулся к Ивару и хмуро обронил:
— Вопросы будешь дома жене задавать. Лучше достань мясо и принеси воды.
Чуть позже, когда лагерь погрузился в сон и у костра они остались только вдвоем, Торстейн подбросил в огонь пару толстых ветвей. Полусырая древесина затрещала яркими искрами, заглушив на какое-то время остальные звуки.
Следопыт плеснул в деревянную чашу травяного отвара, протянул ярлу и сел рядом, внимательно разглядывая его покалеченную ногу.
— Шины наложены на совесть, — негромко нарушил молчание Торстейн. — Наш лэкнир не сделал бы лучше. Похоже, ты нашел то, что искал. Или тех.
Ярл сделал глоток, поморщился от горечи и устало откинулся спиной к седлу, стоявшему позади него.
— Нет, Торстейн. В этих лесах никого нет. Мне помогли торговцы, идущие караваном в Швецию.
Торстейн задумчиво перевел взгляд на чужого коня, привязанного к стволу старой ели. Крепкий и низкорослый, он настороженно прядал ушами и фыркал от ночных звуков в лесу.
— Торговцы, говоришь… — повторил следопыт, покачав головой. — Этот конь явно привык ночевать в тихом сухом хлеву, а не в холодном лесу.
Чонгук медленно покрутил в ладонях деревянную чашу, чувствуя, как тепло отвара согревает замерзшие пальцы.
— Мой конь упал, придавив меня. Добрые люди, проходившие через лес, помогли мне. Это всё, что тебе нужно знать, Торстейн. На рассвете мы сворачиваем лагерь и возвращаемся домой.
Воин молча кивнул, понимая, что Чонгук сказал ровно столько, сколько посчитал нужным. Он поднялся, бросил взгляд в темноту леса и негромко произнес:
— Как прикажешь, ярл. Но я выставлю двойные дозоры на эту ночь. За торговыми караванами часто идут те, кто хочет поживиться их добром. Или их головами.
♢✤♢
Наутро они выступили в путь. До Арнхейма было далеко, а все мысли Чонгука по-прежнему были об Эйдаскоге. И чем дальше уходил отряд от проклятых лесов, тем сильнее размывались в тумане воспоминания Чонгука о пяти днях его отсутствия в лагере. Это вызывало недоумение, постепенно переходившее в панику. Что-то ускользало от него — настолько важное, что ему казалось, будто с каждым шагом, отдаляющим его от этих мест, он по капле терял свою душу. Могучие ели Эйдаскога не отпускали его. Нога в шинах затекла, колено ныло от тряски на неровной замерзшей дороге, но пульсирующая физическая боль была несравнима с болью сердечного раздрая. Ярл четко помнил, как в одиночку пробирался через дремучие дебри. Помнил тяжесть лошадиного тела на своей ноге. Помнил предсмертные хрипы животного. А потом наступал туман — плотный, почти безмолвный. И только обрывки каких-то видений перед глазами и отголоски чьих-то слов, оставшиеся в памяти… Медовый запах жаркого лета, прохладная ладонь на пылающей коже лба и тихий голос, который забыть было нельзя, невозможно: — Ты в безопасности, ярл… Кому он принадлежал? Кто был тот человек, который мог мгновенно успокоить боль и страх перед неизвестностью только лишь прикосновением руки? Чонгук злился на себя, кусал губы до крови, но не мог вспомнить ни лица, ни имени. Он, воин, привыкший полностью контролировать свое тело и разум, впервые столкнулся с необъяснимым, против которого его верный меч был бесполезен. Внутри Чонгука будто зияла огромная пустая дыра. Он знал цель своего похода: найти старого Хальбарда, уберечь его и артефакт от глаз конунга. Но нашел ли он эриля, ярл уже вспомнить не мог. Однако костяная руна на простом кожаном ремешке, укрытая от чужих глаз под нательной рубахой, однозначно указывала на то, что встреча всё же была. Он узнал об этом (именно узнал, а не вспомнил!) лишь на третий день пути. В то утро, глядя, как его воины, раздевшись по пояс, растирали снегом потные тела, он тоже решил освежиться. Торстейн, не отходивший от него ни на шаг, помог ярлу укрыться за деревьями. Сбросив рубаху, Чонгук наклонился было к чистому девственному снегу, предвкушая его бодрящий холод, когда услышал недоуменный голос верного воина: — Ярл… Чонгук поднял голову и уперся в тревожный и вопросительный взгляд Торстейна. — Ярл, на тебе языческая руна? Чонгук инстинктивно схватился за шнурок, на котором он носил христианский крест, и с удивлением почувствовал в ладони жесткий костяной ромб. Вырезанная на нем руна, заполненная чьей-то кровью, сомнений не оставляла — Чонгук был у эриля и даже получил от него оберег. Ярл, да и Торстейн узнали его — Альгиз, главная защитная руна. Чонгук замер. Он не помнил, как оберег оказался на его шее, и это пугало даже больше, чем хмурый пытливый взгляд следопыта. Холодный воздух обжег крепкую обнаженную грудь, возвращая мыслям ясность. Ярл посмотрел Торстейну прямо в глаза — спокойно и твердо. — Мой крест на месте, воин, — ровным, почти безразличным тоном произнес он. — И моя верность конунгу тоже. Наклонившись, Чонгук зачерпнул пригоршню снега и грубо протер им лицо, сбивая подступившую к горлу дрожь. — Эту кость мне на шею повесил один из торговцев. Когда они нашли меня в лесу, старик упрямо твердил, что без этого знака я околею в первую же ночь от лихорадки. — Чонгук коротко, сухо усмехнулся, мысленно удивляясь своему хладнокровию и умению так складно лгать.— Я не стал спорить с язычником, который вправил мне колено и отдал своего коня. Пусть думает, что его оберег спас мне жизнь, если ему так спокойнее. Главное — я жив. Христианский бог не накажет меня за то, что я позволил суеверному старику проявить милосердие. Торстейн понимающе кивнул, принимая объяснение. — Это разумно, ярл, — негромко отозвался он, протягивая ему сухую рубаху. — Живой воин конунгу нужнее, чем мертвый праведник. Однако чужим глазам лучше это не видеть. Одевайся. Нам пора трогаться в путь. С этого момента желание вспомнить стало ощущаться не просто рваными мыслями, а почти физической болью. Как будто здесь была только оболочка ярла, а сам он остался там, в неизвестности Эйдаскога. Видения становились все туманнее, а чужой зовущий голос давно уже растаял, оставив лишь неутолимую тоску по себе. И только прохлада чужой ладони на горящем жаром лбу — она не забывалась. Как будто кто-то продолжал касаться кожи ярла, даже на расстоянии…♢✤♢
Спустя пятнадцать ночей пути всадники въехали в ворота Арнхейма. Над поместьем уже сгустились сумерки, и огонь факелов, освещавших двор, веселыми языками плясал на изможденных лицах путников. Услышав шум и радостные приветственные крики, Бригитт вышла из дома и, сдержанно улыбнувшись, замерла на высоком деревянном крыльце, зябко кутаясь в шерстяной плащ. Но стоило Чонгуку с помощью верного Торстейна неловко сползти с седла, как ее улыбка погасла: Бригитт заметила громоздкие деревянные шины, стягивающие его ногу, и то, с каким трудом ярл удерживал равновесие. Быстрым шагом она приблизилась к мужу и, тревожно вглядываясь в его лицо, спросила: — Ты ранен, ярл? Чонгук, одной рукой опираясь на сучковатую трость, поданную ему Торстейном, другой обнял жену и крепко прижал ее к себе. — Ничего серьезного, просто неудачно упал с коня. Где мой сын? — Он уже спит, — мягко улыбнулась Бригитт. Она не видела мужа с прошлой луны, не получала от него никаких весточек, да и цель похода так и осталась для нее загадкой. И вот он вернулся. Обычно сдержанная, в этот раз она не смогла удержать слез при виде искалеченного мужа. — Пойдем в дом. Опираясь на плечо Торстейна и тяжело налегая на трость, Чонгук переступил порог. Внутри пахло сухими травами, дымом и жареным мясом. Это было таким родным и уютным, что ярл облегченно выдохнул. Он дома. Всё позади. Ужинали молча. Бригитт сама подавала мужу блюда и подливала в кубок выдержанный хмельной мед. Чонгук выглядел устало, и мудрая женщина вопросов не задавала. Ярл и правда чувствовал себя неважно. Болела нога, еда казалась пресной, а тепло родного дома пока не могло согреть ту пустую дыру, что зияла у него внутри. После ужина, когда двор затих, а воины разошлись на ночлег, Чонгук отправился в подготовленную для него баню. Ему отчаянно хотелось смыть с себя дорожную грязь, пот и, главное, то раздражающее ощущение чего-то невспоминаемого, которое никак не покидало его с самого Эйдаскога. Отказавшись от помощи жены, ярл с трудом доковылял до невысокого потемневшего сруба в глубине двора. Внутри было жарко. Воздух привычно пах дегтем, березовым листом и горьковатым дымом, за долгие годы глубоко въевшимся в черные от копоти бревенчатые стены. Не торопясь, он снял рубаху, и кожу сразу же обдало влажным жаром, хотя ощущение холода внутри не проходило. Он коснулся рукой Альгиз и на долю секунды замер — костяной ромб был теплым. Не нагревшимся от банного воздуха, а именно теплым — как что-то живое. Ярл ладонью прижал руну к груди, чувствуя, как медленно, но уверенно тепло Альгиз проникает в его тело, согревая и успокаивая. На мгновение этот покой убаюкал, но Чонгук упрямо тряхнул головой, заставляя себя вернуться в реальность. Он тяжело вздохнул и стиснул зубы, собираясь с силами. Ему предстояло раздеться, а с больной ногой, зажатой шинами, в одиночку сделать это было трудно. Не привыкшие к тонкой работе пальцы с трудом справлялись с затянутыми намертво узлами на грязных кожаных шнурах шин. В конце концов, чертыхнувшись, Чонгук рассек ремешки острым ножом, с которым никогда не расставался. Плашки с сухим стуком упали на пол. В сумраке бани ярл не увидел руну исцеления на одной из них. Освободившись от деревянных оков, Чонгук принялся за узкие походные штаны. Из-за осенней сырости, грязи и лошадиного пота мягкая кожа заскорузла, превратившись в твердый, вставший колом панцирь. Стягивать его через искалеченный распухший сустав оказалось настоящей пыткой. Зубы Чонгука заскрипели, а на лбу выступила крупная испарина, пока он медленно освобождал больную ногу. Ярл зажег принесенную с собой жировую лампу и попытался при ее тусклом свете разглядеть свое увечье. Сустав выглядел пугающе: он сильно распух, а кожа вокруг в свете неровного пламени казалась багрово-черной. Глядя на искалеченное колено, Чонгук снова ощутил раздражающее своим бессилием беспамятство. Кто вправлял ему сустав, кто накладывал шины? Он машинально опустил взгляд вниз, туда, где под ногами валялись обрубки ремней и деревяшки. И перестал дышать. В неровном, прыгающем пламени светильника на внутренней стороне одной из плашек отчетливо проступил угловатый знак. Руна. Четкие, глубокие борозды, вырезанные с такой аккуратностью, словно от этого зависела жизнь ярла. Хотя, возможно, так и было. Неизвестный мастер пытался уберечь его, спрятав этот символ от чужих глаз и от христианского креста. Чонгук медленно наклонился и взял плашку в руки. Пальцы коснулись шершавого дерева. Даже в полумраке было видно, что прорези руны заполнены запекшейся, побуревшей кровью. Ярл не знал, чья она. Не помнил. Но в груди вдруг что-то оборвалось с такой силой, будто сердце, не выдержав, разорвалось. Жаркий пар забил легкие, обжигая их и не давая вздохнуть. В последний раз ярл плакал в далеком детстве. И вот сейчас, в свои взрослые двадцать три он, бесстрашный воин, сидел голым в старой бане и задыхался от слез. Они катились по его щекам, смывая дорожную пыль, падали на широкую грудь, мешались с потом. Чонгук содрогался всем телом, глядя на грязную деревяшку в своих руках, пахнущую чужой кровью. Это были не просто слезы — это был вой зверя, безнадежно потерявшего свою стаю. Он больше не пытался понять себя или что-то вспомнить. Закусив кулак, чтобы никто во дворе не услышал его позорного плача, Чонгук просто признал свое поражение. Он принял эту зияющую, мертвую пустоту внутри себя. Он согласился с тем, что какая-то часть его души осталась там, в лесах Эйдаскога, и больше никогда к нему не вернется. И он обреченно прощался с нею.♢✤♢
На следующий день Чонгук засобирался в Нидарос. Бригитт молча наблюдала, как муж, сидя в кресле у огня с Торбергом на коленях, спокойно и рассудительно отдавал распоряжения Сигурду, и заговорила только тогда, когда хёрсир покинул дом. — Ты снова садишься в седло, ярл. — Она расстроенно покачала головой. — Меня ждет конунг, — улыбаясь сыну, ответил Чонгук. — День или два мало что изменит. — Вот именно. Поэтому лучше не откладывать. — Как знаешь. — Бригитт легко поднялась со скамьи и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты. Спорить с ярлом было бесполезно, если он уже всё решил. Заметил ли он ее раздражение? Конечно. Но усталость, больная нога и резвящийся на коленях сын позволили отмахнуться от эмоций жены. Это не было ссорой. Их отношения всегда были ровными и не отягощенными лишними эмоциями. Брак — это не телячьи нежности. В самом начале их семейной жизни Бригитт осторожно намекала на холодность супруга, но потом родился Торберг, и ее обиды сошли на нет. Да и чувства к мужу изменились, повзрослели. Брак — это в первую очередь, ответственность, думали теперь оба, отдавая всю любовь единственному сыну. Бригитт вообще старалась не показывать излишнюю чувствительность. Дочь Олафа Святого внешне была сдержанна и порой холодна. Да и брак их не был изначально освящен любовью. Это был союз равных, выгодный для обоих родов. Они неплохо совпали, у них были одинаковые ценности, схожие мысли о будущем их семьи и уважение друг к другу. Брак ярла и дочери конунга был крепким и нерушимым. Для обоих это и означало — «любовь».♢✤♢
Сборы были недолгими. Уже на следующее утро, оставив Арнхейм на Сигурда, Чонгук выехал в Нидарос. Ему бы собраться с мыслями и решить, что именно он скажет конунгу, но вместо этого ярла снова охватило непонятное, не поддающееся объяснению томление. Он не замечал ни грязной ноябрьской дороги, ни сменяющих друг друга унылых однообразных пейзажей. Всё это было лишь фоном. Потому что из головы не шла плашка с вырезанной внутри руной, а грудь согревал костяной ромб с нанесенной на него Альгиз. И Чонгук не мог не думать о том далеком и невспомнившемся, кто наполнил эти артефакты своей кровью. Такой сильной и горячей, что даже вдали от него она не дает покоя ярлу. Очнулся от своих мыслей Чонгук лишь тогда, когда всадники въехали в Нидарос. Спешиваясь, ярл так стиснул зубы, что желваки побелели. Боль в колене была нестерпимой, но показывать свою слабость перед конунгом он не собирался. Более того, на подъезде к Нидаросу Чонгук отвязал шину, и сейчас его опорой была лишь та самая трость, которую притащил ему Торстейн из дебрей Эйдаскога. Колено при каждом шаге будто вихляло, и Чонгук шел не спеша, стараясь переносить вес тела на здоровую ногу. Он чувствовал, как от усилий на лбу выступила испарина, а челюсти сводила судорога от напряжения. Торстейн был рядом, готовый подхватить ярла, если тот оступится. Костяная руна на кожаном шнурке стала их общей тайной, и если Чонгук и был вынужден довериться кому-то, то Торстейн был одним из этих избранных. Конунг принял их не сразу. Чонгук понял его недовольство — отсутствие Хальбарда сказало Магнусу о многом. Похоже, Конгавард, который мог остаться незаметным в руках ярла, интересовал конунга куда меньше, чем старый эриль. Наконец двери малого зала открылись, и один из воинов почтительно поклонился Чонгуку: — Великий конунг ждет тебя, ярл. Усмехнувшись про себя новому титулу Магнуса, Чонгук сделал первый шаг — осторожно, но так твердо, как только смог. — Ты вернулся один, ярл. Это не было вопросом, это была сухая констатация, в которой послышалась скрытая угроза. — Я обошел весь Эйдаског. Старика там нет, тех, кто ушел с ним двенадцать лет назад, — тоже. Тот лес мертв, конунг. — Я должен тебе поверить? — Магнус, сидя в резном кресле на возвышении, в упор смотрел на Чонгука. Ярл спокойно пожал плечами: — Это решать тебе. Конунг раздраженно побарабанил пальцами по дубовым боковинам кресла. — Кто из двоих меня обманул? Люди Хенрика перехватили торговца солью, и тот признался, что возит ее в деревню, где живет старый эриль. А ты говоришь, что лес мертв. Чонгук похолодел. Он ничего не помнил, но шины на его ноге и костяная Альгиз на груди однозначно говорили о том, что ярл все-таки нашел эриля. Кто бы еще мог вырезать руны для него? А потом стер память Чонгука, защищая свою деревню. И вот сейчас ярла сковал ледяной ужас. Потому что ложь Чонгука никого не спасет, конунг отправит в Эйдаског кого-то еще. Почему-то эта мысль напугала бесстрашного викинга. Взяв себя в руки, он, стараясь оставаться спокойным хотя бы внешне, произнес: — Люди Хенрика — вонючие собаки, которых он подбирает где попало. Честные воины обходят его земли стороной, и ты это знаешь, конунг. Магнус поджал губы. Его зять сейчас озвучил то, что он сам вслух не произнес бы. Разбойничья армия наглого ярла с востока в последнее время слишком часто стала появляться у ворот Нидароса под предлогом сопровождения своего предводителя. Но Магнус был умен, и эти маневры очень уж напоминали ему подготовку заговора против власти конунга. Выслушав Чонгука, Магнус понял, что ему предоставляется шанс избавиться от ненадежного Хенрика под вполне благовидным предлогом. Негоже лгать своему конунгу, распуская непроверенные слухи. Пожалуй, сам Хенрик будет казнен, а его воины отправлены на дальние рубежи Норвегии. А вот Чонгук… «Этот Непокорный неприкасаем, пока он муж Бригитт», — с долей сожаления подумал Магнус. Но ведь тоже лжет, собака… Чонгук, будто услышав его мысли, шевельнул бровью. — Я мог бы привезти тебе какую-нибудь безделушку, назвав ее Конгавардом, а про Хальбарда сказать, что тот умер. Но в роду Арнасонов лжецов никогда не было. Поэтому моя совесть чиста перед тобой, конунг. В Эйдаскоге никого нет. А верить мне или нет — это уже твое дело. «В роду Арнасонов лжецов никогда не было». Это и была главная ложь Чонгука. Магнус раздраженно вздохнул. — Я услышал тебя, ярл. Возвращайся домой.♢✤♢
Чонгук вернулся из Нидароса, недовольный разговором с конунгом. Он старался не думать об участи тех, кто остался в Эйдаскоге. В конце концов, он сделал всё, что мог — отвёл беду от леса, вольно или невольно подставив Хенрика. А уберечь этих людей дальше ярл всё равно не сумел бы, ведь он даже не помнил, где находится их поселение. Дни медленно поползли своей чередой. Однажды вечером, когда дом и двор затихли, а малыш Торберг сладко спал в своей колыбели, Чонгук сидел возле очага и задумчиво чистил свой сакс. Бригитт тихо подошла со спины. Она мягко положила ладони ему на плечи и тут же отдернула, почувствовав, как Чонгук словно окаменел под её руками. Поколебавшись, женщина обошла скамью, встала перед ним и, пристально глядя мужу в глаза, негромко сказала: — Ты вернулся чужим, ярл. Миновало уже десять ночей, как ты дома, но еще ни разу не прикоснулся ко мне. Непонимающе глядя на жену, он вдруг осознал, что она права. Не прикасался. И не хотелось. Бригитт, заметив его колебания, горько усмехнулась. — В том лесу тебя околдовали? Не дожидаясь ответа, она молча ушла в спальные покои, плотно задернув за собой тяжелый полог. А ярл неожиданно разозлился. Околдовали, да. Только кто и зачем? Сквозь ткань рубахи Чонгук сжал в ладони костяной ромб, по-прежнему висевший на груди. Сжал так, что его углы впились в кожу до мяса. Не обращая внимания на болезненные ощущения, он приказал сам себе: хватит всякой блажи. Он жив, он хозяин Арнхейма, у него есть семья и он должен жить так, как жил прежде. Наверное, это было правильным решением. И скорее всего, ярл так и поступил бы. Но в эту секунду успокаивающее тепло Альгиз полыхнуло таким жаром, будто костяной ромб раскалили в кузнечном горне и прижали к голому телу. Чонгук дернулся от неожиданности и боли, чувствуя, как чужая запекшаяся кровь, которой были заполнены борозды, мгновенно закипела, выжигая на его коже клеймо. В ожесточении он рванул кожаный шнурок со своей шеи и отшвырнул руну в огонь. Ему больше не нужна была защита, разрушающая его. Чонгук хотел уничтожить эту непонятную зависимость, даже не задумавшись о том, какова будет цена его ярости. Кость в огне с оглушительным, сухим щелчком лопнула пополам. И в то же мгновение туманное наваждение разлетелось вдребезги. Комнату, пахнувшую обыденно и привычно, заполнил медовый аромат цветущего вереска, согретого жарким полуденным солнцем, а перед глазами встал образ молодого эриля. Он смотрел задумчиво и печально, как будто укорял ярла за несдержанность. Не отрывая глаз от пламени, в котором ожил тот, кто остался в далеком диком лесу, Чонгук безвольно упал перед ним на колени. Ярл больше не мог сопротивляться, силы покинули его, оставив глухую тоску в душе, и только лишь губы слабо выдохнули: — Тэхён…
