Сага о последнем эриле

      Эйдаског       Всё валилось из рук. Огонь в очаге то и дело затухал, верный короткий нож будто разучился делать точные, тонкие борозды, уводя их в сторону, а масло в светильнике чадило так, что у эриля першило в горле.       Тэхён тосковал. Люто, мрачно, беспросветно.       Причина тоски была ему ясна, но легче от этого не становилось. Кровь, которую он оставил в тех рунах, связала его с ярлом навсегда.       Магию Тэхён познавал с детства. Знание сейда перешло к нему от матери на интуитивном уровне: Герд не передавала ему свои навыки, не заставляла заучивать заклинания, лишь подсказывала и направляла сына, если он обращался к ней. А вот руны…       Хальбард обязан был научить сына всему, что умел сам. Но Тэхён как будто родился с этими умениями. В раннем детстве он легко читал затейливые цепочки знаков, которые отец высекал на оружии конунга, в отрочестве так же легко начал резать их сам, а в юности ему ничего не стоило оживить руны кровью.       В свои девятнадцать он уже был опытным и знающим эрилем. Высечь руну, напитать ее своей кровью, активируя заклинание, — это было почти рутиной. Он делал так сотни раз — для других. Привычно рассекал кожу на запястье, отдавал каплю, творя из простого знака артефакт, но разум при этом оставался холодным и расчетливым.       Однако с чужим заезжим ярлом всё пошло наперекосяк.       Отец однажды сказал Тэхёну, что эриль во время работы должен быть холодным и пустым, как выбеленная кость. «Рунам нужна твоя кровь, а не ты сам. Оставишь там себя — считай, мертв»       Но когда молодой эриль подобрал в лесу раненого Чонгука, вся отцовская наука была забыта. Черные глаза ярла во сне обещали Тэхёну смерть, наяву же оказались его погибелью.       Эриль заботливо поил захворавшего воина целебными отварами, освежал прохладные холстины на лбу, покрытом испариной. Он насухо обтирал потное тело и менял промокшие насквозь рубахи на нем; подогревал молоко с диким медом, по капле вливая его между плотно сжатых, потрескавшихся губ ярла.       Когда ночью Чонгука начинал бить озноб и двух тяжелых медвежьих шкур не хватало, чтобы согреть его, Тэхён садился на край лежанки и крепко сжимал его ледяные, огрубевшие руки в ладонях, отдавая ярлу свое тепло.       Пять дней Тэхён не отходил от Чонгука. Может быть, поэтому в ту ночь, когда он надрезал кожу на своем запястье, у него не получилось остановить мысли. Вместе с кровью, которая медленно, тяжело заполняла узкие, ровные борозды руны, туда густо перетекало и новое, незнакомое доселе чувство. Что это было? Тревога, волнение, забота, жертвенность — это всё означало …любовь?       Тогда эриль еще об этом не думал. Он просто хотел спасти, исцелить. Чонгуку не нужна была магия — ему требовались лишь покой и забота, но Тэхён дал ему больше. Выходив ярла, точно лэкнир, напоследок он защитил его руной со своей кровью — кровью эриля. Тэхён не просто оживил Альгиз — он буквально запечатал в ней часть самого себя.       Неосмотрительно. Необдуманно. Неосторожно.       И теперь боги насмехались над ним, глядя, как корёжит эриля его же безрассудство.

♢✤♢

      Проводив Чонгука к его воинам, Тэхён умчался прочь не оборачиваясь. А ночью бросил в огонь щедрую горсть сухой белены, капнул туда же конопляного масла и, скрестив ноги, сел возле очага. Это не было полноценным трансом, это было лишь одним из умений Тэхёна.       Вёльве для сейда был нужен высокий помост, хор, поющий гальдралок, и магический посох. Тэхёну было достаточно сосредоточиться, вдыхая дурманящий дым. Сладковатая горечь сизым облаком вползла в его легкие. Эриль закрыл глаза и вдохнул поглубже, а на выдохе из его груди послышался тихий, низкий, ровный гул. Тэхён медленно покачивался из стороны в сторону, позволяя своему духу оторваться от земли и лететь в непроглядную мглу. К ярлу, что унес с собой часть души эриля.       Лицо Чонгука то приближалось, то исчезало в видениях эриля. Он хмурился, улыбался, молчал. Ярл просто жил своей жизнью, пока Тэхён любовался им сквозь пелену морока.       На следующую ночь всё повторилось. И в ночь после неё — тоже. Эриль не мог отказаться от ярла, не мог запретить себе думать о нем.       Бессонные ночи выматывали, а магия сейда по капле отнимала жизнь, но Тэхён уже не мог остановиться. Хальбард молча наблюдал за метаниями сына, вспоминая свою Герд: та же одержимость и та же отчаянная смелость. Однако вмешаться или вразумить Тэхёна старый эриль не мог, просто не имел права. Сейд нельзя запретить или остановить силой. За ним можно только наблюдать.       А потом всё оборвалось. На исходе очередного морозного дня Чонгук, измученный собственной тоской, сорвал с шеи костяную плашку и в ярости швырнул Альгиз в пламя. Тэхён почувствовал это мгновенно. Он как раз сидел у очага, медленно покачиваясь в облаке дыма, тяжелого от пряной горечи трав, когда взгляд Чонгука перед его глазами вдруг полыхнул яростным, злым огнем.       В грудь эриля впилась раскаленная железная спица, а потом внутрь будто плеснули кипящей смолы. Дикая боль прошила всё тело, перехватывая дыхание. Тэхён, хрипя, схватился руками за горло и изумленно распахнул глаза, как будто не веря в то, что такая боль может оставить в живых.       Хальбард приподнялся на локте, услышав булькающие хрипы и тут же снова обессиленно упал на постель.       — Сын… — с трудом выдохнул он, понимая, что Тэхён в таком состоянии не услышит его.       По сухой морщинистой коже старика медленно скатилась слеза. Он не был провидцем, как его жена и сын, но боль своего ребенка он чувствовал сердцем, все эти дни. А сейчас, судя по всему, случилось что-то страшное…       Хальбард, еще не успев до конца сформулировать эту мысль, внезапно понял, что именно. Он уже видел когда-то подобное — руна забирала своего мастера, отдавшего ей часть души. Тэхён нарушил главное правило эриля, и виной всему — ярл, сын Кальва, спасенного когда-то Хальбардом. Круг замкнулся.       Старый эриль закрыл глаза и шевельнул губами. Он говорил с Одином, обещая ему свою жизнь и верность рода в обмен на жизнь своего сына.

♢✤♢

      Тэхён пришел в себя только наутро. Скрючившись, он лежал на земляном полу возле потухшего очага. Острая боль утихла, но в ушах стоял разрывающий звон, а в груди всё по-прежнему горело огнем, выжигая в ошметки легкие. Он медленно облизнул сухие запекшиеся губы, чувствуя солоноватый вкус крови на них. Тэхён знал, откуда пришла боль, понял это еще ночью — Чонгук уничтожил Альгиз, сжег руну в огне, желая оборвать связь с эрилем.       Ему не была нужна защита, да и Тэхён ему больше не был нужен.       Эриль медленно поднялся на ноги, пошатываясь от слабости, подошел к лежанке отца и, упав перед ним на колени, уткнулся лбом в холодную морщинистую руку, покрытую татуировками. Хальбард чувствовал горячие слезы сына, слышал, как захлебывался его ребенок в рыданиях, а перед глазами старого мастера стояла его Герд. Она грустно качала головой и шептала одними губами: «Это его судьба. Мы с тобой бессильны перед ней».

♢✤♢

      О том, что дело не только в крови эриля, Тэхён начнет догадываться позже. Магическая связь разорвется, но легче не станет. Чонгук по-прежнему будет приходить в сны Тэхёна, а украденное сердце эриля так и не вернется к нему в Эйдаског.

♢✤♢

      О́дин принял жертву страдающего за сына Хальбарда. После той ночи старый эриль стал стремительно угасать на глазах, последние силы покидали его. Тэхён, зная, что конец уже близок, с молчаливым отчаянием наблюдал, как уходит отец, но втайне удивлялся: страшные хвори, которые раньше мучили старика, внезапно отступили. Всепоглощающая боль ушла.       «Бог милосерден», — думал Хальбард, подолгу глядя на потемневшие от копоти стропила крыши. О́дин забирал его жизнь, но оставлял ему достоинство. Старый эриль уходил спокойно, боги не заставили его скулить и кричать от боли перед смертью, превращая его в жалкое подобие когда-то великого мастера.       Но умиротворение не наступало. Мысль, которая преследовала Хальбарда в последние дни, мешала подготовиться к переходу в Вальгаллу. О́дин сдержал слово. Он сохранил Тэхёну жизнь, не дав уничтоженной руне Чонгука выжечь его до конца. Но глухая, беспросветная одержимость сына никуда не делась. Тэхён продолжал жить как прежде, занимался рутиной, но его сердце теперь было не здесь.       Глядя на его бледное, осунувшееся лицо, Хальбард с тоской думал: «О́дин оставил Тэхёна на этой земле, но кто знает, как для него было лучше? Спасена ли эта жизнь, если она превратилась в вечную, живую пытку?»

♢✤♢

      Старый эриль уходил на исходе месяца Йоля. Над деревней занимался рассвет, когда Хальбард бросил последний, угасающий взгляд на сына. Он уже не мог говорить, но его пальцы слабо шарили по медвежьей шкуре. Тэхён понял без слов. Он поднялся, снял со стены тяжелый отцовский нож, очистил лезвие от старого масла и вложил рукоять в слабеющую ладонь отца. Пальцы старого эриля судорожно сжали клинок. Хальбард глубоко, с облегчением вздохнул и закрыл глаза навсегда — как и подобает мужчине, с оружием в руках, готовый предстать перед Одином в Вальгалле.

♢✤♢

      Арнхейм       Жизнь в Арнхейме текла привычным руслом, но Чонгуку теперь всё казалось каким-то ненастоящим, временным. Боги по-прежнему туманили его разум воспоминаниями о хозяине Эйдаскога. Дым родного очага казался пустым без густого аромата лекарского разнотравья, а карие глаза — они так и не ушли из снов ярла. Во сне он плакал, разрывая себе сердце тоской по теплу этого взгляда. Руна была уничтожена, кровь эриля сожжена, но, кажется, дело было вовсе и не в этом…       К концу Илира сугробы вокруг поместья выросли выше человеческого роста, намертво отрезав усадьбу от внешнего мира и заперев Чонгука в четырех стенах.       Первые недели прошли в привычных хлопотах. Ярл, прихрамывая, обходил эллинги, проверял, как укрыты на зиму боевые драккары, или часами молча чистил конскую упряжь у огня. Иногда он сидел с дружинниками в оружейной, следя за их работой, иногда, сцепив зубы от боли, поднимался на смотровую башню — и долгим взглядом смотрел куда-то за пределы Арнхейма. На ногу он почти не жаловался, хотя к непогоде кость противно, глухо ныла.       Изменения происходили незаметно, по капле.       Он выполнял данное себе обещание, пытаясь жить так, как прежде. Дневные хлопоты отвлекали, но вечерами Чонгук ловил себя на том, что подолгу смотрел на огонь в очаге, пытаясь ухватить ускользающее ощущение: прохладу чужих ладоней на своем лбу и озабоченный взгляд карих глаз. Стоило жене сесть рядом и заговорить о хозяйстве, как этот образ исчезал, оставляя после себя лишь глухое раздражение. Чонгук не кричал на нее. Он просто молчал, уходя в себя всё глубже.       Сначала он перестал чувствовать вкус.       В один из вечеров Бригитт поставила перед ним деревянное блюдо, от которого поднимался густой, ароматный пар.       — Попробуй, — улыбнулась она, садясь напротив и подпирая кулаком щеку. — Кусок кабана, которого Бьёрн завалил на прошлой неделе. И ячменный хлеб только из печи, еще горячий. Твой любимый.       Чонгук отломил кусок тяжёлого хлеба, макнул в жирную подливу и сунул в рот. Жевал механически, долго, так и не почувствовав вкуса. Мясо было таким же пустым, мед в кружке — тоже. Ярл безразлично смотрел на яства, ковыряясь костяной ложкой в миске. Всё казалось пресным, словно он жевал сухую солому. Мед не давал сладости, мясо — сытости.       Бригитт нахмурилась:       — Недосолено? Или передержали у огня?       — Нет, — он очнулся, заставил себя улыбнуться и механически проглотил кусок. — Всё очень вкусно. Просто… устал за день.       Чонгук отодвинул миску, так и не притронувшись к остальной еде, и этот недоеденный ужин стал первой трещиной, которую они оба предпочли не заметить.       Затем изменился сон.       Поздней ночью, когда в доме затихал последний шорох, Чонгук забирался под тяжелые медвежьи шкуры. Повернувшись набок, он привычно обнимал жену за талию и закрывал глаза, пытаясь уснуть. Однако вместо сна снова приходило странное забытье, в котором прохладная ладонь Тэхёна мягко успокаивала лихорадочный жар.       Чонгук так явственно ощущал это, что различал запах вереска и меда, которые незаметно стали для него ароматом Тэхёна.       Ярл перестал плакать ночами, потому что почти перестал спать. Промучившись полночи, он тихо спускал ноги на холодный пол, подходил к очагу и, усевшись в кресло, долго смотрел на тлеющие угли. Ему было невыносимо стыдно. Перед собой, перед богами, перед женщиной, которая преданно ждала его из каждого похода.       Днем он еще пытался лгать самому себе — уверял, будто его просто тянет обратно в Эйдаског, к лесному покою и тишине, вернувшей ему жизнь. Будто это обычная благодарность спасенного воина своему целителю.       Но по ночам этот обман рушился. Глядя в багровую золу очага, ярл признавал свою погибель: его тянуло не в лес. Его скручивало от дикой, немыслимой нехватки другого мужчины. Мысль об этом жгла позорным стыдом, ломала всю его гордость, но это глухое, изматывающее томление, эта тоска, зовущая в Эйдаског, всё больше и больше выжигали дотла прежнего Чонгука, оставляя лишь его оболочку.       К исходу Йоля всё стало хуже. Бригитт вопросов не задавала, с душеспасительными беседами не лезла. Она и сама замкнулась, сосредоточившись на хозяйственных заботах. Тем более дел в большом поместье у жены ярла, как обычно, хватало: надо было держать под контролем амбары, проверять и пересчитывать окорока и бочки с соленой рыбой, чтобы запасов хватило до весны. Ткацкие избы тоже были под ее неусыпным оком — к началу навигации нужно было успеть соткать огромные полотна для шерстяных парусов, и Бригитт строго отслеживала работу ткачих.       Отчуждение между супругами медленно нарастало.       Огорчало ли это Чонгука? Нет. Погруженный в свой внутренний раздрай, он не замечал каких-то изменений вокруг. Единственной отдушиной для него оставался сын. Когда Чонгук брал мальчишку на руки, слушал его лепет и смотрел на крохотные пальчики, сжимающие отцовскую подвеску, сердце ярла смягчалось. Он всё чаще забирал к себе Торберга. Часами рассказывал мальчику о сражениях его славного деда Кальва, о собственных походах и о том, как через несколько лет сам усадит сына в седло.       — Минует четыре зимы, и я дам тебе в руки поводья, — обещал Чонгук, крепче прижимая к себе ребенка.       Торберг был спасением ярла. Только он мог заслонить собой образ эриля из Эйдаскога.       Иногда Чонгук брал малыша с собой в оружейную мастерскую. Ярл садился на тяжелую дубовую лавку в самом углу, подальше от летящих от горна искр, и позволял сыну перебирать гладкие деревянные плашки для ножен или возиться с кожаными обрезками упряжи.       Воины одобрительно смотрели на ярла, а мальчишки-подмастерья втихаря вырезали для малыша забавные игрушки из деревяшек. Торберг умудрялся даже на руках отца вымазаться в оружейной саже, а Чонгук слушал звон молотов по металлу и чувствовал, как в этих грубых, привычных звуках его сердце наконец оттаивает…

♢✤♢

      Заканчивался месяц Гоа. Снег вокруг Арнхейма потемнел, став тяжелым, но пока не собирался обнажать землю. В воздухе уже пахло весной, сыростью и той свежестью, которая может чувствоваться только в конце зимы. Ветер с фьордов пригонял по утрам густой, промозглый туман, пропахший морем.       Усадьба оживала: дружинники вовсю готовили драккары к весенней навигации, таскали канаты, сушили паруса. Вокруг кипела жизнь, все ждали весну, но Чонгук чувствовал себя здесь чужим.       Он устал от себя и от своих эмоций. Устал от тяжелых бессонных ночей, устал от холодности жены, хотя, если честно, в глубине души был этому рад. Ему больше не были интересны разговоры о предстоящих походах, его оставляло равнодушным созерцание нового оружия, искусно выкованного старым Йонасом.       Лишь одна мысль бередила душу ярла, мысль о мужчине, которого он оставил в дебрях Эйдаскога. О том, кто спас его, дал защиту, а после — остался жить в его снах.       Иногда Чонгуку хотелось выйти на берег фьорда и отчаянно прокричать в небо — так, чтобы Один его услышал:       — Зачем? Почему? Для чего?       Зачем безмятежно живущему в счастливом браке Чонгуку была послана одержимость?              Почему этой одержимостью стал мужчина?              Для чего нужна была их встреча?       Но Чонгук молчал. О́дин не станет отвечать на вопросы смертного. Удел человека — склонить голову и принять волю богов.       Ему было тошно от самого себя, но и продолжать делать вид, что он живет, сил не было.

♢✤♢

      В один из мартовских вечеров ярл, раздав распоряжения дружине, по привычке заглянул к оружейникам. Люди к этому времени уже разошлись, и здесь остались лишь старый Йонас да его внук-подмастерье. Кузнец неторопливо правил погнутый топор, а юноша бережно обтирал ветошью старый, потемневший от времени боевой нож, разглядывая блеклые царапины на рукояти.       — Дед, — подал голос парень, подставляя кость под свет факела. — А знаки эти… они ведь защищали прежнего хозяина? Зачем тогда люди их соскабливают, когда крест принимают?       Кузнец бросил быстрый взгляд на нож в руках своего помощника и покачал головой:       — Ты, малец, не те вопросы задаешь. Не твоего ума это дело. Мы с тобой христиане, и грех нам про руны разговаривать.       Чонгук хотел уже повернуться и уйти, но, услышав о рунах, тихо навалился на косяк и прислушался.       — Дед, а чем они не угодили-то? — не унимался внук. — Ты в детстве мне рассказывал, что раньше руны жизнь воинам в бою сберегали…       — Так то раньше, — резонно возразил кузнец. — А сейчас… Сейчас и мастеров таких не сыщешь, перевелись эрили, унесли свое умение в могилы.       Он помолчал, а потом, чуть тише сказал:       — Есть у меня одна история…       На самом деле историй у старого кузнеца было больше, чем звезд на небе, и сейчас пришло время одной из них.       — В рунах раньше великая сила была, парень, — заговорил кузнец. — Они и жизнь спасали, и дом защищали, и врагов отгоняли. Старики сказывали, в прежние времена великие мастера плели невидимую нить между своим сердцем и костью, что поили кровью… Но горько расплачивались некоторые из них за свой дар.       Йонас внимательно осмотрел топор, удовлетворенно крякнул и сел на лавку, продолжая рассказ.       — Был в Викене один знатный воин, Сигурд Торкельссон, по прозвищу Волк Фьордов. В одном из походов его ранило, и выходил его лесной мастер Сигвальд. Да так выходил, что они разделили дыхание на двоих. Сигвальд отдал ему свою верность — ту, что ломает волю, ту, что мужчина должен отдавать только богам, но никак не другому мужу. Эриль вырезал из оленьего рога оберег с руной Альгиз и напитал её своей живой кровью, запечатав там часть своей души, чтобы хранить Сигурда в боях. Он сам повесил эту руну на грудь воина, а Сигурд поклялся беречь свое сердце для эриля.       Чонгуку, стоявшему в тени у входа, стало трудно дышать. Схватившись рукой за горло, он замер.       — А дальше? — шепотом спросил подмастерье.       — Дальше? Дальше Сигурд, забыв свою клятву, вернулся домой, к своей сытой, богатой жизни. Взял в жены конунгову дочь, стал вершить суд на тинге как полноправный вождь, и всё вроде бы у него стало хорошо. Но руна-то жгла его кровью преданного им эриля. И в одну из ночей Сигурд сорвал оберег и швырнул его в пламя домашнего очага. Думал, что теперь ему будет спокойно.       — Не стало? — зачарованно спросил мальчишка.       Йонас задумался.       — Древняя магия предательства не прощает, малец. Кровь в руне закипела, и этот жар пронесся над фьордами, чтобы влететь прямо в грудь эрилю. Сигвальд упал у своего очага в ту же секунду — заклятие вывернулось наизнанку и выжгло ему легкие до золы. Он умер, захлебнувшись собственной кровью. Сигурд думал, что обеспечил себе покой, а на деле — погубил того, кто отдал за него душу. Сам Сигурд после этого и трех зим не прожил — с ума сошел от вины, повсюду лицо эриля ему виделось.       В оружейной мастерской воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием углей в горне.       Чонгук медленно отнял руку от горла. Слова Йонаса хлестнули наотмашь, в глазах потемнело от ужаса и стыда. Картина той ночи, когда ярл в бешенстве швырнул костяную плашку в огонь, вспомнилась так четко, будто это было вчера, а не три луны назад. Он всего лишь хотел избавиться от позорной, удушающей тоски, забыть о Тэхёне, а получается, он мог его убить?..       Чонгуку не хватало воздуха, но вдохнуть полной грудью не получалось — острая боль обожгла сердце. Что, если легенда Йонаса правдива? Что, если огонь из очага ярла тоже долетел до Тэхёна? Чонгук, вцепившись в косяк, закрыл глаза и попытался увидеть лицо эриля, вспомнить его, но кроме взгляда, полного сострадания, в памяти не всплывало ничего.       Тэхён пустил в руну свою кровь. Он запечатал там себя, чтобы защитить Чонгука. А Чонгук отказался от защиты и от самого Тэхёна — просто потому, что знатному ярлу стало позорно и стыдно от собственной тоски.       Он был противен сам себе. Если боги отвернутся от него, это будет справедливо.       Тэхён хрипел на земляном полу. Тэхён задыхался огнем, бушующим внутри него. Тэхён мог умереть в ту самую секунду, когда Альгиз треснула в очаге Арнхейма.       Дикий, удушающий ужас за жизнь эриля уничтожил в Чонгуке остатки гордости и стыда. Теперь ему не нужно было лгать себе. Если Тэхёна больше нет на свете из-за его эгоистичного безумия, то и самому Чонгуку в этой жизни делать нечего.       Ярл резко оттолкнулся от косяка двери. Быстрыми, тяжелыми шагами он вышел из мастерской в сырую мартовскую темноту, прихрамывая сильнее обычного. Он шел в конюшню. Ему нужно было увидеть хозяина Эйдаскога живым. Или лечь рядом, в одну могилу.

♢✤♢

      Чонгук ворвался в темную конюшню, тяжело дыша. Пристроив факел в гнездо на стене, он сорвал с козел тяжелое боевое седло. Руки действовали быстро, зло, затягивая подпругу на боку недовольно фыркающего жеребца.       — На ночь глядя седлаешь, ярл? Куда в такую тьму собрался? — из дальнего стойла донесся знакомый голос.       Чонгук резко обернулся. Из тени неторопливо вышел Торстейн с жировой лампой в руках. Протягивая светильник ярлу, он хмуро посмотрел на факел, принесенный Чонгуком:       — Так торопишься, что не побоялся с огнем сюда зайти?       — Не твое дело, Торстейн, — хрипло отмахнулся Чонгук, продолжая седлать коня. — Мне нужно проверить побережье. Срочно.       Опытный воин промолчал. Он слишком хорошо знал своего ярла, чтобы поверить в глупую ложь про «проверку побережья» посреди мартовской ночи, когда туман с фьордов стоит такой, что вытянутой руки не видно. Торстейн не стал расспрашивать. Он подошел ближе, положил тяжелую мозолистую ладонь на храп коня, заставляя его успокоиться, и посмотрел Чонгуку прямо в глаза.       — К побережью ты не доедешь, ярл, — тихо, но твердо сказал охотник. — Месяц Гоа уходит, на дорогах ледяная жижа вперемешку со снегом. В такой тьме и пеший ноги переломает. Уедешь сейчас — твой конь споткнется на первой же кочке, а сам ты замерзнешь в тумане еще до рассвета.       Чонгук взгляд не отвел, лишь помолчав, упрямо ответил:       — Доеду.       — Не доедешь, — старый воин не сдвинулся с места. — Ты и себя, и коня погубишь.       Эти слова попали в цель. Пыл ярла угас, уступив место злой, глухой безысходности. Торстейн был прав. Безумие гнать коня в темноте по таким дорогам без хорошей подготовки.       Чонгук судорожно выдохнул, и похлопав коня по мощной шее, начал медленно расстегивать ремни седла.       — Собирай людей, Торстейн, — глухо приказал он, не глядя на воина. — Возьми Ульфа, Хакона и еще одного из воинов. Проверьте оружие, запаситесь вяленым мясом и сухарями на двадцать ночей или чуть больше. Выезжаем на рассвете.       Прошлый поход растянулся дольше чем на луну, сейчас Чонгук спешил и не собирался тратить время на долгие привалы.       Всю оставшуюся ночь ярл провел в лихорадочных сборах. Он не ложился. Сам перебирал дорожные сумы, проверял ремни на доспехах, до блеска оттирал лезвие меча. Сердце изнывало от вынужденного ожидания, каждая минута казалась вечностью, но разум оставался холодным.       На рассвете, когда над Арнхеймом едва занялось серое мартовское утро, пятеро всадников выехали за ворота усадьбы. Чонгук ехал впереди, глубоко натянув капюшон плаща, Торстейн и трое угрюмых, молчаливых воинов следовали за ним. Под копытами коней хлюпало вязкое черное месиво, но ярл упрямо гнал жеребца вперед. Тяга к Тэхёну больше не ощущалась позором — теперь это не имело значения. Чонгук ехал в Эйдаског.