Период после расставания

Оздоровительные процедуры оказались чрезвычайно эффективными — ночью Цзян Кэчжоу выспался как следует. Наверное, это было из тех случаев, когда «о чём думаешь днём — то и снится ночью»: ему снова приснилась их первая встреча с Е Чжэном. Только на этот раз сон состоял в основном из разрозненных сцен, прерывистых, как в тумане, когда смотришь на цветы сквозь дымку: вроде всё видишь, а толком ничего не разберёшь. Даже прежний липкий, леденящий душу страх, неотступно преследовавший его, в этот раз не казался настоящим. Наверное, время действительно лечит, и раны наконец начали затягиваться. В юго-восточном углу старого района на севере города теснились несколько обшарпанных домов-колодцев. Повсюду виднелись самострои и свалки мусора, здания жалко теснились друг к другу, а старые электрические провода и верёвки для сушки белья рассекали и без того крохотный клочок неба на части. Старое бетонное покрытие было всё в ухабах: через каждые три шага — ямка, через каждые десять — серьёзная выбоина. Не то что обычным людям — даже бездомным собакам было легко подвернуть лапу. Это место было мрачным, грязным, переполненным стариками и старухами, о которых некому было заботиться, и безработным сбродом — таким бедным, что «в карманах ветер свистит». Оно походило на сточную канаву, куда не заглядывало солнце, где бедность сосуществовала с микробами, а запах сырости и плесени въедался в каждый угол, казалось, отпечатываясь и в душах людей, заставляя их ходить понурыми и с опущенными глазами, будто от рождения ниже других. По сравнению с другими беспризорными сорванцами, маленький Цзян Кэчжоу был настоящим диковинным цветком в этой сточной канаве. Он прожил в доме-колодце десять лет и, за исключением того, что был несколько худощавее сверстников, рос удивительно крепким. Его одежда была старой, но аккуратной, в кармане всегда лежал чистый носовой платок. Характер у него был мягким, учился он хорошо, никогда не лазил через заборы и не носился у воды с орущей ребятнёй, каждый день вовремя возвращался домой, чтобы помочь матери с готовкой. Мама Цзян была мягкой и заботливой, каждый день наводила в доме чистоту и порядок — даже несмотря на то, что в этом ветхом здании повсюду оседала пыль, а стёкла никогда не удавалось вымыть до блеска. Она была хорошей женой и хорошей матерью… вот только у неё была всего одна нога. В двадцать три года она попала в аварию, и правую ногу ей ампутировали ниже колена. Парень, с которым к тому времени уже шли разговоры о свадьбе, не захотел брать в жёны женщину с увечьем. Родные, боясь, что она не выйдет замуж, поспешно нашли ей рабочего, который был старше её на десять лет. В первый же год брака родился Цзян Кэчжоу. С тех пор как Цзян Кэчжоу себя помнил, он ни разу не видел отца трезвым. Работа отца заключалась в том, чтобы курить, пить и играть в маджонг, наполняя дом удушливым смрадом. Он никогда не смотрел на них добрым взглядом, а фраза, которую Цзян Кэчжоу слышал чаще всего, была одна и та же: «Дармоед мелкий, катись отсюда!» Не то чтобы Цзян Кэчжоу никогда его не ненавидел. Напротив, детская ненависть порой бывает куда более долгой и жгучей, чем можно себе представить. Несколько раз он прятался на кухне, слушая за дверью оглушительный храп, и крепко сжимал в руке кухонный нож, изо всех сил подавляя желание выскочить и прикончить этого пропитанного алкоголем скота. Однажды он разозлился так сильно, что рука задрожала и её свело судорогой. Нож выскользнул из пальцев и упал ему на подъём стопы. Острое лезвие мгновенно рассекло кожу и плоть, оставив глубокую рану до самой кости. Поначалу Цзян Кэчжоу даже не почувствовал боли. Когда хлынула кровь, он посмотрел вниз и увидел, как она заливает пол красным. Всё негодование, бушевавшее в его груди, почти готовое разорвать её изнутри, в одно мгновение внезапно утихло. Оцепенение длилось лишь миг, и вскоре боль начала распространяться, захватывая все чувства. Он не мог больше стоять и просто сполз по стене на пол, тупо глядя на рану, и чем дольше смотрел, тем сильнее его клонило в сон. В то время он был уже не так мал, и, борясь с накатывающей дремотой, подумал: «Если я умру, всё это прекратится?» Цзян Кэчжоу с любопытством обмакнул палец в кровь, растёр её и даже понюхал. Но в кухне и так стоял один сплошной запах крови — ничего другого он не различил. Он уставился на свои испачканные пальцы и, по привычке к аккуратности, машинально потянулся за чем-нибудь, чтобы вытереть их. Он засунул руку в карман и достал носовой платок. И в ту секунду, когда мягкая ткань коснулась ладони, в голове словно грянул гром. А если он умрёт, что будет с его мамой? Цзян Кэчжоу резко вздрогнул, и по спине заструился холодный пот. Только сейчас он вновь обрёл давно утраченный страх, изо всех сил распахнул кухонную дверь и закричал раздирающим сердце голосом — так громко, как только может кричать десятилетний ребёнок. Кроме сына, маме Цзян больше и надеяться было не на что. Она перепугалась до полусмерти, а он, сам ещё крошка, наоборот принялся её успокаивать. С тех пор мать и сын жили, поддерживая друг друга, сосредоточившись на своей жизни, фактически считая отца просто сгустком воздуха, который только и умеет что орать. Увы, хорошие люди редко живут долго. Когда Цзян Кэчжоу исполнилось пятнадцать, у его матери началась простуда с высокой температурой, перешедшая в воспаление лёгких. Она и так была слабого здоровья, к тому же годы тяжёлого труда окончательно подорвали её силы. Болезнь то отступала, то возвращалась, и в итоге она не пережила ту зиму. Цзян Кэчжоу и его отец, на удивление протрезвевший на этот раз, вместе устроили похороны. Его мать прожила обычную жизнь и тихо умерла; немногие помнили её и пришли проститься. Её смерть для других была подобна листку, упавшему на широкую водную гладь и не вызвавшему ни малейшей ряби, но в мире Цзян Кэчжоу она обернулась бурей. После похорон пятнадцатилетний мальчик собрал немногочисленные вещи матери и скромные похоронные деньги. Имущества у них почти не было, хватило одной маленькой картонной коробки. Цзян Кэчжоу, держа в руках эту коробку, покинул свой первый в жизни дом. Он уходил без малейшей тоски. Его ещё детская фигура излучала отчаянную решимость идти вперёд, не оглядываясь. Узкий переулок в ямах и выбоинах он прошагал с такой печальной торжественностью, словно отправлялся на верную гибель. В последующие шесть лет Цзян Кэчжоу ни разу туда не возвращался. Единственной ниточкой, связывавшей его со словом «семья», оставался дядя Ван И. И даже эта связь ограничилась лишь тем, что однажды, когда Цзян Кэчжоу учился в старшей школе, они случайно встретились на улице. Дядя, видя, как тяжело тому живётся, тайком от жены сунул ему сто юаней. На сбережения и деньги от подработок он окончил школу и поступил в университет. Шрам на ноге побледнел, но стоило ему увидеть его — и он вспоминал того наивно ненавидящего мальчишку. Прошлое не оставило в нём незаживающих ран, оно лишь вызывало усмешку: «Разве есть кто-то в этом мире, кто не сможет прожить без кого-то другого? Как жить — каждый выбирает сам, и всё зависит лишь от собственных умений. Винить тут некого». Цзян Кэчжоу отвечал только за себя: сам сыт — и вся семья сыта, однако беда, словно обретя ноги, упорно шла за ним, не желая оставлять в покое. Он учился в другом городе, и однажды ему внезапно позвонил дядя Ван И. Тот говорил взволнованно: сообщил, что с отцом Цзян Кэчжоу всё плохо, и торопил его как можно скорее приехать. Цзян Кэчжоу много лет не был дома и не знал, что на самом деле происходит с отцом. По логике, столько лет без вестей — какие уж тут родственные чувства: встретишься и то, может, не узнаешь друг друга. Но юридические отношения отца и сына всё же существовали, и если с отцом действительно что-то случилось, Цзян Кэчжоу не удалось бы просто так от этого отгородиться. Он приехал домой первого апреля. Погода была пасмурной. Он полночи трясся на жёстком сиденье, добираясь из другого города, и всё его тело едва не разваливалось. Город стремительно менялся, уличные пейзажи по пути стали незнакомыми. Цзян Кэчжоу, следуя памяти, добрался до домов-колодцев. Здесь, впрочем, почти ничего не изменилось: место и так было обшарпано до предела, хуже уже некуда. Тот ребёнок, ушедший когда-то, не оглядываясь, теперь вырос. Возможно, из всех, кто вышел из этих трущоб, у него был самый высокий уровень образования, и его манера держаться совершенно не вписывалась в окружающую обстановку, делая его похожим на чужака, случайно забредшего на запретную территорию. Возвращаясь в знакомые места, Цзян Кэчжоу не испытывал ностальгической грусти. До того, чтобы выбиться в люди, ему было ещё далеко, да и в этом месте не было ничего, что стоило бы вспоминать с теплотой. Поэтому он лишь ненадолго остановился у входа в переулок, определил, в каком из старых зданий жил раньше, и направился прямо туда. Годы не пощадили лестницу, она была невероятно грязной. Из чужих квартир доносились звуки телевизоров и стиральных машин, сливавшиеся в нестройный хор, сопровождаемый ударными инструментами в виде стука кастрюль, сковородок и разделочных досок. Цзян Кэчжоу поднялся на четвёртый этаж. На двери квартиры с восточной стороны висели потрёпанные новогодние парные надписи непонятно какого года. Снаружи перед старой деревянной дверью стояла железная решётчатая дверь, прикосновение к которой оставило на руке слой пыли. Ван И говорил, что его отец никуда не переезжал и всё это время жил здесь. Цзян Кэчжоу не сомневался в этом, поэтому сразу постучал. Он стучал долго, но никто не откликнулся. Цзян Кэчжоу подумал, что отец вышел, и уже собирался спускаться, как вдруг дверь распахнулась изнутри. На пороге стоял высокий незнакомый мужчина, с подозрением спросивший: — Ты кого ищешь? Цзян Кэчжоу знал, что его отец любил играть в карты и пьянствовать. Решив, что это один из его «приятелей», он спросил: — Цзян Хунвэй дома? Мужчина прищурился, оглядел его с ног до головы и с недоверием спросил: — Ты сын Цзян Хунвэя? Цзян Кэчжоу не хотел лишних разговоров и кивнул. Мужчина отступил в сторону, освобождая узкий проход: — Заходи. Планировка в старом доме была странной: прихожая располагалась под прямым углом к узкому коридору, а не вела прямо в гостиную. Поэтому с порога первым делом можно было увидеть только дверь на кухню и стену. И только оказавшись внутри, Цзян Кэчжоу понял: что-то не так. Он молниеносно развернулся, чтобы выскочить наружу, но было уже поздно. Шедший за ним мужчина пнул его под колено. Цзян Кэчжоу пошатнулся, не удержал равновесия и как следует поклонился цементному полу гостиной. Мужчина позади навалился на него, вывернул руки за спину и крепко прижал к полу. В гостиной сидело несколько мужчин, явно не похожих на добропорядочных людей, со злобными, свирепыми лицами. В комнате стоял смрад, и, кроме нескольких пластиковых стульев, она была почти пустой, как квартира без отделки. Цзян Хунвэй с синяками и ссадинами на лице был привязан к трубе отопления. Его правая рука была чем-то разбита в кровавое месиво. Увидев Цзян Кэчжоу, он хрипло закричал: — Брат Сун… Брат Сун! У меня правда нет денег! Дайте мне ещё несколько дней, я точно раздобуду деньги! Я продам квартиру! Мужчине, которого он называл братом Суном, было лет сорок: маленькие глазки, толстые губы, бритая голова. Услышав это, он усмехнулся: — Этот свинарник? Цзян, ты что, забыл, сколько должен мне, а? Стоявший рядом с Цзян Хунвэем мужчина тут же пнул его в спину. Цзян Хунвэй завопил на весь дом, умоляя о пощаде. — Пацан, — брат Сун подошёл к Цзян Кэчжоу и ткнул его ногой, — если хочешь кого-то винить, вини свою дурную судьбу. Не повезло тебе, что родился не в той семье и достался такой пропащий папаша. Цзян Хунвэй брал у меня деньги в долг на азартные игры, задолжал около шестисот тысяч. — Он наклонился, глядя в глаза Цзян Кэчжоу: — По правилам я искалечил ему правую руку. Только этот старик ни на что не годится. Пацан, долги отца платит сын. Тебе придётся за него расплатиться. Цзян Кэчжоу ещё со старшей школы одной ногой ступил во взрослую жизнь. Он был наслышан о подобных вещах и сразу понял, к чему клонит брат Сун. Внутри у него всё оборвалось, но на лице он ещё старался сохранять спокойствие: — Брат Сун… Позволю себе так вас называть. Ситуацию в семье вы и сами видите. Не говоря уж о том, что у нас с ним давно нет никаких отношений. Да даже если бы и были, собрать такую сумму быстро не получится. Не могли бы вы дать нам ещё несколько дней, чтобы мы подумали, как быть? Брат Сун присел перед ним на корточки, ткнул в его сторону кончиком сигареты и с фальшивой улыбкой тихо спросил: — Пацан, ты меня за дурака держишь? У Цзян Кэчжоу тут же выступил холодный пот, мозг почти перестал работать: — Тогда что вы хотите? — Я хорошо знаю, на что похожа ваша семья, — брат Сун похлопал его по щеке. — Вот поэтому тебя и вернули. Нет денег — можно и человеком расплатиться. Брат Сун с силой повернул голову Цзян Кэчжоу в сторону, поднялся и закурил, обращаясь к тому, кто прижимал его к полу: — Свяжи покрепче, завяжи глаза, сделай укол. Не успел Цзян Кэчжоу до конца понять смысл его слов, как в задней части шеи вспыхнула резкая боль. Игла проткнула тонкую кожу — и в тело впрыснули половину шприца неизвестной жидкости. Через несколько минут неудержимая сонливость накатила, как прилив. Цзян Кэчжоу ослаб в пояснице и ногах, и лишь тогда осознал, что ему вкололи что-то вроде анестетика. Он отчаянно распахнул глаза, но не смог противостоять мощному действию препарата и рухнул на холодный цементный пол. Брат Сун глубоко затянулся и раздавил окурок о пол: — Пошли. Берём его с собой, к боссу Суню.