Период после расставания

С определённого ракурса красота Е Чжэна казалась резкой, почти злой. Ему не требовалась лишняя мимика: лёгкий изгиб брови, едва заметная усмешка без капли тепла — и все присутствующие уже кожей чувствовали насмешку и брезгливое презрение, сочившиеся из каждой его поры. У окружающих были такие лица, будто они только что целиком проглотили косатку[1]. Цзян Кэчжоу остолбенел, смутно чувствуя, что в этой веско прозвучавшей фразе господина Е что-то было решительно не так. И ладно ещё загадочное самолюбование и явная ревность, сквозившие в его словах, — но пол-то у них разный! Здоровенный мужик под метр девяносто сравнивает себя с какой-то девчонкой — ну не ребячество ли?! Хань Сюйян, уставившись на него налитыми кровью глазами, с вызовом бросил: — Ты за него заступаешься? Не дожидаясь, пока Е Чжэн ответит, Хань Сюйян с горечью и лютой ненавистью наставил палец на Цзян Кэчжоу — кончик едва не ткнулся тому в глаз — и разразился бранью: — И девчонку обманываешь, и мужиков сладкими речами охмуряешь! Цзян Кэчжоу, ты лиса-оборотень, а строишь из себя невинный белый лотос! На двух стульях усидеть решил, бесстыжий, — да у тебя ни стыда ни... А! Его голос резко оборвался. В следующий миг Е Чжэн ударил его ногой в грудь; Хань Сюйян коротко вскрикнул, словно его вдруг схватили за горло, и полетел, почти стелясь по земле, пока с глухим стуком не впечатался в ступени. Хань Сюйян был холёным и изнеженным — где ему раньше было сталкиваться с такой грубостью? От боли он свернулся клубком на цементном полу и долго не мог прийти в себя. Е Чжэн равнодушно опустил глаза и, не меняясь в лице, поднял руку и притянул Цзян Кэчжоу к себе. — Нечего тыкать пальцами и размахивать руками, — процедил он, — иначе заявлю на тебя за сексуальные домогательства. Выражение его лица было холодным; давняя привычка смотреть на всех сверху вниз, смешанная с небрежной расслабленностью избалованного повесы, складывалась в такую отталкивающую ауру, что ему даже не требовалось злиться, чтобы одним своим видом заставлять людей держаться от него подальше. Он и вправду ни во что не ставил этих людей. Манера держаться, воспитанная годами роскоши и безбедной жизни, взгляд, отточенный уже во взрослые годы среди сотен и тысяч лиц, масок и обличий, да ещё семья Е из Сихуа, где десятилетиями едва ли не каждый день разыгрывали собственную «Легенду о Чжэнь Хуань»[2], — каких только демонов и чудовищ Е Чжэн не навидался. Для него пнуть Хань Сюйяна было всё равно что отшвырнуть ногой надоедливую шелудивую дворнягу. А все эти мелкие ужимки и жеманство Хань Сюйяна, с которыми приличным людям и показаться-то стыдно, могли разве что обмануть какого-нибудь деревенщину вроде Ли Люфэна; в глазах Е Чжэна они не стоили и выеденного яйца. Хань Сюйян, у которого от ярости едва не лопались глаза, заорал во всю глотку: — Вы... вы ещё и драться смеете! Где охрана?! Я вызову полицию! От того, что Е Чжэн сразу пустил в ход силу, Цзян Кэчжоу поначалу испугался, но, увидев, что Хань Сюйян ещё способен изрыгать проклятия, понял: тот бил с оглядкой и знал меру, так что до настоящей беды дело не дойдёт. Только тогда у него отлегло от сердца. Эта неожиданная встряска, наоборот, немного остудила его злость. Он прочистил горло и чуть повысил голос: — Хватит вопить, имей хоть каплю стыда. Боишься, что никто не увидит этот твой спектакль с петлёй на шее? Хань Сюйян: — … Цзян Кэчжоу продолжал: — Раз ты предъявил мне столько обвинений, надо полагать, доказательства у тебя есть. Насколько я помню, в письме, которое отдел кадров прислал сегодня днём, было сказано только, кто остаётся, а кто уходит, без объяснения причин. Полные результаты вашей стажёрской оценки в электронном виде я отправлял только руководителю и HR-директору — даже сотрудники нашего отдела их не видели. А ты утверждаешь, что я возглавил травлю и специально добился, чтобы тебя не оставили в компании. С чего ты это взял? Вернее, где ты это увидел? Хань Сюйян разом осёкся. Разумеется, свалить такое на руководителя и директора он не смел — ссориться с кем-то из них вышло бы себе дороже. Однако сказать правду он тоже никак не мог: он увидел ту таблицу в ящике стола Цзян Кэчжоу. Чего уж говорить, одного только «самовольного копания в рабочем столе начальника отдела» хватило бы, чтобы на него навесили целый ворох ярлыков, от которых потом не отмоешься. — Ну что, снова молчишь? А я ведь ещё не спросил тебя, куда делись два документа из ящика моего рабочего стола, — Цзян Кэчжоу смотрел на него с едва заметной усмешкой. Голос звучал почти небрежно, но каждое слово будто тяжёлым молотом било Хань Сюйяна по сердцу: — В таком юном возрасте воровать и лгать — привычки не из лучших. Хань Сюйян процедил сквозь зубы: — Не знаю я ни о каких документах, нечего на меня напраслину возводить! Цзян Кэчжоу: — Думаешь, у меня нет доказательств? Помнишь, за лотком для бумаг стояла фигурка кота, приносящего удачу? Это камера, она автоматически включается каждый вечер после семи, когда все расходятся. У меня на компьютере записи за последнюю неделю. Хочешь взглянуть? Лицо Хань Сюйяна мгновенно побелело, сердце заколотилось, словно барабан; он отчаянно перебирал в памяти всё, что находилось на столе Цзян Кэчжоу тем вечером, и вдруг, вытаращив глаза, выкрикнул: — Н-нет... Не может быть! Ты лжёшь! Нет у тебя на столе никакого лотка для бумаг и уж тем более никакой фигурки кота! В толпе наконец кто-то не выдержал и фыркнул от смеха. Хань Сюйян растерянно повернул голову на звук. Юрист их компании, едва сдерживая усмешку, заметил: — Если ты не рылся у него в столе, откуда тебе знать, что там нет ни лотка для бумаг, ни фигурки? Он тебя просто на понт взял. Хань Сюйян сразу замолчал. Цзян Кэчжоу с вежливой учтивостью склонил голову: — Думаю, дальше можно не продолжать. Мой рабочий день окончен. Господин Хань, желаю вам успехов на следующем месте работы. Е Чжэн и Цзян Кэчжоу вернулись в машину и, лишь захлопнув дверь, наконец смогли с облегчением перевести дух. Е Чжэн включил кондиционер. Цзян Кэчжоу, вспомнив о главном, спросил: — Как ты здесь оказался? Е Чжэн не ответил на вопрос и вместо этого поинтересовался: — Кто такая Сюй Лань? Да когда это уже закончится? Цзян Кэчжоу взглянул на него с лёгкой досадой. — Что ты себе придумал? Обычная стажёрка. Не слушай бред, который плетёт Хань Сюйян. Е Чжэн, точь-в-точь как большой недовольный кот, холодно и высокомерно хмыкнул: — Муха не садится на яйцо без трещины. Либо ты сам сделал что-то, что дало повод для кривотолков, либо эта Сюй Лань имеет на тебя неподобающие виды. — Поклёп! — немедленно отозвался Цзян Кэчжоу. — Прошу почтенную императрицу рассудить по справедливости[3]: у нас в отделе всего два стажёра. Один — вот этот самый негодяй, вторая — Сюй Лань. Хань Сюйяну, чтобы очернить меня, только и оставалось приплести её тоже. Да это такая несправедливость, что снег в июне пойти должен! Е Чжэн холодно поджал губы и молчал. Он неотрывно смотрел на рулевое колесо, словно собирался взглядом вырастить на нём цветок, — он даже забыл придраться к тому, что Цзян Кэчжоу обозвал его почтенной императрицей. Видно было: он и вправду разозлился не на шутку. Цзян Кэчжоу сам себе вредил тем, что чересчур многое понимал и слишком хорошо умел читать обстановку. Не будь он столь проницательным и не ублажай всякий раз капризы Е Чжэна с неизменной уступчивостью, он не избаловал бы Е Чжэна до таких дурных привычек. — Спасибо, что только что помог мне, иначе так просто было бы не разобраться. Что касается всего остального… — Цзян Кэчжоу придвинулся к нему ближе и тихо вздохнул. — Да откуда у меня силы и настроение кого-то ещё охмурять… господин Е. Е Чжэн повернул голову и всё с тем же ледяным высокомерием посмотрел на него сверху вниз: — И как же ты думаешь меня отблагодарить? — А? Е Чжэн фыркнул: — Думаешь, парой слов отделаться получится? Думаешь, за мою услугу так легко расплатиться? Цзян Кэчжоу мгновенно понял, на что он намекает; после краткого потрясения он успокоился, но на душе всколыхнулась волна самоиронии, к которой примешалась какая-то непонятная терпкая боль. Наверное, оттого, что прошло так много времени, а сегодняшний день выдался чересчур сумбурным, он едва не позабыл о своих «обязанностях». Цзян Кэчжоу прекрасно понимал: по сути, он ничем не отличался от Хань Сюйяна. Сегодня с ними обошлись по-разному не потому, что его оклеветали, и даже не потому, что правда была на его стороне, а лишь потому, что в глазах Е Чжэна он всё ещё оставался ценной вещицей, которую тот соизволил взять под защиту. Поменяйся они местами, окажись напротив кто-то, кто Е Чжэну больше по сердцу, его самого, скорее всего, точно так же отшвырнули бы прочь одним пинком. Ведь рядом с Е Чжэном единственное, чем он мог быть «ценен», — это тело. Только оно и ничего больше. Блеск в глазах Цзян Кэчжоу медленно угас, губы снова сомкнулись в ровную бесцветную линию. Он распрямил спину, достал телефон и глянул на время: — Куда поедем? В отель или домой… в квартиру? На лице Е Чжэна проступила лёгкая улыбка: — Домой. Цзян Кэчжоу: — Тогда по дороге притормози у супермаркета. Мне надо кое-что купить. Е Чжэн: — Сходить с тобой? Цзян Кэчжоу: — Не нужно, я сам, быстро обернусь. Е Чжэн охотно сказал: — Купи побольше. Цзян Кэчжоу нахмурился, отвернулся к правому окну и, прилагая колоссальные усилия, всё-таки разгладил нахмуренный лоб: — Ладно… Не успел он договорить, как Е Чжэн внезапно подался вперёд и навис над ним, полностью накрыв его своей тенью. В тесном пространстве машины из-за этой внезапной близости будто резко стало жарче, и воздух разом сделался обжигающим. — И чего это ты так хмуришься? — Е Чжэн надавил кончиками пальцев ему между бровей. — Тебе всего-то нужно угостить меня ужином, а не кровь из себя выпускать. Стоит ли так страдать? После разговора с Е Цзюнем Е Чжэн начал замечать мелочи, которые прежде оставались вне его внимания. Он уловил каждую перемену в выражении лица Цзян Кэчжоу и сразу понял, что тот истолковал всё совершенно неверно, но ради забавы не стал ничего прояснять, а нарочно подхватывал его слова, реплика за репликой загоняя его в тупик. Ему хотелось прижать этого человека к стенке и смотреть, как тот, стиснув зубы, терпит и, не в силах сопротивляться, покоряется — точь-в-точь как всякий раз, когда он ловил его взгляд в поту, под тусклым светом лампы. Извращенцем был он — и тем, кто всё равно не мог его отпустить, тоже был он. Цзян Кэчжоу окончательно завис, не понимая, почему жанр вдруг так резко сменился: — Ты…что имеешь в виду? Е Чжэн нарочно легонько подышал ему в ухо, заставляя Цзян Кэчжоу то и дело уворачиваться, и при этом спросил: — Я тебе здорово помог. Попросить за это угостить меня ужином — разве это много? Цзян Кэчжоу было недосуг вникать, с какой стати внезапное вмешательство Е Чжэна успело превратиться в «большую услугу», он ухватился только за одно слово: — Ужином? — А что же ещё? — Е Чжэн не сдержался и рассмеялся, одной рукой опираясь на спинку сиденья, а другой обхватив его лицо. — А ты думал, что я собираюсь сделать? Стоило Цзян Кэчжоу вспомнить их недавний разговор, как он понял, куда его занесло, и ему стало ужасно неловко. Но этот бестактный мерзавец Е Чжэн, словно не замечая его состояния, и не думал отступать: — Не прячься. Чем у тебя голова забита — сплошные восемнадцать плюс, что ли? Господин Цзян, ну что же вы такой нецеломудренный? Цзян Кэчжоу, разозлённый и пристыженный одновременно, вскинул на него сердитый взгляд, но в нём не было и тени грозности, так что ему оставалось только оттолкнуть Е Чжэна руками: — Нашёл себе дешёвую забаву и теперь никак не остановишься… Давай уже, отодвинься! Сейчас штраф за парковку выпишут. В последние дни у Е Чжэна накопилось слишком много тяжести на душе, а тут наконец сам собой подвернулся повод посмеяться — и многодневную мрачность как рукой сняло. Он развлекался до тех пор, пока Цзян Кэчжоу не зарделся до корней волос, и лишь тогда смилостивился. Е Чжэн повернул ключ в замке зажигания, завёл мотор, краем глаза скользнул по Цзян Кэчжоу и вдруг снова без малейшего предупреждения подался к нему всем корпусом. Цзян Кэчжоу после недавнего подвоха рефлекторно отпрянул, но позади была лишь спинка кресла — отступать было некуда. Е Чжэн снова не выдержал и прыснул, увидев его реакцию; он и сам понимал, что сегодня смеётся буквально надо всем подряд. Изо всех сил стараясь сохранить серьёзное выражение лица, он произнёс: — Ремень безопасности. Цзян Кэчжоу только тут сообразил, в чём дело; не находись они в машине, он бы, наверное, со стыда провалился сквозь землю. Е Чжэн пристегнул его, но не успел Цзян Кэчжоу с облегчением выдохнуть, как Е Чжэн, пользуясь положением, склонил голову и совершенно естественно и плавно поцеловал его в губы. Цзян Кэчжоу: — … — Удовлетворяю твои фантазии, — с видом воплощённого праведника проговорил Е Чжэн, нажимая на газ и поворачивая руль; взгляд его был устремлён прямо перед собой. — Чтобы ты всю дорогу об этом не думал. [1] 生吞了整只虎鲸 (shēng tūn le zhěng zhī hǔjīng) — буквально: «живьём проглотили целую косатку»; авторская игра слов с выражением 大吃一惊 (dà chī yì jīng) — «сильно изумиться, быть потрясённым». Здесь 惊 (jīng, «изумление/испуг») заменено на созвучное 鲸 (jīng, «кит»), а образ усилен словом 虎鲸 (hǔjīng) — «косатка», буквально «тигровый кит». [2] 甄嬛传 (Zhēn Huán zhuàn) — «Легенда о Чжэнь Хуань», китайский исторический сериал о гаремных интригах при дворе императора: борьбе наложниц за власть, благосклонность правителя и положение в императорском дворце. В современном китайском языке название часто используется как культурная отсылка к сложным интригам, закулисной борьбе, взаимным козням и «дворцовым» разборкам в семье, коллективе или организации. [3] Выражение 老佛爷 (lǎo fóyé) — «Старая Будда», почтительный титул, которым в позднецинском Китае называли вдовствующую императрицу Цыси, — уже встречалось нам в десятой главе.