Период после расставания

Под нажимом Е Чжэна, беззастенчиво требовавшего платы за оказанную услугу, Цзян Кэчжоу в тот вечер приготовил четыре блюда и суп. Стоило Е Чжэну лишь чуть внимательнее присмотреться, и он понял: все блюда были приготовлены именно так, как он любил. Только теперь, с запозданием, он распробовал в этой домашней стряпне давно забытый и всё же знакомый привкус — привкус того, что «кто-то держит тебя в сердце». За несколько коротких мгновений в его душе, долгие годы продуваемой сквозняками, кто-то будто бы незаметно затворил окно, разом оставив снаружи и ледяной ветер с дождём, и пёструю мишуру внешнего мира; внутри осталось лишь тёплое, умиротворённое и растерянное чувство. Кулинарное мастерство Цзян Кэчжоу нельзя было назвать выдающимся: всё, что он готовил, было самой обычной домашней едой, и единственное преимущество заключалось в том, что рука у него уже была набита. Дети бедняков рано взрослеют и берут домашние обязанности на себя, так что готовка никогда не была для него чем-то трудным. Просто в школьные годы он ел в столовой, так что применять эти навыки было негде. По-настоящему он снова взялся за это уже после выпуска, когда съехал и стал жить отдельно: у Е Чжэна тогда порой бывало слишком много деловых встреч с выпивкой, после которых бунтовал желудок, а в еде он при этом оставался чудовищно привередливым — этого не ест, того не ест. Тогда Цзян Кэчжоу, будучи не в силах безучастно смотреть, как тот умирает голодной смертью, был вынужден мало-помалу вспомнить это ремесло. Так он, вдобавок к амплуа постельного партнёра, обзавёлся ещё одной ролью — кухарки. Ужин Е Чжэн ел с тихой отрадой и теплом в груди, но Цзян Кэчжоу не заметил его лёгкой рассеянности. Когда всё было съедено, Е Чжэн сложил пустые тарелки и миски стопкой и уже собирался отнести их на кухню, но Цзян Кэчжоу перехватил его на полпути: — Давай я. Е Чжэн разжал руки с весьма заметной неохотой, поглядывая на эти несколько мисок с таким сожалением, что посторонний, пожалуй, решил бы, будто он питает к мытью посуды поистине глубокую и беззаветную любовь. Не то чтобы он не умел — просто семейные обстоятельства сложились так, что в обычной жизни ему незачем было делать это самому. Вокруг всегда находились люди, которые безупречно заботились обо всём: одежде, еде, доме и прочих повседневных делах. Всё изменилось лишь после того, как Цзян Кэчжоу поселился в этом доме. Как-то раз за ужином работал телевизор. Они двое сидели друг напротив друга под лампой, и вдруг из какого-то сериала донеслось: «Кто готовит — тот не моет посуду, кто моет посуду — тот не готовит. Ты на себя погляди, целыми днями только и знаешь, что жрать да лениться, слоняться без дела…» Цзян Кэчжоу почему-то нашёл в этом что-то до смешного меткое и невольно прыснул со смеху. Е Чжэн беспомощно посмотрел на него, немного поборолся с собой и наконец сказал: — Ладно, я понял. С тех пор мытьё посуды в доме целиком и полностью легло на плечи генерального директора Е. Е Чжэн ещё никогда не сталкивался с тем, чтобы отношения содержания вдруг начинали походить на обычный семейный быт. Он серьёзно поразмыслил над этим и пришёл к выводу, что всему виной была слишком тёплая атмосфера того вечера, когда преграда между ними стала почти прозрачной. Он готов был лично взяться за мытьё посуды лишь ради того, чтобы улыбка на лице этого человека, появлявшаяся так редко, задержалась ещё хоть ненадолго. В древности чжоуский Ю-ван зажигал сигнальные огни, разыгрывая князей, ради улыбки красавицы[1]: он ценил улыбку дороже тысячи золотых. Так что, если он нынче снизойдёт до того, чтобы помыть пару мисок, — разве это будет чем-то из ряда вон выходящим? Но теперь Цзян Кэчжоу, опустив глаза и приняв смиренный вид, забрал у него из рук посуду, и этот вежливый жест разом вытолкнул его за пределы их общего пространства. Та хрупкая теплота, которую они двое несколько лет с таким трудом выстраивали, всего за один вечер снова откатилась к исходной точке — к ледяному холоду. Дом был тёплым, свет ламп тоже был тёплым, — но если человеческое сердце однажды остыло, что нужно сделать, чтобы оно согрелось вновь, как прежде? У Цзян Кэчжоу на журнальном столике внезапно зазвонил мобильный телефон. Он, находясь на кухне, услышал звонок и уже собирался смыть пену с рук, как увидел входящего в кухню Е Чжэна с телефоном в руке. На экране высвечивался входящий от Су Да. Е Чжэн спросил: — Ответишь? Цзян Кэчжоу оторопел и рефлекторно кивнул. Е Чжэн тут же принял вызов и поднёс телефон к его уху. Кухня была просторной, но когда двое одновременно оказались здесь, пространство вдруг странным образом стало тесным. Особенно оттого, что Е Чжэн стоял прямо за его спиной, одной рукой опираясь на столешницу, а другой держа для него телефон, — высокой и крупной фигурой он словно заключал его в кольцо рук. От этого осознания у Цзян Кэчжоу внутри что-то подпрыгнуло, и безо всякой причины накатила лёгкая паника. Как раз в этот миг в динамике грянул громоподобный голос Су Да: — Эй, Капитан, чем это ты в последнее время занят? Цзян Кэчжоу неловко качнул миску с водой, и всё, что в ней было, разом выплеснулось на руку Е Чжэну. Е Чжэн: — … Е Чжэн поднял мокрую левую руку, перехватил застывшее в воздухе запястье Цзян Кэчжоу и подтолкнул его обратно под струю воды, одними губами беззвучно скомандовав: «Сосредоточься». — А, да, я тут. А что такое? — отозвался Цзян Кэчжоу. Су Да, услышав на его стороне шум льющейся воды, удивлённо спросил: — Что это у тебя там за звуки? — Посуду мою. Ты по какому делу? — Цзян Кэчжоу ополоснул две миски и принялся за тарелки. Е Чжэн тем временем, словно прилипчивая крупная собака, держался у самой его спины, то почти касаясь, то чуть отстраняясь, и без единого слова слушал вместе с ним разговор с Су Да. — Да ведь скоро конец года. На днях несколько старых однокашников вышли на связь — хотят до Нового года устроить встречу выпускников. В прошлые годы те, кто был в городе S, иногда собирались, но полного состава всё равно не получалось. А в этом году многие из тех, кто уехал за границу, возвращаются, так что собираются устроить большой сбор. Ну что, придёшь? Цзян Кэчжоу: — М-м, слишком холодно, лень шевелиться. Су Да: — Ой-ой, гляньте-ка на этого лентяя! Тебя, поди, уже один вдох-выдох до полусмерти изматывает? Цзян Кэчжоу: — Езжайте сами, повеселитесь. Я с ними, честно говоря, и раньше-то не особенно общался. Су Да: — Не общался — не беда, у тебя же есть я, драгоценный ты мой~ Е Чжэн: «!!!» Этот сукин сын что, принимает его за покойника?! В душе втихомолку негодуя, генеральный директор Е обхватил Цзян Кэчжоу за талию и с тяжестью уронил подбородок в ямочку его плеча. Цзян Кэчжоу, уже вымотанный донельзя, обернулся и беззвучно, одними губами проговорил: «Не хулигань». И вслух сказал Су Да: — Кончай болтать ерунду. — Да ладно тебе, случай-то редкий, приезжай развейся, — принялся горячо уламывать Су Да. — Это же всё революционная дружба: вместе на парах домашки списывали! Я слышал, братан Сян и сяо Цао вернулись. Если ты не придёшь, я им потом скажу, чтобы они явились с паланкином на восьмерых носильщиков и лично тебя пригласили. Цзян Кэчжоу замешкался на мгновение; ему было неловко отказывать другу, и оставалось лишь пойти на компромисс: — Ну ладно. Пришли время и адрес. Спасибо, что занимаешься этим. Су Да засмеялся: — Да брось, чего это ты со мной так вежливо? Решено, жди от меня новостей. Цзян Кэчжоу убрал вымытые тарелки и миски в посудный шкаф и вытер потёки воды с рабочей поверхности. Е Чжэн заметил, что после звонка уголки его глаз и бровей словно опустились, а взгляд сделался рассеянным и задумчивым — будто он то ли погрузился в мысли, то ли предавался воспоминаниям. На кухне горел встроенный в потолок светильник тёплого жёлтого оттенка; в его свете профиль Цзян Кэчжоу казался бледным и чистым, но в нём уже проступала преждевременная усталость — как у человека, глубоко увязшего в мирской пыли: будто всё он уже постиг, но так и не сумел освободиться и теперь лишь безвольно отдавался течению, не в силах вырваться. Е Чжэну не хотелось мешать Цзян Кэчжоу, когда тот о чём-то думал. Он вышел из кухни, ступая за ним след в след. Дождавшись, пока Цзян Кэчжоу почти всё прибрал, он сказал: — День был тяжёлый, пораньше ложись отдыхать. Слова Е Чжэна вернули Цзян Кэчжоу к действительности, и только теперь он понял, что уже давно оставил его без внимания. Прежде такое случалось крайне редко: стоило Е Чжэну пожелать, и его присутствие становилось почти агрессивно ощутимым. К тому же Цзян Кэчжоу помнил, как тот не выносил, когда рядом с ним кто-то отвлекался. А сегодня Е Чжэн до сих пор терпел его рассеянность — и, надо признать, это далось ему нелегко. — А, хорошо, — согласился он. — Тогда ты…? Е Чжэн чинно сидел на диване и поторопил его: — Иди в душ. Подожду, пока ты ляжешь, и тогда уйду. Цзян Кэчжоу инстинктивно хотел было отказаться, но Е Чжэн пригвоздил его острым взглядом, и у него язык словно прилип к нёбу; оставалось лишь с виноватым видом развернуться и уйти в ванную. Сегодня он и правда очень устал, а Е Чжэн, который вместе с ним прошёл через всю эту суматоху, должно быть, чувствовал себя не лучше. Цзян Кэчжоу быстро принял душ, юркнул в кровать и всей душой желал лишь одного — чтобы Е Чжэн поскорее ушёл. В таком месте, как спальня, он его всё-таки немного побаивался: как-никак здесь было больше всего воспоминаний, и некоторые из них приятными не назовёшь. Матрас прогнулся под тяжестью. Е Чжэн погасил ночник и в кромешной темноте вглядывался в лицо Цзян Кэчжоу; даже ничего не различая, он всё равно чувствовал, как тот намеренно отодвигается назад. Терпел-терпел и наконец не выдержал: — Настолько меня боишься? Цзян Кэчжоу мгновенно застыл. — Ладно, — стоило словам сорваться с языка, как Е Чжэн тут же пожалел о сказанном. — Спи. Цзян Кэчжоу вдруг произнёс: — Спасибо. Е Чжэн без особых эмоций заметил: — Ужин я уже съел. Не обязательно благодарить меня дважды. Цзян Кэчжоу, кажется, коротко усмехнулся. Пауза затянулась так надолго, что Е Чжэн уже решил, будто на этом разговор и оборвётся, но тут Цзян Кэчжоу, явно с огромным трудом подбирая слова, наконец выговорил: — Не только за то, что ты мне помог. Понимаешь, я, наверное, очень давно… не чувствовал, чтобы кто-то прикрывал меня собой… Он и в самом деле не умел говорить о чувствах прямо, поэтому фраза вышла смутной и невнятной. Для человека, который так давно никому не показывал своего истинного сердца, вытащить из горстки пепла искру, ещё хранившую остаток тепла, было всё равно что обнажить перед безжалостным светом дня самое сокровенное. Е Чжэн не знал, какой внутренней борьбой дались ему эти слова, но он впервые в жизни услышал от Цзян Кэчжоу нечто похожее на робкую, почти нежную слабость. Словно кошка, всегда державшая людей за тысячу ли, не дававшаяся ни погладить, ни обнять, наконец сама опустила голову и позволила почесать себя за ушком, приоткрыв для него щёлочку в своё личное пространство. Холодный ветер этой ночи, весь этот нелепый фарс, подозрения и бесконечное беспокойство — всё вдруг обрело смысл. Е Чжэн легонько похлопал его поверх одеяла, затем склонился и приблизился к самому уху. Дыхание щекотало кожу за ухом и на шее; тёплое, обжигающее, оно напоминало интимный шёпот влюблённых. Голос стал совсем тихим: — Не за что, дорогой. Цзян Кэчжоу ещё не успел вновь нацепить только что сброшенную броню, как этот человек вторгся в брешь. Половина его тела мгновенно онемела, в голове взвыла сирена тревоги, и он уже хотел отпрянуть, как на лоб ему опустился исключительно сдержанный и нежный поцелуй. — Не отстраняйся, — прозвучал голос Е Чжэна, в котором таилась улыбка. — Только один раз, больше тревожить тебя не буду. Завтра я уезжаю в командировку. Сяо Лю пару дней будет возить тебя на работу и обратно. Так спокойнее — по крайней мере, никто не будет подстерегать тебя по дороге. Он неторопливо и аккуратно подтянул одеяло до самых плеч Цзян Кэчжоу. — А что до встречи выпускников… хочешь — съезди развеяться, не хочешь — не езди. Я тебя не заставляю, и никто не вправе заставлять. Незачем соглашаться только из вежливости. Ладно, спи. Я побуду с тобой. Бессонница была у Цзян Кэчжоу давней проблемой; в тяжёлые периоды ему мешало уснуть даже тиканье настенных часов. После того как он сошёлся с Е Чжэном, всё, как ни странно, заметно улучшилось. Чаще всего они доходили до полного изнеможения, и тогда он просто закрывал глаза и проваливался в сон; а если они ложились под одеяло просто спать и он слишком часто ворочался, Е Чжэн притягивал его к себе и раз за разом гладил по спине — точь-в-точь как капризничающего ребёнка, которого убаюкивают перед сном. Возможно, когда рядом кто-то есть и подсознание знает, что ты в безопасности, задремать получается очень быстро. Кто знает, может, Е Чжэн и правда был ходячим снотворным: ещё несколько минут назад Цзян Кэчжоу ощущал столь бурные душевные колебания, что боялся ночью не заснуть, а теперь веки уже так отяжелели, что он не мог разлепить глаз. Е Чжэн неподвижно сидел в темноте, пока не убедился, что тот крепко спит. Лишь тогда он осторожно вышел из спальни, закрыл за собой дверь и запер её. По пути домой он прямо из машины позвонил водителю, чтобы распорядиться насчёт расписания, и смутная забота, всё это время терзавшая его, наконец обрела ясные очертания среди пустынной долгой ночи и мириадов городских огней. Из автомобильной магнитолы плавно лилась знакомая мелодия — «Как правильно любить — жаль, что в книгах об этом не написано. Наконец-то я нащупал ответ, но годы уже не вернутся. Не вернутся. Если весна упущена, зацветут ли цветы вновь? Есть тысяча видов любви; некоторые нужно орошать слезами. Увядшая нежность в конце концов всё же прорастёт снова. А любовь, в которой ошибаются, — то, через что неизбежно приходится пройти»[2]. [1] Имеется в виду история о чжоуском Ю-ване и его наложнице Бао Сы. По преданию, чтобы рассмешить её, правитель велел зажечь сигнальные огни на сторожевых башнях, созывавшие удельных князей на помощь при вражеском нападении. Князья поспешили ко двору, но тревога оказалась ложной; увидев их растерянность, Бао Сы наконец улыбнулась. Позднее, когда опасность стала настоящей, на сигнал уже не откликнулись и подмога не пришла. [2] Песня 《葡萄成熟时》 («Когда созреет виноград») — 陈奕迅 (Eason Chan), альбом U-87, 2005 год.