Период после расставания

Если бы сегодня Е Фэн задел кого-то другого, Фан Минхуэй, ради дружбы двух семей, конечно, смог бы за него всё уладить. Но вот ведь незадача: Е Фэн, выходя из дома, не заглянул в календарь благоприятных дней — и среди тех, кого он задел, как назло оказался именно Цзян Кэчжоу. И если об этом узнает Е Чжэн, спокойной жизни Е Фэну тоже больше не видать. При всей своей наглости и разнузданности Е Фэн всё же не настолько осмелел, чтобы своевольничать перед двумя старшими братьями. В тот год, когда его мать, Сун Цзе, привела пятилетнего Е Фэна в дом, Е Цзюнь вот-вот должен был жениться, а Е Чжэн — поступать в университет. Перед лицом этого свалившегося с неба младшего брата Е Цзюню и Е Чжэну стоило лишь проявить чуть больше жестокости — и сегодня Е Фэн уже не смог бы стоять здесь и бросать им вызов. Мирный и покладистый нрав, которым Е Цзюнь отличался теперь, появился у него лишь после женитьбы на Сунь Циннин: до свадьбы он действовал властно и холодно — будто живое воплощение собственного имени[1]. Е Чжэн с детства казался сдержанным и уравновешенным, но на деле был человеком с глубокой, затаённой натурой. К тому же его мать рано умерла, так что он представлял собою одно большое ходячее воплощение принципа «даже родню не признаю»[2]. Ни тот, ни другой отнюдь не были добренькими. Захотели бы они тогда разобраться с мелким щенком, который ещё и говорить-то толком не умел, — это было бы проще простого. В тот год, когда братья разговаривали о делах в кабинете, Е Фэн на самом деле прятался в книжном шкафу и дремал. Замирая от страха, он слушал, как его собственное имя срывается с губ двух старших братьев — легко и безразлично, будто они говорили не о человеке, а о какой-то внезапно появившейся в доме лишней вещи и решали, куда её пристроить. Его маленькая жизнь успела пройтись по самому краю пропасти, выстроенной словами этих двоих. Сначала Е Цзюнь хотел отправить его за границу, а потом устроить какой-нибудь несчастный случай и на этом всё закончить. К счастью, Е Чжэн всё же пощадил его: отговорил Е Цзюня, сказав, что свадьба на носу, связываться с таким делом — дурная примета, лучше отпустить мальчишку и считать это добрым поступком. В ту пору Сун Цзе только вошла в семью и ещё не успела в ней закрепиться; спасло Е Фэна и то, что ему уже исполнилось пять лет — пусть и маленький, но всё же человек. Е Цзюнь и Е Чжэн всё-таки пожалели его и не стали заходить так далеко. Будь он тогда ещё в материнской утробе, он, скорее всего, и до рождения мог бы не дожить. Этот тайный разговор в кабинете оставил в душе Е Фэна глубокую тень, и потому ещё долгое время, стоило ему увидеть Е Цзюня или Е Чжэна, он старался обходить их стороной. Только повзрослев и набравшись ума, он понял: те слова с самого начала были произнесены нарочно — так, чтобы он их услышал. Иначе, при осторожности его старшего и второго брата, разве стали бы они обсуждать связанное с ним дело, не убедившись заранее, что его точно нет рядом? Так между тремя братьями семьи Е незримо установилось равновесие. Е Цзюнь прочно занимал место главы корпорации; Е Чжэн единолично взял в руки индустрию развлечений — второе по масштабу направление «Сихуа», и союз этих двоих был неколебим. Е Фэн оставался за пределами ядра корпорации: пожелай он быть праздным молодым господином, которому не нужно заботиться ни о еде, ни об одежде, — пожалуйста; пожелай попробовать силы в какой-нибудь новой сфере — никто бы не стал мешать. До тех пор, пока он не покушался на саму «Сихуа», никто не стал бы ему препятствовать. Е Фэн отлично понимал: всё, на что он опирался все эти годы, позволяя себе сорить деньгами и вести себя вызывающе, — даже то, что Фан Минхуэй готов был разговаривать с ним мягко и вежливо, — было лишь данью уважения двум его старшим братьям. Это была награда и поощрение за то, что всё это время он держался смирно и не лез куда не следовало. И если сейчас ему приходилось уступить Цзян Кэчжоу, на самом деле это означало склонить голову перед вторым братом. — Дошло? — покосился на него Фан Минхуэй. — Если дошло, я позову господина Цзяна. А ты уж постарайся выглядеть искренним. Е Фэн с его синдромом восьмиклассника чувствовал себя ужасно униженным и нетерпеливо буркнул: — Понял. Фан Минхуэй, всё так же улыбаясь, подошёл к Цзян Кэчжоу: — Господин Цзян, можно вас на пару слов? Прошу сюда. Цзян Кэчжоу проследовал за ним в безлюдный угол вестибюля. Е Фэн уже ждал его там. Он секунды две буравил Цзян Кэчжоу взглядом, а потом, нахмурившись и упрямо вытянув шею, хрипло буркнул: — Извини. Только что я был неправ. Цзян Кэчжоу даже пяткой чуял, чьей невероятной «милости» он был обязан этой сцене, и, не зная, плакать ему или смеяться, ответил: — Господину Е не стоило так утруждаться. Это всего лишь недоразумение. Фан Минхуэй закинул руку Е Фэну на плечо: — Эх, вода размыла храм Царя Драконов[3] — все свои, что тут такого? Сяо Фэн, извинись перед старшим братом Цзяном, и на этом сегодняшнее дело будет закрыто. — Всё-всё, — Цзян Кэчжоу от слов «все свои» стало невыносимо неловко, и он поспешно замахал рукой. — Мои друзья тоже погорячились. Мы тоже только что повели себя невежливо, господин Е, не принимайте близко к сердцу. Е Фэн приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, но в последний момент сдержался. Лишь через несколько секунд он неловко произнёс: — Ладно. Тогда я заберу своих и пойду. Фан Минхуэй и Цзян Кэчжоу переглянулись, понимая, что это его способ объявить о добровольной уступке. Фан Минхуэй тут же расплылся в улыбке: — Вот молодец. Будет время — заходи почаще, в следующий раз брат Фан выпьет с тобой. Е Фэн уныло промычал что-то в ответ, а потом, помявшись, снова повернулся к Цзян Кэчжоу. Тот немного подумал и протянул ему руку: — Я ценю это. Спасибо. Е Фэн посмотрел на его правую руку — тонкую, красивую и вместе с тем сильную, — и сухо, натужно усмехнулся: — Кхм… не за что. Только вот рукопожатие давай опустим. А то, боюсь, кое-кто начнёт ревновать и одним ударом меня пополам разрубит. Цзян Кэчжоу никак не ожидал, что этот сопливый засранец ещё и успеет поддеть его в ответ, и на миг застыл на месте. Стоявший рядом хозяин Фан, который с удовольствием наблюдал за представлением, тут же расхохотался и для вида хлопнул Е Фэна по плечу: — Что ж ты так правду-матку-то режешь! Лицемер. В итоге стычка закончилась тем, что Е Фэн отступил. Если не считать Су Да, смутно догадывавшегося о подоплёке дела, остальные так и остались в полном недоумении, и Цзян Кэчжоу отделался от них парой наскоро придуманных объяснений. Фан Минхуэй лично проводил всю компанию в приватную комнату наверху; когда всё было устроено, Цзян Кэчжоу снова вышел и отдельно поблагодарил его, а затем, улучив момент, незаметно покинул общую компанию и ушёл первым. Уже в такси он позвонил Су Да и объяснил, что оставаться дальше было бы слишком неловко, поэтому, чтобы избежать расспросов и догадок, он решил заранее уйти. Дело касалось личного, и Су Да не стал допытываться — только велел ему быть осторожнее в дороге и, когда доберётся домой, обязательно сообщить. Глухой морозной ночью просторная квартира была залита светом. Одиночество обрушилось на него, словно ушат ледяной воды, вылитый на голову: из всего этого шума, веселья и смеха он вдруг снова провалился обратно в реальность. Квартира была слишком большой и потому всегда казалась пустой; даже тщательно продуманная отделка не могла наполнить её человеческим теплом. Возможно, когда свет был выключен, именно бледный лунный свет являл её настоящий облик: кондиционер словно поднимал северный ветер, раковина наполнялась осенним дождём, на мраморном полу буйно разрасталась сорная трава, а в шкафах из нержавеющей стали темнели следы мха. Куда ни бросишь взгляд — всюду пустота и потерянность. Цзян Кэчжоу с пустой головой какое-то время просидел на диване, глядя в никуда, а потом, волоча ноги, пошёл в ванную. В зеркале отразилась его фигура: лицо ещё молодое, а взгляд уже состарился. Возможно, сегодняшняя встреча выпускников дала ему увидеть ту самую «чужую жизнь», с которой он разминулся, и ясно понять: ушедшие годы уже не вернуть. Как бы он ни старался наверстать упущенное в будущем, даже если однажды он встанет на ту же самую ступень, он уже не сможет в точности воспроизвести то живое, настоящее состояние души, которое бывает только в эти годы. Цзян Кэчжоу ушёл из дома в пятнадцать лет, всем сердцем стремясь избавиться от клейма, которое оставила на нём нищая жизнь в обшарпанной многоэтажке-«тунцзылоу»[4]. Десять лет он барахтался в людском море; он думал, что так долго шёл вперёд — спотыкаясь, шатаясь, не позволяя себе остановиться, — что уже успел уйти достаточно далеко. Но этой ночью, когда яркий свет озарил всё вокруг, он вдруг обнаружил, что по-прежнему заперт на дне колодца, а четыре стены вокруг — всё та же клетка. И тот клочок неба, что висел высоко над головой, был всё так же далёк — похож на сон, до которого, кажется, можно дотянуться рукой. Телефонный звонок разорвал застывшую тишину и вытащил Цзян Кэчжоу из белёсого пара. Закутавшись в банный халат, он забрался под одеяло, положил на подушку полотенце и без всякой оглядки на приличия улёгся прямо с мокрыми волосами. Только после этого Цзян Кэчжоу ответил на звонок — и голос Е Чжэна вместе с теплом одеяла тут же окутал его. — Чем занят? Эффект был почти мгновенным: веки Цзян Кэчжоу начали слипаться. — Только что лёг. — Почему так рано? Разве у вас не встреча выпускников? Цзян Кэчжоу перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и почти зарылся головой в подушку: — Хозяин Фан уже успел позвонить тебе с докладом? В трубке раздался негромкий смех Е Чжэна: — Раз уж вы сцепились с Е Фэном, он, конечно, должен был поставить меня в известность. Слышал, сегодня Е Фэн даже ударил кого-то. Тебя не задело? — Это не я сцепился с Е Фэном, — поправил его Цзян Кэчжоу. — С ним сцепился тот, кому он заехал кулаком. Подумав, он с некоторой неловкостью тихо добавил: — Я вообще-то стоял довольно далеко позади. Кто ж знал, что у хозяина Фана такой острый глаз… — Хорошо ещё, что я тогда познакомил тебя с ним, — вздохнул Е Чжэн. — Иначе вы бы точно подрались с этим мерзавцем Е Фэном. Я ведь перед отъездом предупреждал тебя: смотри, не дай себя подкараулить. — Что тебе наговорил хозяин Фан? Всё было не так серьёзно. Просто перекинулись парой колкостей. Е Чжэн сказал: — Ты плохо знаешь Е Фэна. Он привык творить что вздумается, будто ему ни закон, ни небо не указ, а вокруг него вечно крутятся дружки, которые только и умеют подливать масла в огонь. Стоит кому-нибудь его подзадорить — кровь сразу ударит в голову, и он вполне может полезть в драку. Фан Минхуэй всегда его недолюбливал; сегодня он знал, что Е Фэн в «Ланьтин», поэтому специально держался подальше. Цзян Кэчжоу скривил губы: — Не скажи. По-моему, когда они вдвоём меня поддевали, действовали очень даже слаженно. Е Чжэн расхохотался: — Это ты мне сейчас жалуешься, что ли? Цзян Кэчжоу: — … — Ну хорошо, в следующий раз я за тебя им отплачу, — Е Чжэн вовремя остановился. — Ложись пораньше. В эти дни холодает; если замёрзнешь, возьми ещё одно одеяло. Смотри не простудись. Будь послушным. — Хорошо. — Спи давай. Спокойной ночи, дорогой. Цзян Кэчжоу тихо промычал в ответ. На том конце всё не вешали трубку. Какое-то время никто из них не говорил ни слова, но и звонок не прерывался. После долгого молчания Цзян Кэчжоу прикрыл глаза и тихо сказал: — Береги желудок. Меньше пей. Ешь вовремя. — Спокойной ночи. С одной стороны была запутанная, не до конца разорванная близость; с другой — холод совсем иного рода. Лицо Е Фэна в этот миг было далеко не радостным: сегодняшняя уступка на глазах у друзей стоила ему полного унижения. Хань Сюйян и ещё один мальчишка на заднем сиденье всё ещё продолжали без умолку возмущаться: — Этот, по фамилии Цзян, только и умеет, что сколачивать шайки да выворачивать правду наизнанку! Молодой господин Е, вы просто слишком добры, вот и позволили этому двуличному белому лотосу себя провести. — Вот именно! Мы же пришли первыми, с какой стати уступать им приватную комнату? Только потому, что он знаком с хозяином? Да кто он вообще такой? По одежде не скажешь, что из богатеньких. По виду — голь перекатная. — Да ну, он обычный офисный служащий, откуда ему знать людей из богатых семей? Наверняка наврал что-нибудь про свой статус, а хозяин обознался и принял его за кого-то другого. Я таких позёров-выпендрёжников повидал немало… Молодой господин Е, так что же он вам сказал? Е Фэн вдруг резко вдавил тормоз. Спорткар рывком остановился; двое парней на заднем сиденье не успели среагировать, налетели на передние кресла и вскрикнули от испуга. Е Фэн ледяным тоном произнёс: — Выметайтесь. — Г-господин Е… — Хань Сюйян выдавил заискивающую улыбку и, дрожа, спросил: — С чего вы вдруг рассердились?.. — Выметайтесь. Не заставляйте меня повторять. — Господин Е, но на улице такой холод… Е Фэн распахнул дверцу, широкими шагами обогнул машину, открыл заднюю дверь и, ухватив Хань Сюйяна и второго мальчишку за воротники, выволок обоих наружу. Затем он вернулся в салон и с оглушительным грохотом захлопнул дверь. Хань Сюйян в отчаянии бросился к машине и принялся колотить по дверце: — Господин Е! Господин Е! — Катитесь к чёрту! Е Фэн рявкнул на него во всю глотку и втопил педаль газа. Двигатель с грохотом взревел, спорткар вмиг сорвался с места и унёсся на десяток с лишним метров, оставив двух парней, которые ради дешёвого щегольства не надели ничего тёплого, дрожать на пронизывающем уличном ветру. К тому времени, когда Хань Сюйян, намучившись, добрался до своей квартиры, было уже почти за полночь. Он выдохнул облачко стылого белого пара и, дрожа всем телом, вышел из лифта. Эта квартира была записана на босса «Синхай» Ли Люфэна. Стареющий мужчина хоть и умел изматывать людей, но не наведывался с проверками каждый день, так что у Хань Сюйяна была возможность тайком выбираться наружу и знакомиться с новыми молодыми лицами — вроде той крупной рыбы, которую он подцепил сегодня вечером. Вот только титул «третьего молодого господина семьи Е из "Сихуа"» звучал внушительно, а на деле оказался пустышкой в красивой обёртке[5]: с виду хорош, а толку никакого, и даже какой-то хозяин клуба сумел заставить его потерять лицо. Вспомнив, как Е Фэн посреди ночи выкинул его прямо на проезжую часть, Хань Сюйян раздражённо сунул руку в сумку, нащупывая ключи. Он шагнул было вперёд, как вдруг носком ботинка задел что-то, лежавшее у самого порога. Он присмотрелся и увидел коричневый конверт из крафт-бумаги. На конверте не было ни имени адресата, ни подписи отправителя; два тонких слоя бумаги на ощупь совсем не походили на деньги. «Скорее всего, кто-то из жильцов просто обронил пустой конверт», — подумал Хань Сюйян. Он вскрыл конверт — и на ладонь ему выскользнула крошечная серебристая карта памяти. Глаза Хань Сюйяна мгновенно расширились. [1] 叶峻 (Yè Jùn) — иероглиф 峻 означает «суровый», «строгий», а также «крутой, высокий, неприступный» о горах. [2] В оригинале идиома 六亲不认 (liù qīn bù rèn) — букв. «не признавать даже шесть видов родни» (ближайших родственников); о человеке крайне холодном, безжалостном, не делающем поблажек даже близким. [3] 大水冲了龙王庙 (dà shuǐ chōng le Lóngwáng miào) — букв. «большая вода размыла храм Царя Драконов». Царь Драконов в китайской традиции повелевает водами, поэтому выражение строится на иронии: вода затопила храм собственного владыки. Обычно это часть полной фразы 大水冲了龙王庙，一家人不认一家人 — «большая вода размыла храм Царя Драконов: свои не узнали своих». Так говорят о ситуации, когда из-за недоразумения конфликтуют люди, которые на самом деле находятся «на одной стороне» или связаны между собой. То есть Фан Минхуэй этим выражением сглаживает конфликт. [4] 筒子楼 (tǒngzilóu), букв. «дом-труба» или «дом-коридор». Так называли тип старых многоквартирных домов, распространённых в Китае во второй половине XX века, с длинным общим коридором, вдоль которого располагались маленькие комнаты или квартиры; кухни, туалеты и другие удобства часто были общими. Символ бедного происхождения. [5] В оригинале выражение 绣花枕头 (xiùhuā zhěntou) — букв. «вышитая подушка». Так говорят о человеке или вещи, которые красиво выглядят, но на деле бесполезны. В выражении подразумевается нарядная декоративная подушка: снаружи красивая вышивка, а внутри — мягкая набивка без прочности и настоящего содержания.