Период после расставания

Рождество наступило незаметно. Цзян Кэчжоу заранее договорился с сяо Цао и остальными вместе поужинать, но за два дня до праздника неожиданно получил уведомление от компании: их крупнейший деловой партнёр, корпорация «Синхай», собиралась устроить в рождественский вечер благодарственный банкет и разослала приглашения всем партнёрам. Команда Цзян Кэчжоу несколько раз сотрудничала с руководителем маркетингового продвижения «Синхай», и в этом году их, как ни удивительно, тоже пригласили. Цзян Кэчжоу хотел было найти предлог и отказаться, но руководство компании придавало этому банкету огромное значение, так что ему оставалось лишь, скрепя сердце, отказаться от ужина с друзьями и, затаив горькую обиду, устно договориться с жестоко продинамленным Цао Шэнъи о целом ряде неравноправных условий. Рождественский вечер. Банкетный зал отеля «Сихуа Шэнцзин». Цзян Кэчжоу и вся их компания — нищеброды, будто по ошибке попавшие не в тот фильм, — приехали к месту проведения на «Лексусе» своего большого босса и, едва выйдя из машины, были ослеплены вереницей «Мазерати» у входа. Чжао Энь сглотнул и, ошалело повернувшись к Цзян Кэчжоу, спросил: — Старина Цзян, как думаешь, сколько лет мне надо не есть и не пить, чтобы позволить себе «Мазерати»? — По-моему, реалистичнее тебе прямо сейчас вернуться домой, покончить с собой и заново переродиться, — Цзян Кэчжоу поправил манжеты пиджака и с досадой вздохнул. — Мы сюда по стилистике не вписываемся. Чжао Энь в возбуждении ткнул его локтём: — Имей хоть немного возвышенных жизненных идеалов, а? Такое зрелище не каждый день увидишь — давай уж хоть в массовке поучаствуем. Цзян Кэчжоу снова вздохнул и про себя подумал: «Тащиться в такую даль, чтобы послужить декоративным задником, — что уж тут редкого». Тут большой босс окликнул их впереди; болтать стало некогда, и они поспешно его нагнали. Сегодня вечером тут собралось немало богачей, знаменитостей и представителей знатных семей, поэтому досмотр был особенно долгим и строгим. Цзян Кэчжоу со спутниками пришлось довольно долго ждать, прежде чем их наконец пропустили внутрь. У входа расстелили десятиметровую красную дорожку и установили стенд для автографов; там же толпилось немало журналистов с громоздкими объективами, а вспышки камер сверкали одна за другой. Их компания была не слишком известна, так что внимания прессы мог удостоиться разве что их большой босс. Цзян Кэчжоу добросовестно исполнял роль декоративной вазы: вместе с Чжао Энем они пристроились по обе стороны за замдиректором и прошли всю дорожку как мальчики на побегушках с портфелями. В тот самый миг, когда они дошли до конца красной дорожки и уже готовы были ступить в проход, ведущий к банкетному залу, среди журналистов внезапно началось волнение, а затворы фотокамер затрещали сплошной очередью. Кто-то выкрикнул: — Янь Цзя приехал! Сердце Цзян Кэчжоу ёкнуло; он непроизвольно обернулся — и как раз встретился взглядом с идущим навстречу знаменитым Янь Цзя. Надо было признать: лицо у него было безупречное. Янь Цзя улыбался; глубокие и вместе с тем мягкие черты, глаза, чуть похожие формой на лепестки персика, с едва приподнятыми внешними уголками, сами собой придавали ему оттенок изящной горделивости. При этом держался Янь Цзя безупречно, улыбался так мягко, будто весенний ветер коснулся снега; проходя по красной дорожке, он не забывал кивать журналистам в знак приветствия и потому казался на редкость доброжелательным. Янь Цзя тоже заметил его; их взгляды на долю секунды встретились и тут же разошлись. Для двух незнакомцев это была самая естественная реакция, однако Цзян Кэчжоу без всякой причины прочитал в этом мимолётном взгляде узнавание: Янь Цзя должен был его знать. Точно так же, как он сам знал Янь Цзя, тот наверняка тоже знал его. Ведь между ними стоял Е Чжэн. Чжао Энь подтолкнул его локтем, давая знак идти быстрее. Цзян Кэчжоу было некогда обдумывать случившееся; он тут же отвёл взгляд и вместе с потоком людей направился в банкетный зал. Банкетный зал отеля «Сихуа Шэнцзин» был устроен под фуршет высшего уровня: кроме сцены на восточной стороне, в центре стояли три ряда длинных столов, а вокруг оставалось большое пространство, где гости могли беседовать за бокалом вина. Цзян Кэчжоу и его спутники пришли не слишком рано; когда они вошли, в зале уже собралось немало народу. Большой босс подвёл их поздороваться с вице-президентом «Синхай» и бросил напоследок: «Ешьте и пейте как следует, только не разбредайтесь», — после чего этот пузан, на глаз весивший добрых сто семьдесят цзиней[1], словно юркий толстолобик, с почти неуловимой глазу скоростью канул в людское море — фьють, и исчез. Цзян Кэчжоу: — … В полвосьмого банкет официально начался. Хрустальные люстры под куполом заливали банкетный зал ярким, почти дневным светом. Мужчины и женщины в роскошных нарядах сновали между столами, изящно держа бокалы с красным вином и ведя светские беседы. Разумеется, это относилось к той части публики, у которой со стилистикой всё было в порядке. Другая же часть — деревенщины, словно впервые попавшие в город и совершенно не вписывающиеся в общую картину, — рассредоточились по разным углам, занимаясь одним и тем же делом: едой. Чжао Энь одним укусом слопал половинку макарона: — Господи, до чего же сладкое это пирожное. Эй, а вот те бараньи рёбрышки были неплохие — дома можно попробовать сделать упрощённую версию. Цзян Кэчжоу окинул взглядом изысканно сервированные бараньи рёбрышки, запечённые с пряными травами, и заметил: — Вообще-то бараньи рёбрышки куда вкуснее, если посыпать их зирой и молотым чили. Чжао Энь не удержался и съязвил: — Ты на себя посмотри: с самого входа лицо такое, будто жизнь не мила. Тебе ведь не надо торговать улыбкой, тебя вкусно кормят и поят — чем ты ещё недоволен? — Привередлив, — Цзян Кэчжоу, маясь от скуки, наколол на вилку кусок лосося. — Ночь на дворе, можно было бы заняться чем угодно, а мы торчим тут живым фоном. Нам что, это так нравится? Чжао Энь: — Деревенщина. Едва он договорил, как верхний свет над головой разом погас. Толпа на миг затихла, и один-единственный луч прожектора упал на пустую сцену. Заиграла музыка, и глава «Синхай» Ли Люфэн под руку с супругой Е Чэнъин поднялся на сцену, чтобы обратиться к гостям с приветственной речью и поблагодарить их. Гости встретили их бурными аплодисментами. Ли Люфэн поднял руку, призывая зал к тишине: — Сегодняшний банкет устроен не только для того, чтобы поблагодарить вас, друзья, за многолетнюю поддержку, но и ради моей жены, госпожи Е Чэнъин. Сегодня ей исполняется пятьдесят. Дорогая, с днём рождения. Е Чэнъин с улыбкой повернулась и обняла Ли Люфэна. — Также я хотел бы особо поблагодарить её родных: заместителя председателя совета директоров корпорации «Сихуа» Е Цзюня и президента «Сихуа Энтертейнмент» Е Чжэна — за то, что сегодня они пришли поздравить её. Рука Цзян Кэчжоу дрогнула; он невольно захотел куда-нибудь спрятаться, но тут же сообразил: под сценой сейчас кромешная темень, впереди плотно стоят люди, и если только глаза Е Чжэна не снабжены радаром ночного видения, заметить его тот никак не сможет. При этой мысли у Цзян Кэчжоу сразу отлегло от сердца, и он снова взялся за тарелку. И Е Цзюнь, и Е Чжэн пошли лицом каждый в свою мать и, стоя на сцене, красотой буквально затмевали всех вокруг. Затворы камер в зале щёлкали особенно рьяно. Е Цзюнь произнёс короткую речь, а Е Чжэн по-прежнему держался холодновато и отстранённо: хоть он и не выглядел так, будто питает к тётке лютую застарелую ненависть, в нём решительно нельзя было найти ни следа праздничного веселья, приличествующего дню рождения. Но нынешним девушкам такой типаж, похоже, вполне заходил. Цзян Кэчжоу заметил, что многие подняли телефоны, направили их на сцену и с каким-то исступлением снимали без остановки. Приветственная часть от хозяев вечера подошла к концу. Е Цзюнь и Е Чжэн сошли со сцены, а Ли Люфэн отдельно поблагодарил ещё нескольких крупных фигур индустрии, пришедших поддержать мероприятие. Цзян Кэчжоу рассеянно косился на сцену, в уме прикидывая, каковы его шансы тихо улизнуть. В темноте кто-то внезапно и безошибочно схватил его за запястье и резко дёрнул на себя. Цзян Кэчжоу вздрогнул от испуга и, совершенно не готовый к этому, влетел мужчине в объятия. Не успел он как следует вдохнуть от неожиданности, как над головой раздался голос Е Чжэна: — Тсс, не бойся, идём со мной. Если бы не понимание, что в драке ему всё равно не победить, Цзян Кэчжоу с огромным удовольствием отвесил бы ему пару звонких оплеух. Е Чжэн повёл его сквозь толпу и уверенно направился прямо к ближайшей двери. На подсвеченной дверной табличке Цзян Кэчжоу разобрал надпись: «VIP-комната отдыха». Ключ-карта Е Чжэна имела нужный доступ; раздался короткий писк, замок открылся, и Е Чжэн, втянув Цзян Кэчжоу внутрь, тут же захлопнул дверь и прижал его к ней. Горячие губы прикоснулись к его губам, медленно тёрлись и ласкали их; в этом чувствовалась нетерпеливость, но не грубость. Казалось, Е Чжэн всё ещё не отказался от попытки выманить его отклик: кончик его языка снова и снова скользил по сомкнутым губам Цзян Кэчжоу, то пытаясь проникнуть внутрь, то отступая, словно хотел соблазнить его самого разомкнуть губы и принять его. Цзян Кэчжоу позволил ему взять своё и тут же вспомнил тот самый тиранический пункт из прежних времён: «не просить поцелуев». Сгорая от стыда и досады, он вместе с тем не мог не подивиться: когда дело доходило до того, чтобы самому же дать себе пощёчину, этот человек бил без всякой жалости. Почувствовав, что первый жадный напор понемногу отступает, и прикинув, что Е Чжэн, считай, уже нацеловался вволю, он похлопал его по пояснице: — Ну хватит… Мм! Е Чжэн именно этого и дожидался: всё предыдущее было лишь притворным отступлением, чтобы потом наверняка добиться своего. Беда в том, что Цзян Кэчжоу недооценил его матёрое коварство и на миг утратил бдительность, за что тут же поплатился — Е Чжэн мгновенно пошёл в контратаку. К счастью, Е Чжэн, хоть и воспользовался моментом, не стал по-настоящему наступать, опасаясь его разозлить: лишь провёл языком у сомкнутых зубов и тут же отступил. Однако отпускать его всё равно не желал; прижавшись лбом к его лбу, он с полушутливым вздохом сказал: — В прошлый раз, когда ты говорил со мной по телефону, ты ещё жаловался, что у Фан Минхуэя слишком зоркие глаза. А знаешь ли ты, что даже в полной темноте светишься… Цзян Кэчжоу это нисколько не тронуло; он указал пальцем на дверь: — Те, кто светится по ночам, стоят снаружи на сцене. Е Чжэн снова чмокнул его в губы и с улыбкой в голосе спросил: — И кто же это у нас тогда говорил, что не ревнует? Цзян Кэчжоу хотел было съязвить в ответ и спросить, кто же это у нас тогда предложил расстаться, но, подумав, решил не навлекать этот огонь на себя. Пришлось лишь вздохнуть: — Ладно. Может, включим свет и поговорим? Мне сейчас не очень-то хочется сиять — электричество тратится. Смех Е Чжэна глухо отдался в груди, и от этой вибрации у Цзян Кэчжоу тоже чуть занемело под сердцем. Цзян Кэчжоу почувствовал, как Е Чжэн взял его руку, на ощупь потянулся куда-то вправо и вверх, и с тихим щелчком нажал на выключатель. Тёплый жёлтый свет залил комнату; после долгого пребывания в темноте они оба невольно прищурились. После многих дней разлуки они наконец снова увидели друг друга: их лица отражались на поверхности тёмных глаз, но тени, таившиеся в глубине зрачков, казались почти бездонными. Они всё ещё сохраняли ту же предельно близкую позу. Свет зажёгся, они наконец увидели друг друга — а слов, наоборот, стало меньше, чем в темноте. Оба лишь молча смотрели друг на друга. Говорят, обычные люди, если вот так долго смотреть друг другу в глаза, очень скоро не выдерживают и начинают смеяться; но эти двое смотрели так какое-то время и почти одновременно подумали, что им хочется вздохнуть. Е Чжэн подумал: «Я скучал по нему». Цзян Кэчжоу подумал: «Он исхудал». Стоит сердцу смягчиться, как все его слабые места тут же обнажаются. Усталость на лице Е Чжэна невозможно было скрыть. Цзян Кэчжоу на глаз сравнил его нынешнюю талию с той, что была до отъезда, и убедился: он действительно похудел. Тогда он тихо спросил: — Ты в отъезде плохо ел? Или опять желудок разболелся? Е Чжэн обнял его и облегчённо выдохнул: — Два банкета подряд — на обоих заставляли пить, вот желудок немного и разболелся. Но после твоего звонка я больше не пил. Цзян Кэчжоу явно не поверил: — Быть того не может. С того дня уже почти две недели прошло. — Эх, — Е Чжэн с досадой потёрся о его висок, — от некоторых приёмов никак не отвертеться. Да и еда там была слишком острая, почти ничего нельзя было есть. Цзян Кэчжоу уже не требовалось спрашивать, куда смотрит его ассистент и почему, если болит желудок, он не идёт в больницу. На плечах Е Чжэна и так лежало слишком много дел; раз он выбрал этот путь, значит, в чём-то другом ему неизбежно приходилось расплачиваться. Да и у самого Цзян Кэчжоу не было права с полной уверенностью требовать от Е Чжэна беречь здоровье и ценить данное ему благополучие. В конце концов, он был всего лишь человеком, которого Е Чжэн содержал за деньги, а главное табу в этом ремесле — слишком сильно вмешиваться в дела своего покровителя. — Сегодня вечером у тебя ещё есть дела? — он похлопал Е Чжэна по спине. — Возвращайся пораньше и отдохни. — Ничего, не волнуйся, — Е Чжэн, опершись на него, перевёл дыхание и снова собрался с силами. — Побудь со мной, пока я что-нибудь поем. Потом мне придётся выйти и пройти ещё один круг с бокалом — и тогда на сегодня всё будет закончено. Цзян Кэчжоу непривычно неодобрительно посмотрел на него. Е Чжэн наклонился и поцеловал его в уголок губ: — Ступай скорее, будь хорошим. В банкетном зале были и вино, и еда, но не было ничего подходящего для человека с больным желудком. Цзян Кэчжоу выбрал несколько десертов и неострых овощей, затем попросил у официанта стакан горячей воды и стакан йогурта и с подносом вернулся в комнату отдыха. У Е Чжэна ни на что не было аппетита; Цзян Кэчжоу кое-как уговорил его выпить полстакана йогурта, а потом тот съел ещё пару кусочков десерта и сморщился от приторности. В командировке у него разболелся желудок, и он не мог уснуть; утром, едва сойдя с самолёта, он снова поехал в компанию на совещание. С трудом разобравшись с целым ворохом дел, вечером он опять поспешил на банкет. Казалось, Е Чжэн с головы до ног заковал себя в стальные пластины и превратился в железного человека, который не умеет падать: желудок болел так, что выступал холодный пот, но на лице это ничуть не отражалось. Так, с напряжёнными до предела нервами, весь день не зная ни минуты покоя, он и продержался. И только сейчас, увидев Цзян Кэчжоу, осмелился втиснуть в эту суету короткую передышку и немного расслабиться. Он пожаловался, что диван неудобный, хотя на самом деле просто капризничал и ластился; прислонившись к Цзян Кэчжоу, он прикрыл глаза на десять минут. В такую минуту главным был больной, так что Цзян Кэчжоу совершенно не смел перечить этому невыносимому зануде и лишь постарался устроить его поудобнее. Отсчитав время, он легонько потряс его за плечо: — Пора вставать. Е Чжэн открыл глаза; взгляд его на мгновение был расфокусированным и растерянным, но затем он разом загнал остатки усталости обратно и, опираясь на Цзян Кэчжоу, поднялся. Он сделал несколько шагов к выходу, но снова развернулся и вложил ему в руку ключ-карту: — Дождись меня, уйдём вместе. Но лучше не выходи. Цзян Кэчжоу: — Почему? Е Чжэн, держась за дверную ручку, вскинул бровь, посмотрел на него и с совершенно серьёзным видом сказал: — Потому что ты в костюме выглядишь обворожительно, и я не хочу, чтобы это видел кто-то ещё. Цзян Кэчжоу: — … У этого типа ещё хватало сил флиртовать — можно подумать, не он только что выглядел так, будто вот-вот помрёт! Цзян Кэчжоу собрал использованную посуду, отнёс её к месту возврата и заодно спросил у официанта, где туалет. По сравнению с залитым светом банкетным залом коридор с ковровой дорожкой был тихим и сумрачным. Цзян Кэчжоу, следуя дальше по коридору, внезапно лицом к лицу столкнулся со знакомым человеком. Правда, знакомым ему только «в одностороннем порядке»: Янь Цзя. Янь Цзя, как и прежде, лишь поднял свои красивые глаза и легко, почти невесомо скользнул по нему взглядом, а затем — словно разминулся с незнакомцем — ушёл, глядя прямо перед собой. Цзян Кэчжоу направился в туалет. Пятнадцать минут спустя двое людей в масках и униформе уборщиков выкатили из туалета тележку для уборки, привычно свернули к чёрному ходу отеля и исчезли в снежной ночи. [1] 170 цзиней ≈ 85 кг.