Период после расставания

— Кстати, если бы ты не поднял эту тему, я бы и не вспомнил, — продолжал выговаривать Е Чжэн. — Ты всегда держишь рот на замке и сам всё решаешь. У тебя уже рецидив по части умалчивания важных вещей. Сам посчитай, сколько раз ты из-за этого уже попадал в больницу. И хоть раз из твоей самодеятельности вышло что-нибудь хорошее? Цзян Кэчжоу, неизвестно, слушал он или нет, лишь неопределённо промычал в ответ: — Угу. — Какое ещё «угу»? — Е Чжэн легонько шлёпнул его поверх одеяла. — Включи уже голову. На этот раз прощается, но третьего раза не будет. Ещё раз посмеешь что-то от меня скрыть — я больше не стану о тебе заботиться. Его жесты были лёгкими и непринуждёнными, слова звучали полунасмешливо, и только в отзвуке фразы пряталась крошечная, почти незаметная осторожность. Эти слова словно оставили маленький надрез у него на сердце, и страх, посеянный прошедшей ночью, вместе с мучительной тревогой потерять то, что только удалось обрести, не выдержал и дрожа показался наружу. Жаль только, что тот, кому предназначалась вся эта тонкая душевная работа, не носил при себе микроскопа. Хотя Цзян Кэчжоу быстро пришёл в себя, он всё ещё болел: сил было мало, и долго сидеть он тоже не мог. Стоило ему сказать всего несколько фраз, как на лице уже проступила усталость. Е Чжэн сразу уловил это по его виду, тут же оборвал разговор, велел ему лечь, поправил одеяло, а затем склонился и нежно поцеловал его в уголок губ: — Спи. Я побуду здесь с тобой. Рассеянный взгляд Цзян Кэчжоу скользнул по руке Е Чжэна, опиравшейся на край кровати. Его так клонило в сон, что слова уже путались: — Возвращайся. Неизвестно, когда я проснусь… не жди… — Тсс, закрой глаза, — Е Чжэн поднял руку и прикрыл ему глаза, не касаясь век. Темнота опустилась вместе с теплом ладони, и даже страх перед кошмарами стал не таким острым. Спустя мгновение дыхание Цзян Кэчжоу стало глубоким и ровным. Е Чжэн убрал руку. Длинные, словно вороньи перья, ресницы тихо и покорно легли у нижних век. На фоне его бледного, исхудавшего лица очертания уголков глаз и изгибов бровей казались лёгким мазком туши по рисовой бумаге — простым и чистым, даже немного одиноким. Это лицо никак нельзя было назвать ослепительно красивым. Его преимущество было только в том, что черты казались приятными глазу, а линии — мягкими и плавными. В кругу, где полным-полно ярких, вызывающе-соблазнительных типажей, такие, как Цзян Кэчжоу, на самом деле тоже встречались довольно часто. Обычно они интересовали лишь как недолгая новизна — как после слишком большого количества мяса иногда хочется чего-нибудь постного. Е Чжэн прежде думал, что и он такой же: когда яркие краски приедаются, белый лист кажется особенно притягательным. Но после всего случившегося он вдруг понял, что, кажется, подсел на постную пищу. То странное чувство внутри него давно уже нельзя было объяснить одним лишь «эффектом новизны». Цзян Кэчжоу проспал до половины девятого вечера. Когда он проснулся, время посещений уже прошло, но Янь Чжисин почему-то всё ещё находился в палате. Капельницу с руки Цзян Кэчжоу уже сняли. Янь Чжисин приподнял изголовье кровати, опустил откидной столик, поставил две порции рисовой каши и разложил приборы. — Я позову господина Е ужинать, — сказал он. Цзян Кэчжоу недоумённо спросил: — Он ещё не ушёл? Который уже час? Янь Чжисин едва заметно горько усмехнулся: — Господин Е останется на ночь дежурить у вашей постели. Господин Цзян, подождите немного. Вскоре вошёл Е Чжэн. Он вымыл руки, сел, посмотрел на кашу на столе и первым делом вздохнул: — Ладно, будем считать, что это полезно для желудка. Цзян Кэчжоу: — Ты не ужинал? Е Чжэн без тени смущения ответил: — Ужинал. Это я с тобой за компанию устроил ночной перекус. Цзян Кэчжоу слегка нахмурился, но ничего не сказал. Руки у него были забинтованы, и есть самому было неудобно, поэтому Е Чжэн взял две ложки и, ложку тебе, ложку себе, уговорами и за компанию заставил каждого съесть по полмиски каши. Когда контейнеры с едой убрали, Цзян Кэчжоу, пользуясь тем, что сил у него пока ещё хватало, принялся выпроваживать Е Чжэна: — У меня здесь всё в порядке, оставаться на ночь не нужно. Уже поздно, за руль садиться небезопасно. Лучше уезжай сейчас, тебе завтра ещё на работу. Е Чжэн сказал: — Мне на работе не нужно отмечаться, я не боюсь опоздать. — Не переводи тему, — Цзян Кэчжоу с беспомощным видом посмотрел на него, но, к сожалению, никакой угрозы в этом взгляде не было. — Я уже не в критическом состоянии и не настолько беспомощен, чтобы не мог сам о себе позаботиться. С какой стати тебе ни за что ни про что здесь мучиться? — Быть рядом с тобой — не мучение. — Когда Цзян Кэчжоу так смотрел, Е Чжэну хотелось только одного — поцеловать его. Он протянул руку и погладил его по волосам. — Ты пока болеешь, так что поменьше обо всём тревожься. Выздоровеешь — сможешь командовать мной как захочешь. Хорошо? Цзян Кэчжоу, застигнутый врасплох прямым попаданием сладкой атаки Е Чжэна, едва не поперхнулся словами. Он закрыл глаза и сказал: — Ты здесь нормально не отдохнёшь. Я слышал от помощника Яня, тебе вчера нездоровилось? Е Чжэн мысленно разразился отборной бранью в адрес Янь Чжисина, который явно не умел держать язык за зубами. С виду же он оставался совершенно невозмутимым и, не меняясь в лице, сказал: — Ерунда, не слушай его. Просто голова немного кружилась. Полежал — и всё прошло. Янь Чжисин, как раз вернувшийся после того, как выбросил мусор, стоял за дверью: — … Вот уж поистине: снег среди лета и вековая несправедливость[1]. Цзян Кэчжоу мысленно округлил это «голова немного кружилась» до обморока и нахмурился: — Ты потерял сознание? Е Чжэн: — … — Господи, милый, ты сам в таком состоянии, откуда у тебя ещё силы думать обо всякой ерунде? — спросил он, не зная, плакать или смеяться. — Я просто болею, а не соображать перестал, — Цзян Кэчжоу слегка помрачнел. — Твой организм такого точно не выдержит. Если ты посреди ночи снова отключишься, кто за кем будет ухаживать — ты за мной или я за тобой? Хотя Е Чжэн твёрдо решил ничего ему не рассказывать, теперь, когда Цзян Кэчжоу его раскусил, в душе он вдруг испытал какое-то тайное удовлетворение. Он успокаивающе сказал: — Не волнуйся, сегодня я уже совершенно здоров. Цзян Кэчжоу холодно усмехнулся — он заподозрил, что когда Е Чжэн падал в обморок, Янь Чжисин не удержал его как следует и тот приложился головой: — У тебя на руке следы от уколов. Когда ты уходил в полдень, был один, а теперь стало два. Ты только днём был под капельницей и уже «совершенно здоров»? Господин Е, вам что, через капельницу эликсир бессмертия влили? Такая эффективность. Е Чжэн бросил взгляд на свою руку и увидел, что Цзян Кэчжоу прав: на ней и правда виднелись два тёмно-красных следа от иглы. Если присмотреться, они были очень заметны, но уж точно не настолько, чтобы броситься в глаза при случайном взгляде. Скрытая забота, спрятанная в холодной насмешке Цзян Кэчжоу, согрела его до глубины души. Он не только не рассердился, а, наоборот, стал на редкость сговорчивым: — Вот и прекрасно. Пусть Янь Чжисин попросит перевести нас в двухместную палату. Я останусь в больнице вместе с тобой. Всё это время дожидавшийся за дверью помощник Янь ещё не успел оправиться от ложного обвинения, как в следующий же миг был потрясён тем, с какой непосредственностью господин Е сам опроверг собственные недавние слова. Ещё прошлой ночью он так уверенно твердил: «Не надо, чтобы он узнал», «Не нужно двухместной палаты». А теперь и двадцати четырёх часов не прошло! Какой же переменчивый мужчина! Е Чжэн повысил голос: — Чжисин, зайди-ка. Узнай, можно ли перевести нас в двухместную палату. Помощник Янь поправил очки и деловито ответил: — Хорошо, господин Е. У Е Чжэна было всего лишь переутомление, и симптомы у него оказались куда легче, чем у Цзян Кэчжоу. Через три дня он уже практически полностью восстановился и мог выписываться. Но господин Е, под красивым предлогом «больному нужен уход», засел в больнице и уходить не желал: во что бы то ни стало хотел остаться ухаживать за ним. Он даже велел Янь Чжисину приносить в палату все документы, требующие его подписи или решения, делая вид, будто он — человек, обременённый тысячами дел — занимается здесь серьёзной работой. Полной противоположностью этому был пациент, которого его «забота» доводила до полного морального изнеможения: тот едва ли не готов был уже на следующий день снять швы и выписаться. Цзян Кэчжоу, конечно, не мог позволить такому избалованному молодому господину, как Е Чжэн, ухаживать за ним по-настоящему. Иначе он бы и сам не понял, от чего помер. Обычно ему помогала сиделка, а на долю Е Чжэна оставались несложные занятия вроде кормления и разговоров за компанию, чем тот часто пользовался, чтобы украдкой позволить себе лишнее. Первые два дня Цзян Кэчжоу больше спал, но когда он выспался, набрался сил и уже не так уставал, присутствие Е Чжэна стало казаться ему слишком навязчивым. Цзян Кэчжоу привык к одиночеству, да и раньше Е Чжэн не лип к нему целыми днями. Поэтому стоило им надолго оказаться в одной комнате, как Цзян Кэчжоу начинал чувствовать: даже если Е Чжэн сосредоточенно работал и не проронил ни слова, одно его дыхание уже мешало. Постоянное нервное напряжение очень утомляло. На четвёртый день терпение Цзян Кэчжоу наконец иссякло, и он обратился к Е Чжэну, который работал за ноутбуком: — Раз у тебя так много дел, не пора ли тебе заехать в компанию? Целыми днями работать в больнице всё-таки неудобно. Е Чжэн, сидевший у окна, обернулся, взглянул на него, улыбнулся и закрыл ноутбук. — Ничего себе, командуешь? — Он приблизился и поцеловал Цзян Кэчжоу в уголок губ. — Ладно, тогда я не буду работать, займусь только тобой. Хочешь фруктов? Врач сказал, что из-за простуды у тебя может быть кашель. Съешь грушу. Цзян Кэчжоу: — Я… Е Чжэн и слушать не стал: — Давай, открывай рот. Цзян Кэчжоу проглотил кусочек груши и сказал: — Помощник Янь бегает сюда по три раза в день. У вас в конце года, наверное, много дел? Здесь есть и персонал, и сиделка. Правда, не нужно следить за мной на каждом шагу… — Ты ещё смеешь это говорить? — Е Чжэн заткнул ему рот кусочком груши и холодно фыркнул. — Только на секунду отвернулся — и тебя пёс утащил. Хватит со мной торговаться. Этот вопрос не обсуждается. Цзян Кэчжоу: — … Когда он кусочек за кусочком доел эту грушу, Е Чжэн помыл руки, вернулся, взял пульт и включил телевизор. В комнате зазвучала знакомая музыкальная тема какого-то сериала. Цзян Кэчжоу не очень хотелось с ним разговаривать, поэтому он уставился на пёстрый экран телевизора. Через некоторое время Е Чжэн вдруг спокойно заговорил рядом с ним. — Я когда-то читал одну историю. Там рассказывалось о золотоискателе, который долго брёл по пустоши, почти умер от голода, а потом его наконец подобрал корабль. Ему больше не нужно было беспокоиться о еде, но на корабле он вёл себя как сумасшедший: всё время боялся, что запасов надолго не хватит, и каждый день пробирался к кладовой подсматривать. Каждый кусок хлеба был для него на вес золота, и он прятал его у себя в каюте. Люди на корабле думали, что он ненормальный. Но когда корабль причалил, а он ступил на землю, всё снова пришло в норму. — Звучит как полная нелепость, правда? — Е Чжэн опустил глаза и тихо сказал: — На самом деле это не болезнь. Просто человек был слишком напуган. Большую часть времени люди остаются разумными, но иногда и они неизбежно дают слабину. Когда я перестану так сильно бояться тебя потерять… тогда, наверное, и этот корабль сможет причалить к берегу. Он поднялся, взял лежавший рядом ноутбук и, не говоря ни слова, вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. Цзян Кэчжоу ошеломлённо прислонился к изголовью кровати и почти не шевелился. Выражение его лица несколько раз изменилось и в конце концов застыло в полном недоумении, будто на нём крупными буквами было написано: «Я ничего не понимаю». Историю, о которой рассказал Е Чжэн, он, конечно же, слышал и хорошо помнил все подробности. И именно это подтверждение позволило ему ясно понять, какой глубокий страх на самом деле скрывался за таким почти небрежным «боюсь». Он не ожидал, что Е Чжэн так внезапно, без всякого предупреждения, распахнёт перед ним сердце и покажет глубоко запрятанные раны. Цзян Кэчжоу словно окатили с головы до ног ледяной водой. Все внутренности его болезненно содрогнулись. Он тоже умеет бояться? В любых обстоятельствах Е Чжэн оставался сильным — без усилия, без напряжения, будто всё всегда было у него под контролем. Он проходил сквозь тысячи цветов, не позволяя ни одному листку коснуться себя[2], и казался одновременно пылким и холодным. Никто никогда не видел, чтобы он по-настоящему принимал кого-то близко к сердцу, и о потерях ему не приходилось сожалеть — даже слова «не хочется отпускать» в его устах звучали бы как насмешка. У Цзян Кэчжоу хватало здравого смысла: он не ждал, что Е Чжэн проникнется к нему сколько-нибудь глубокими чувствами. Лишь бы тот дал ему спокойно прожить эти пять лет, а после всего они ещё могли бы остаться друзьями — этого уже было бы достаточно. И только сегодня он увидел свой истинный облик в глазах Е Чжэна: неразумный ребёнок с острым ножом в руках, который, сам ничего не понимая, снова и снова проводит лезвием по его сердцу, а потом ещё смотрит растерянно и беспомощно, словно пострадавший, — и даже открыто прикрывается словами «я же сделал это ради твоего блага». С какой же болью Е Чжэн вновь и вновь, не меняясь в лице, шёл навстречу острию, спрятанному в его словах? Цзян Кэчжоу слегка ссутулился и часто задышал, словно ему не хватало воздуха. Сердце словно сжали рукой, и оно отозвалось тягучей, ноющей болью. Он опёрся одеревеневшими руками о кровать, заставил себя сползти с неё, надел больничные тапочки и направился к двери. Каждый шаг тянул раны у него на плече и спине, будто разрывая заново. Цзян Кэчжоу шёл очень медленно, на спине у него выступил холодный пот, но он, стиснув зубы, всё-таки выбрался из палаты. Но даже это не шло ни в какое сравнение с тем, как он смотрел вслед уходящему Е Чжэну, когда тот повернулся к нему спиной. Он ранил чужое сердце — значит, пусть в наказание ему будет больнее, чем Е Чжэну. [1] 六月飞雪，千古奇冤 (liù yuè fēi xuě, qiān gǔ qí yuān) — букв. «снег в шестой месяц; небывалая несправедливость на века». Выражение отсылает к пьесе Гуань Ханьцина «Обида Доу Э»: перед казнью невинно осуждённая героиня предсказывает, что в доказательство её невиновности летом выпадет снег. Поэтому «снег среди лета» стал символом вопиющей несправедливости. То есть Янь Чжисин считает, что его сделали виноватым незаслуженно. [2] 万花丛中过，片叶不沾身 (wàn huā cóng zhōng guò, piàn yè bù zhān shēn) — букв. «пройти сквозь заросли тысяч цветов, не позволив ни одному листку коснуться себя». Образ человека, который проходит через множество любовных связей или соблазнов, но остаётся эмоционально незатронутым и ни к кому по-настоящему не привязывается.