Период после расставания

Е Чжэн разговаривал по телефону в конце коридора. На полуслове он вдруг услышал, как молоденькая медсестра громко крикнула: — Эй! Больной, вы что делаете? Вам нельзя самовольно вставать и ходить! Быстро, кто-нибудь, помогите, отведите его обратно… Е Чжэн машинально обернулся — и у него тут же душа ушла в пятки. Забыв про телефон, он бросился вперёд и подхватил едва державшегося на ногах Цзян Кэчжоу. В голосе смешались ярость и испуг: — Ты что делаешь? Кто тебе разрешил шататься где попало? Цзян Кэчжоу вцепился ему в плечо. От боли голос его стал совсем слабым, холодный пот струился от висков к подбородку, а во взгляде ещё оставалась тревожная неуверенность: — Боялся, что ты рассердишься и действительно уйдёшь. Взгляд Е Чжэна потемнел, и он внезапно крепче сжал Цзян Кэчжоу в объятиях. — И ты, оказывается, умеешь бояться? — Он в упор смотрел на Цзян Кэчжоу; голос звучал глухо и зло, будто он говорил сквозь стиснутые зубы, как зверь, который скрежещет клыками и вот-вот вцепится в добычу. — Ты, человек, который даже смерти не боится, боишься, что я уйду? С чего ты взял, что если вот так пойдёшь за мной следом, я непременно останусь? — Посмотри, кем обычно приходятся больным те, кто остаётся у их постели. А я тебе кто? — Я даю тебе последний шанс. Если ты сегодня во что бы то ни стало хочешь, чтобы я остался, то впредь я уже так просто тебя не отпущу… Ты хорошо подумал? Под этим взглядом, от которого невозможно было укрыться, Цзян Кэчжоу словно почувствовал, как Е Чжэн сжал ему горло; внутри почти поднялся дрожащий страх. Е Чжэн шаг за шагом теснил его, а путь к отступлению был полностью отрезан ещё в тот миг, когда Цзян Кэчжоу переступил порог палаты. Перед ним словно пролегла бездна, а рядом звучал сладкий, дьявольски соблазнительный голос, без устали подталкивавший его идти вперёд. Стоит сделать этот шаг — и пути назад уже не будет. — Что, молчишь? — Взгляд Е Чжэна медленно скользнул вниз и остановился на его обескровленных губах. Он холодно и мягко сказал: — Ответь мне. Или… сейчас же развернись и вернись обратно, пока не поздно. Я могу сделать вид, что не видел тебя. Цзян Кэчжоу по-прежнему молчал. Е Чжэн подождал немного и прочёл в этом молчании отказ. Жгучий жар в его глазах стремительно угас — словно фейерверк, сгоревший за одно мгновение и оставивший после себя лишь холодный белый пепел. Он разжал руки, которыми удерживал Цзян Кэчжоу, шагнул назад, и голос его стал таким холодным, что, казалось, с него вот-вот посыплются ледяные осколки: — Каждый сам выбирает свою дорогу. Раз ты хочешь приходить и уходить, когда вздумается, и ни с кем себя не связывать — хорошо. Мне больше нечего сказать. С этими словами он даже не потрудился ещё раз взглянуть на Цзян Кэчжоу и уже собирался уйти. — Неужели обязательно устраивать это на людях? Е Чжэн остановился, но оборачиваться не стал: только слегка повернул голову и бросил на него взгляд краем глаза. Цзян Кэчжоу, прислонившись спиной к стене, беспомощно смотрел на него: в глазах не было ни гнева, ни печали, зато в них светилась такая же спокойная улыбка, как и в ту ночь, а ещё — едва уловимое желание пойти ему навстречу. — Я вообще-то хотел как следует перед тобой извиниться, — с притворным сожалением произнёс он. — Видно, этого оказалось недостаточно… — Не нужно, — резко оборвал его Е Чжэн. Но не успел он произнести следующее слово, как Цзян Кэчжоу внезапно шагнул ближе, притянул его к себе и, ничуть не медля, поцеловал. К счастью, коридор был довольно укромным: в это время здесь почти никто не проходил, а та медсестра уже ушла в другую палату. Это был первый раз, когда Цзян Кэчжоу поцеловал Е Чжэна по собственной инициативе. Пусть они уже достаточно хорошо знали дыхание друг друга, но когда губы Цзян Кэчжоу коснулись этих чуть прохладных губ, в груди у него вдруг разлилось совершенно иное чувство — словно он наконец шагнул в бездну и обрёл освобождение: не было боли, только свистящий у ушей ветер падения, который с сокрушительной силой сметал все сомнения, догадки и тревожные колебания. Семя, неизвестно когда упавшее в каменную щель, робко и дрожа распустилось цветком. — Этого достаточно? — когда их губы разомкнулись, Цзян Кэчжоу, тяжело дыша, слегка отстранил Е Чжэна, который уже перехватил инициативу и всё ещё никак не мог насытиться. — Это общественное место. Сдерживайся. Е Чжэн прищурился и спросил в ответ: — Кто первый начал? — Ты меня вынудил. — Рука Цзян Кэчжоу, лежавшая у него на шее, естественно скользнула вниз; он вдруг уткнулся лицом в изгиб плеча Е Чжэна, поднял обе руки, обхватил его за талию и глухо сказал: — Печать уже поставлена. Так кем же я тебе теперь прихожусь, господин Е? Или ты хочешь, чтобы я называл тебя как-то иначе? Всё тело Е Чжэна напряглось, а затем до него дошло. Он крепко прижал Цзян Кэчжоу к себе, мелкие поцелуи посыпались на покрасневшие кончики ушей и за ушами, а в голосе прозвучала улыбка: — Хорошо, я принимаю. Тогда, господин Цзян, — он тихонько подул Цзян Кэчжоу в ухо, — теперь я ваш человек. Господин Е, пребывая в отличном расположении духа, добровольно передал право собственности на себя в чужие руки, вкусил всю сладость ласкового капризничанья и бесстыдных сцен и с тех пор каждый день изобретал новые способы выманивать у Цзян Кэчжоу «официальные печати», красиво называя это: «получено по велению Неба, на десять тысяч лет незыблемо»[1]. Цзян Кэчжоу, задыхаясь, сказал: — Даже если это печать, при такой частоте и силе укрепления она уже могла бы продержаться до конца света. Чего тебе ещё беспокоиться? Или я особенно похож на какого-то подлеца, который бросает супруга и детей, и потому у тебя совсем нет чувства безопасности? — Нет, дело не в этом, — ответил Е Чжэн. — Просто я хотел бы заняться кое-чем другим, да больница не позволяет. Цзян Кэчжоу: — … Для тонкокожего человека «самокритичность» — это тормоз, а для господина Е, чья кожа толще крепостной стены, «самокритичность», наверное, ракета: она только помогает ему окончательно отпустить себя и безвозвратно умчаться по широкой магистрали бесстыдства. Впрочем, Е Чжэн всего лишь тешил себя разговорами. Он понимал состояние Цзян Кэчжоу и не решался переступить черту. Из-за того, что рана слегка разошлась, состояние Цзян Кэчжоу стало нестабильным, и ему пришлось лежать в постели. А Е Чжэн, который в тот день несколькими словами вынудил его сделать шаг, потом, когда менял Цзян Кэчжоу повязку, едва не сходил с ума от боли за него. Он готов был проявить безграничное терпение и ухаживать за Цзян Кэчжоу, пока тот окончательно не поправится; готов был бережно и нежно относиться к нему, дожидаясь, пока Цзян Кэчжоу постепенно откроет ему сердце. Всё равно впереди ещё много времени, чтобы пройти его вместе, рука об руку. *** Ещё через два дня, когда раны у Цзян Кэчжоу затянулись и он мог вставать с постели и немного ходить, Су Да, которого Цзян Кэчжоу всё это время отваживал и не пускал навещать больного, ворвался в больницу с кучей фруктов и питательных добавок. Цзян Кэчжоу изначально очень тщательно скрывал своё ранение: он не хотел тревожить коллег и друзей, да и постоянное присутствие Е Чжэна рядом с ним было неудобно показывать посторонним. Но Су Да был человеком ушлым и окольными путями всё-таки выведал правду. Он собирался приехать в тот же день, но как раз через пару дней Е Чжэну нужно было днём вернуться в компанию на совещание, и Цзян Кэчжоу договорился с Су Да именно на это время, чтобы не пришлось говорить лишнее при Е Чжэне. На этот раз Цзян Кэчжоу сильно подорвал силы. Хотя раны уже подлечили, он и без того был худощавым, а после того как сбросил ещё несколько цзиней, стал выглядеть совсем исхудавшим. Лицо заметно осунулось, щёки и губы были бледными, бескровными, зато держался он неплохо. Су Да никак не ожидал, что за какие-то десять с лишним дней Цзян Кэчжоу так осунется. Когда он толкнул дверь, вошёл и увидел, как тот вяло откинулся на больничной койке, у Су Да тут же защемило сердце, и он уже не мог остановиться: — Братец мой, братец мой горемычный! Цзян Кэчжоу спокойно посмотрел на него: — Ты ещё спеть мне собираешься? Су Да со слезами на глазах пропел две строчки: «Есть эта жизнь — в этой жизни будем братьями; если нет будущей жизни — в будущей жизни буду скучать по тебе»[2]. От его завываний у больного пошли мурашки по коже, и Цзян Кэчжоу наконец не выдержал и взмолился, чтобы тот замолчал. Только тогда Су Да придвинул стул к кровати, сел и, тяжело вздыхая, сказал: — Мой капитан, из троих детей в нашей семье ты самый беспокойный. Цзян Кэчжоу ответил: — Матушка, меньше рожать — лучше жить. Хочешь разбогатеть — сажай деревья; меньше рожай, больше сажай[3]. Су Да хлопнул по кровати: — Хватит ерунду молоть, выкладывай честно: что стряслось с твоей рулькой?! Цзян Кэчжоу задумался. Су Да давно уже знал об их с Е Чжэном отношениях, поэтому он ничего не стал скрывать и рассказал всё с самого начала — с благодарственного ужина. Су Да слушал и вздрагивал от страха: ведь если бы удача тогда хоть немного отвернулась от Цзян Кэчжоу, сегодня он едва ли сидел бы здесь с ним в целости и сохранности. — Тех двоих, что тебя похитили, нашли? — Нет ещё, — покачал головой Цзян Кэчжоу. — Говорят, к тому времени, когда нашли их грузовик, они уже скрылись. — То есть кто за этим стоит, тоже неизвестно? Цзян Кэчжоу кивнул. Су Да спросил: — Ты в последнее время не перешёл кому-нибудь дорогу? Ну, например, тому, кто раньше слал тебе сообщения, или тому сопляку, который тогда был рядом с Е Фэном. — Сопляку?.. А, Хань Сюйян, — протянул Цзян Кэчжоу. — Если говорить начистоту, именно с ним у нас был самый серьёзный конфликт. Но у Хань Сюйяна не хватило бы возможностей провернуть такое похищение. Даже если за ним стоят Ли Люфэн и Е Фэн, думаю, эти двое не позволили бы ему так бесчинствовать. Конечно, нельзя исключать, что у Хань Сюйяна есть и другие покровители. Но, судя по его характеру, не думаю, что он настолько жесток, чтобы непременно желать мне смерти. — Тогда кто ещё, кроме него? — спросил Су Да. Цзян Кэчжоу покачал головой: — Остальные... без доказательств и проверить трудно. — Погоди, — нахмурившись, перебил его Су Да. — Судя по твоим словам, вы сами ведёте расследование? Цзян Кэчжоу кивнул так, словно это само собой разумелось. Су Да был потрясён: — Вы не заявляли в полицию?! — Это долгая история, — сказал Цзян Кэчжоу. — Сначала нужно ввести тебя в курс дела. Здесь появится одно новое действующее лицо, но ты должен держать всё это при себе и ни в коем случае не разбалтывать. Су Да тут же навострил уши, и Цзян Кэчжоу вкратце рассказал ему об отношениях Е Чжэна и Янь Цзя. Су Да выслушал — лицо у него одеревенело: — Да ладно? Твою мать, они и правда в таких отношениях? — Ничего удивительного. И мне кажется, кто-то всё время пытается стравить меня с Янь Цзя, — размышляя вслух, сказал Цзян Кэчжоу. — Если бы история с фотографиями в прошлый раз достигла желаемого эффекта, мы с Янь Цзя стали бы смертельными врагами. В сочельник я дважды видел Янь Цзя, и он вёл себя так, будто совершенно меня не знает. Но этому спектаклю нельзя верить. Поэтому я склоняюсь к тому, что нас стравливают с двух сторон: Янь Цзя меня знает и относится ко мне плохо. — Тогда не мог ли Янь Цзя быть инициатором похищения? Чтобы отбить Е Чжэна? — спросил Су Да. Цзян Кэчжоу чуть улыбнулся: — Хороший вопрос. Это и есть ключ ко всей истории. Во-первых, в тот вечер, когда я ходил в туалет, я прошёл мимо Янь Цзя в коридоре, но он по-прежнему делал вид, что меня не знает. Во-вторых, он звезда: каждый его шаг в тот вечер был у всех на виду, у него вряд ли была возможность руководить похитителями. В-третьих, похитителей не нашли, и я уверен: даже если бы их нашли, к нему они не имели бы никакого отношения. — Связь между ним и этим делом есть, но если копнуть глубже — доказательств нет. — Цзян Кэчжоу жестом остановил Су Да, давая понять, чтобы тот сначала дослушал. — Но раз я почувствовал эту странность, Е Чжэн, конечно, тоже её заметил. Это ещё одна причина, по которой мы не пошли в полицию. Если бы это дело действительно оказалось связано с Янь Цзя, полиция это выяснила бы, и всё стало бы достоянием общественности. Тогда компанию «Сихуа Энтертейнмент» ждал бы самый большой кризис в её истории. Су Да, нахмурившись, уставился на него. Помолчав, он с досадой сказал: — Впервые вижу, что у тебя такой талант к любовным делам. Каким приворотным зельем тебя напоил Е Чжэн? Но Цзян Кэчжоу не обратил внимания на его слова и продолжил: — Кроме того, у меня такое чувство, что в этом похищении участвовала не одна группа. Су Да похолодел. — В тот вечер мои руки и ноги были связаны обычным скотчем — достаточно было немного потереть о железную клетку, чтобы освободиться. Все клетки в собачьем питомнике были заперты на замки. Уезжая, похитители не закрыли ворота и даже не обыскали меня — оставили мой телефон. Они дали мне шанс спастись. Похоже, эти люди хотели просто напугать меня или проучить. Но я не могу понять одного: в собачьем питомнике на каждой клетке висели замок и цепь. Как же так вышло, что именно в ту ночь бешеная собака сорвалась с цепи? [1] 受命于天，万年永固 (shòu mìng yú tiān, wàn nián yǒng gù) — букв. «получено по велению Неба; на десять тысяч лет незыблемо». Торжественная формула, напоминающая надписи на императорских печатях и связанная с представлением о «мандате Неба» (天命), то есть о власти, дарованной свыше и потому законной. [2] Строки из известной песни 《兄弟》 (Xiōngdì, «Братья») тайваньского певца Жэнь Сяньци / Richie Jen (任贤齐 / 任賢齊) 2000 года. [3] Это старые агитационные лозунги эпохи политики планового деторождения в Китае (политика одного ребёнка), особенно характерные для 1980–1990-х годов. Сейчас они звучат нарочито устаревше: нынешняя демографическая политика Китая, напротив, направлена на поддержку рождаемости.