Период после расставания

Незаметно наступил канун Нового года. Они жили внутри Третьей кольцевой дороги, и в последние два года из-за введённых властями ограничений в городской черте запретили запускать фейерверки и петарды, поэтому после наступления темноты за окнами было особенно тихо. Но сейчас в домах горели бесчисленные огни, водяной пар на стёклах застывал морозными узорами, и яркий свет, проходя сквозь эту дымку, становился мягким и тёплым. Снежное зарево окрасило половину ночного неба в тёмно-красный цвет. Вдалеке переливались неоновые огни высотных зданий — пусть беззвучно, но всюду царило оживление. Е Чжэн уехал в старый дом семьи Е праздновать Новый год. Цзян Кэчжоу, следуя старому обычаю, зажёг в доме весь свет, а потом включил телевизор. Центральное телевидение как раз показывало вечерние новости, «Новогодний гала-концерт» ещё не начался. Телефон на журнальном столике не переставал вибрировать — отовсюду потоком хлынули поздравительные эсэмэски и сообщения в WeChat. Цзян Кэчжоу отправил нескольким руководителям новогодние поздравления, а Су Да и остальным по очереди разослал праздничные красные конверты. В рабочих чатах все наперебой ловили красные конверты, и Цзян Кэчжоу тоже отправил один покрупнее. Он давно не появлялся, и коллеги тут же наперебой бросились приветствовать его: кто припадал к его ногам, кто называл «папочкой». Кто-то из коллег поинтересовался его здоровьем, но Цзян Кэчжоу несколькими словами перевёл разговор на другую тему, и все договорились встретиться после праздников. Перед уходом Чжао Энь кинул в чат красный конверт на десять юаней, предложив всем испытать удачу. Цзян Кэчжоу машинально ткнул — вытащил два юаня тридцать три фэня и неожиданно оказался самым удачливым. Чжао Энь рассмеялся: — Удачное начало! В этом году тебе обязательно повезёт. Цзян Кэчжоу улыбнулся, отложил телефон, встал и задёрнул шторы на панорамном окне. Звук телевизора вдруг стал громче и оживлённее, откуда-то издалека донеслись хлопки петард — весь город погрузился в бессонную новогоднюю ночь. Все эти годы Цзян Кэчжоу встречал канун Нового года в одиночестве: что в большом доме, что в маленьком — он давно к этому привык. К тому же в этом году тётя Се перед уходом приготовила ему целую кучу всякой еды для перекуса. В эти дни, чтобы он мог спокойно залечивать рану, в доме всё было устроено так, чтобы ему было максимально удобно. Цзян Кэчжоу, обняв мягкую подушку, устроился на диване и подумал: чего же ещё желать? В жизни, где всегда чего-то недостаёт, «полнота» подобна тонкому проблеску небесного света — видимому, но недосягаемому. Он никогда не мечтал зажать её в кулаке: достаточно было смотреть издали, позволяя этому призрачному и романтическому образу висеть над головой, словно сказке на ночь, которую повторяли уже тысячи лет и до сих пор передают дальше. Пусть она и не была правдой, этого хватало, чтобы после долгого пути сквозь ветер и пыль почерпнуть из неё крохотную толику мужества — и снова идти дальше, к концу своего пути. *** Телефон снова завибрировал — на этот раз звонил Е Чжэн. — Чем занимаешься? — Его голос донёсся из динамика, низкий и бархатистый, с той затаённой нежностью, от которой сердце невольно сбивается с ритма. — Дома одному не скучно? Цзян Кэчжоу чуть отодвинул телефон от уха — ему было трудно выдерживать, когда тот был прижат вплотную, и уши у него слегка покраснели. — Жду начала гала-концерта. А ты? Е Чжэн, кажется, отошёл на несколько шагов, и на том конце стало совсем тихо. — Ужин только что закончился, а старики всё пьют без конца. В этом году в доме много родственников, внизу уже разложили два стола для маджонга. Что ты ел на ужин? — Так, перекусил кое-чем. Немного погодя ещё сварю пельмени — боюсь, если наемся, желудку будет тяжело. — «Кое-чем»? — холодно протянул Е Чжэн. — Я смотрю, у тебя шрам зажил — и боль уже забылась. Стоит мне один день не присмотреть за тобой дома — и ты уже готов на крышу лезть и черепицу срывать[1], да? — Я… — Не смей пререкаться. — Е Чжэн даже не дал ему оправдаться. — Ешь как следует. Когда тётя Се вернётся, если твой вес хоть на полцзиня[2] упадёт — я запру тебя дома и буду откармливать. Никуда не пущу. Цзян Кэчжоу было и досадно, и смешно, но против сильного не попрёшь[3]. Пришлось смиренно поддакивать: — Хорошо, начальник. Всё, что начальник говорит, правильно. Е Чжэн не знал, плакать или смеяться: — Брось ты эту манеру: активно признавать ошибку, но упорно не исправляться. Какой от этого толк? Съешь ещё чего-нибудь. Если ночью не выдержишь — ложись пораньше. Слушайся, не мучай себя слишком долго. Вернусь — дам тебе новогодний красный конверт. Наверное, никто не способен отказаться от такой заботы, в которой за притворным укором скрывается нежность. Цзян Кэчжоу не был исключением. Он устроился на диване и тихо ответил: — Хорошо. На обоих концах линии повисло молчание. Е Чжэн уже собрался что-то сказать, как за дверью раздался голос Е Фэна: — Второй брат! Стол для маджонга уже разложили — трое есть, тебя не хватает! — Знаю, сейчас приду, — отозвался Е Чжэн, снова поднёс телефон к уху и вздохнул. — Придётся идти составлять партию старикам. Потом, наверное, уже не будет времени тебе позвонить. Перед сном напиши мне сообщение. С Новым годом, милый. — Угу, — улыбнувшись, сказал Цзян Кэчжоу. — С Новым годом. Иди, пока. Он первым положил трубку. Е Чжэн посмотрел на потухший экран телефона, подумал немного, развернулся и вышел из комнаты. *** Без пятнадцати двенадцать ночи. На новогоднем гала-концерте начался блок поздравлений. Цзян Кэчжоу откинул плед, поднялся с дивана и зашёл на кухню. Тётя Се ещё перед праздником запасла в холодильнике с десяток пакетов пельменей с разными начинками, но наклеить ярлыки забыла. Цзян Кэчжоу долго пытался их различить, а в конце концов просто закрыл глаза и наугад вытащил из ящика один пакет. Он налил в кастрюлю воды, поставил её на газ, бросил ложку соли, высыпал пельмени и начал медленно размешивать их лопаткой. По гостиной разносилось пение из телевизора. В темноте за окном смутно мелькали вспышки фейерверков. Железная кастрюля выпускала горячий белый пар. Цзян Кэчжоу стоял рядом, рассеянно прислушиваясь к весёлым голосам и смеху из гостиной. *** Без пяти двенадцать. Белые пухлые пельмени один за другим перекатывались в кипящей воде и разбухали. Цзян Кэчжоу открыл верхний кухонный шкафчик и достал посуду. Вода в кастрюле бурлила, внутреннюю сторону оконного стекла затянуло тёплым белым паром. По телевизору как раз показывали последний номер перед обратным отсчётом: музыка и безумные аплодисменты зрителей заглушали мелкие шорохи в гостиной. *** Без одной минуты двенадцать. Цзян Кэчжоу с тарелкой пельменей вышел из кухни — и вдруг встретился взглядом с человеком, стоявшим у журнального столика. Он остолбенел. *** «Горы и реки расстилают парчу, небо и земля поют о процветании, вот-вот наступит Новый год —» Е Чжэн ещё не успел снять пальто; снег на его плечах в тепле комнаты быстро растаял, оставив влажные пятна. В его глазах была невыразимая нежность, и он неотрывно смотрел на Цзян Кэчжоу. «Давайте вместе начнём обратный отсчёт —» Цзян Кэчжоу не мог поверить своим глазам. Тысячи звуков в ушах слились в один шумный гул, но он не разобрал ни слова. Глыба на сердце зашаталась, вокруг буйно разрослись лианы, дикие травы рванули вверх, с земли поднялся шквальный ветер, будто готовясь устроить в его душе никому не ведомую катастрофу, где раскалывается земля и рушатся горы. «Пять, четыре, три, два, один —» Е Чжэн направился к нему. Тысячи возгласов и мириады фейерверков в этот миг слились в единый грохот. — С Новым годом, милый. Он взял у Цзян Кэчжоу из рук фарфоровую тарелку, отставил её куда-то в сторону, а затем обхватил его лицо ладонями и бережно, как драгоценность, поцеловал. Кадык Цзян Кэчжоу дрогнул. Он приподнял подбородок, принимая поцелуй Е Чжэна — на вид нежный, но полный скрытой напористости. Ресницы задрожали от неожиданности, почти задевая его переносицу. Губы и языки сплетались в поцелуе; Е Чжэн будто хотел вжать его в свои объятия. Рука Цзян Кэчжоу, выставленная перед собой, помедлила, а затем скользнула вокруг тела Е Чжэна — словно птица, наконец нашедшая приют. Его руки сомкнулись на спине Е Чжэна, обхватив его узкую талию. В тот миг, когда их тела полностью прильнули друг к другу, в груди у Цзян Кэчжоу словно что-то прорвало стены и вырвалось наружу — сокрушительно сметая многолетнюю глыбу. Небесный свет вспыхнул во всю силу, ветер загулял на просторе и пепел вокруг в одно мгновение развеяло без остатка. Чувства, которые он столько лет держал взаперти, внезапно взбунтовались. «Доверь это ему, — сказал он себе. — Чего бы он ни попросил — отдай». *** Телевизор в гостиной всё ещё работал, но кто-то — неизвестно когда — выключил звук, и в комнате остались лишь плывущие переливы света и тени. Та забытая тарелка пельменей простояла уже долго; пар от них рассеялся, и только на дне ещё сохранялось немного остаточного тепла. Е Чжэн вышел из спальни в халате, пояс на талии был завязан кое-как, ворот слегка разошёлся, открывая грудь, на которой виднелся едва заметный бледно-красный след. Он поставил тарелку с пельменями в микроволновку на две минуты, взял палочки и с безупречным изяществом отнёс всё это в спальню. Движения его были исполнены благородной грации, а лицо — невозмутимого удовлетворения, будто перед ним были не повторно разогретые замороженные пельмени, а какое-то дорогое, искусно приготовленное лакомство. Цзян Кэчжоу, полусонный, прислонился к изголовью кровати, одеяло было натянуто до груди. Обнажённое плечо, белое и округлое, выглядывало из-под одеяла; взгляд был чуть затуманен, но черты лица уже смягчились, словно с них сняли всё напряжение. Е Чжэн сел на край кровати, и к Цзян Кэчжоу потянулся тёплый аромат пельменей. Почуяв запах, он с трудом приоткрыл веки, увидел тарелку и не удержался от смеха: — Зачем ты их сюда принёс? Спальня — разве место для еды? За эти годы Е Чжэн приучил Цзян Кэчжоу к лёгкой щепетильности в вопросах чистоты, но теперь сам, будто переменившись, отнёсся к этому беззаботно: — Новогодняя ночь всё-таки, надо съесть хоть несколько пельменей. Не только ты — я тоже не ел. Открывай рот. Он просидел в старом доме до десяти часов, но, сколько ни думал, всё равно не мог перестать тревожиться за Цзян Кэчжоу, который остался в пустом доме один. Чем шумнее было здесь, тем холоднее и тоскливее должно было быть в одиночестве. Стоило ему представить, как тот сидит один в комнате, полной тишины, — и сердце болело невыносимо. В конце концов он просто придумал предлог, будто его позвали друзья, выбрался оттуда и всю дорогу спешил обратно на виллу. А выражение лица Цзян Кэчжоу, в одно мгновение озарившееся светом, стало лучшей наградой за всю эту поездку. *** В первый день нового года, ранним утром, когда они, разделив на двоих тарелку пельменей, умылись, привели себя в порядок и наконец улеглись спать, за окном уже начинало светать. На кровати шириной два с половиной метра с избытком поместились бы и трое, но кому-то непременно нужно было оставить все эти ресурсы без дела и сплестись в объятиях ровно посередине. Новый год неторопливо вступал в свои права. С этого дня оставалось два месяца до четвёртой годовщины их встречи. [1] 上房揭瓦 (shàng fáng jiē wǎ) — букв. «залезть на крышу и срывать черепицу». Разговорное выражение о человеке, который начинает безобразничать, своевольничать, устраивать хаос или вести себя так, будто его некому приструнить. [2] Полцзиня — около 250 граммов. [3] В оригинале 胳膊拧不过大腿 (gēbo nǐng buguò dàtuǐ) — букв. «рука не перекрутит бедро». Разговорная пословица о том, что слабая сторона не может одолеть более сильную: младший или зависимый человек вынужден уступить тому, у кого больше силы, власти или влияния.