Период после расставания

В первый день нового года, когда провожают старое и встречают новое, они чуть не проспали. После месяца отдыха и восстановления Цзян Кэчжоу привык к хорошему режиму и проснулся раньше Е Чжэна. Его пижама валялась на ковре рядом с кроватью, а обнажённая спина, отделённая лишь тонким слоем мягкого шёлка, прижималась к тёплой груди мужчины. Что-то твёрдое упиралось ему в поясницу. Мозг Цзян Кэчжоу, ещё затуманенный сном, какое-то время лениво блуждал в полудрёме, а потом он резко пришёл в себя. Огни в тумане, новогодний бой часов, тарелка дважды разогретых пельменей… И то самое «воссоединение», о котором он когда-то не смел и мечтать, — теперь стало явью. Он осторожно приподнял руку Е Чжэна, лежавшую у него на талии, и выбрался из тёплых объятий. Собрался было встать, но вдруг заметил, что на его щиколотке непонятно когда оказалась повязана красная верёвочка. На красной верёвочке были нанизаны шесть золотых бусин, а посередине висел гладкий, тёплого оттенка нефритовый амулет пинъанькоу. На амулете была ещё и ажурная резьба, но из-за неудобной позы её было не разглядеть. Цзян Кэчжоу ничего не смыслил в ювелирных украшениях и мог только на глаз предположить, что это, возможно, хотанский нефрит или нефрит сорта «бараний жир». Вся цепочка была небольшой, размером чуть больше обхвата щиколотки, и изящно висела на тонкой косточке. Золото, нефрит и красная нить на белой коже смотрелись и правда очень красиво. Но зачем Е Чжэн повязал ему это? — Нравится? — Пользуясь тем, что он замер, тёплое, стройное тело прильнуло к нему. Мужчина упёрся подбородком в плечо, губы едва ощутимо скользнули у самого уха, и он лениво повис на нём. — С утра пораньше сидишь рядом со мной голышом — думаешь, мне и так мало приходится держать себя в руках? Цзян Кэчжоу опустил согнутую ногу: — Что это? — Носи, — Е Чжэн обхватил его за талию и усадил к себе на колени. — Его освящали в храме, чтобы оберегал. Не смейся… Это не суеверие, просто так мне спокойнее. Одного того, что случилось в прошлом году, хватило, чтобы превратить меня в верующего. Не могу же я теперь запереть тебя дома, вот и привязал амулет. Ничего особенного я не прошу — только чтобы ты был цел и невредим, без болезней и несчастий… Недосказанные слова исчезли в глубоком поцелуе. *** Они дурачились до самого полудня и только потом спустились вниз. Готовить было лень, так что сварили ещё два пакета пельменей. Е Чжэн прошлой ночью весьма предусмотрительно выключил телефон: стоило включить его снова, как туда хлынул поток сообщений и звонков, и телефон чуть не завис. Он неторопливо шёл за Цзян Кэчжоу, болтая по телефону и заодно играючи его дразня. Цзян Кэчжоу, которому это уже смертельно надоело, несколько раз порывался выставить этого путающегося под ногами типа с кухни, но, сам не зная почему, каким-то чудом скрепя сердце стерпел. Человек, который обычно держался так важно, будто парил в трёх футах над землёй, вдруг стал таким привязчивым, что сердце у Цзян Кэчжоу растаяло без остатка — словно поджаренная на огне зефирка превратилась в сладкую тягучую массу, и на душе стало мягко и тепло. Цзян Кэчжоу открыл верхний шкафчик и уже собирался достать посуду, как вдруг Е Чжэн обнял его сзади, протянул руку мимо него, взял две тарелки и неожиданно прикусил его у основания шеи. Цзян Кэчжоу с досадой и усмешкой сказал: — Ты есть будешь или нет? — М-м-м, — Е Чжэн, забыв о гордости, обхватил его за талию и принялся ластиться. — Хочу тебя. — Хватит уже. Не в первый же раз… Ты же не девица, которая впервые садится в свадебный паланкин. Столько лет уже меня ешь — знай меру. — Цзян Кэчжоу остался непоколебим: шумовкой выловил из кастрюли последний пельмень и сунул тарелку Е Чжэну в руки. — За стол. Кончик носа Е Чжэна скользнул от его шеи к уху, и он тихонько вздохнул у его виска: — Вкусив однажды — уже не оторваться… А ты — бесчувственная колода. *** В развлекательной индустрии, где в праздничный новогодний сезон идёт ожесточённая конкуренция, Праздник весны был похож не на отдых, а на поле боя, где со всех сторон поднимался дым войны. Е Чжэн, будучи представителем «привилегированного класса», урвал немного покоя среди суеты и всё же пробыл дома всего два дня. На третий день ему уже пришлось вернуться в компанию — руководить и проводить совещания. К счастью, они и так уже три года были неразлучны и не походили на зелёных юнцов, только познавших вкус любви, иначе при характере Е Чжэна он, чего доброго, решился бы стать тем самым «государем, который с тех пор не являлся на утреннюю аудиенцию»[1]. Утром четвёртого дня тётя Се ещё не вернулась. Цзян Кэчжоу подал завтрак на стол, попросил Янь Чжисина, приехавшего за Е Чжэном, немного подождать, а сам поднялся наверх будить молодого господина. После долгих уговоров он наконец вытащил его из-под одеяла, но за это время Е Чжэн несколько раз успел прижать его к кровати и беззастенчиво воспользоваться моментом. Когда же наконец господин Е — бодрый и свежий — спустился вниз, лицо у ассистента Яня было уже почти зелёным. Янь Чжисин никак не мог понять, каким приворотным зельем Цзян Кэчжоу опоил его босса. Для такого натурала, как он, Цзян Кэчжоу был всего лишь обычным, спокойным, слегка отстранённым мужчиной — может, с ним и приятно дружить, но не до безумия же. А Е Чжэн словно подсел на него: терял самообладание, тревожился, действовал сгоряча, не думая о последствиях. Даже когда они расстались, на деле он так и не смог разорвать эту связь. — Я пошёл. Не стой у двери, там дует. — Е Чжэн обнял его за плечи, наклонился и поцеловал в лоб. — Будь умницей, охраняй дом. Пока, милый. — Ну хватит, — Цзян Кэчжоу подталкивал его к выходу. — Подумаешь, на работу идёшь, зачем устраивать бесконечные проводы[2]? Не заставляй господина Яня ждать. Иди уже, пока. Е Чжэн молчал и не двигался: просто стоял в дверях и раз за разом бросал на него взгляды, полные обиды и укоризны. У Цзян Кэчжоу от этих взглядов волосы встали дыбом. — Кхм… Опоздаешь. Е Чжэн приподнял бровь. Цзян Кэчжоу готов был пасть на колени перед его выкрутасами, но старую привычку трудно изменить: он всё равно бессознательно потакал Е Чжэну. Пришлось подойти и чмокнуть его в чётко очерченный подбородок. — Ну всё, теперь пойдёшь? Едва удовлетворительно. Господин Е, желая сохранить глубокомысленный и загадочный вид, неопределённо кивнул. Однако Цзян Кэчжоу не сумел правильно считать его мозговые волны и решил, что тот всё ещё продолжает капризничать. Видя, что человека не умаслить, он собрался с духом и решил наплевать на стыд. Он с силой взял Е Чжэна за плечи, прижался губами к его уху и прошептал почти беззвучно, на одном дыхании: — Раз тебе так не хочется на работу — может, не надо? Тело Е Чжэна заметно напряглось. Цзян Кэчжоу чуть опустил глаза, взгляд скользнул из-под ресниц — необъяснимо дразнящий, словно маленькая кисточка, щекочущая самое сердце. Он, с лёгкой полуулыбкой, произнёс: — Как раз можно продолжить то, что мы в прошлый раз не закончили… Ты ведь это хотел услышать? Е Чжэн: — … Если бы не куча дел, которые ждали его в компании, он непременно заставил бы этого не знающего страха прохвоста с плачем проглотить свои слова обратно. — Давненько я не встречал человека, который осмелился бы так меня дразнить, — Е Чжэн сжал подбородок Цзян Кэчжоу, лицо его сияло, а в голосе сквозила похвала. — Вот это характер. Надеюсь, сегодня вечером в постели у тебя тоже хватит стойкости не уступать, милый. Их взгляды встретились — между ними будто посыпались искры, проскочило электричество и повалил чёрный дым. *** Е Чжэн закрыл за собой дверь и ушёл. Цзян Кэчжоу, дождавшись, когда звук автомобильного мотора окончательно стихнет, отступил на шаг, опёрся о дверной косяк и перевёл дух. Щёки запоздало загорелись. Он понимал, что в этот раз переборщил, и на душе было немного неспокойно. Не потому, что он боялся, будто Е Чжэн и правда с ним что-то сделает, — просто, судя по его тону, за сегодняшнюю неумеренную болтовню ближе к ночи придётся расплачиваться натурой. У Е Чжэна в этом смысле не было никаких странных пристрастий, разве что с гигиеной возни было побольше. Раньше он, правда, не слишком заботился об ощущениях партнёра: просто выплёскивал желание, сам получал удовольствие — и на этом всё. Но людей при этом не мучил. В памяти Цзян Кэчжоу единственный случай, когда Е Чжэн словно сорвался с цепи, произошёл на одном банкете; это было одно из тех немногих мероприятий, где Цзян Кэчжоу открыто появлялся в кругу общения Е Чжэна. Обстановка тогда была мутная: кто-то подсунул Е Чжэну бокал с «добавкой». Они оба ничего не знали, и в итоге Цзян Кэчжоу по ошибке взял не свой бокал и выпил вместо него. Вскоре препарат подействовал, и Е Чжэн тут же унёс его в гостиничный номер. Сначала Е Чжэн собирался оставить его одного перетерпеть, но реакция на препарат оказалась слишком сильной, и Цзян Кэчжоу просто не мог оставаться один. Неизвестно, что именно тогда в его виде так зацепило Е Чжэна; в итоге и алкоголь, и препарат подействовали вместе, и они провозились до самого рассвета. После этого Цзян Кэчжоу целые сутки не мог встать с постели и восстанавливался три недели, прежде чем пришёл в норму. Именно после того случая Е Чжэн перестал брать его с собой на любые банкеты и застолья, кроме самых близких дружеских встреч. Его объяснение было простым: при такой склонности к несчастным случаям ему всё же безопаснее было сидеть дома. *** Закончив вспоминать былые времена, Цзян Кэчжоу лишь усмехнулся и отмахнулся от этих мыслей. Затем развернулся и пошёл в столовую убирать посуду. Однако он никак не ожидал, что Е Чжэн тогда словно накаркал — и сегодня это вновь окажется правдой. «Несчастный случай» сам явился на порог. Не считая уборщицы, которая каждый день приходила убираться, на этой вилле постоянно жили только трое: Е Чжэн, Цзян Кэчжоу и тётя Се. Е Чжэн начал работать с третьего числа, Цзян Кэчжоу должен был выйти на работу пятого, тётя Се тоже планировала вернуться из родных краёв пятого. Иными словами, за все эти дни до и после Нового года только четвёртого числа Цзян Кэчжоу оставался на вилле совсем один. Когда Цзян Кэчжоу увидел это лицо в видеодомофоне, он сразу понял, что дело плохо. Но он уже снял трубку, и положить её обратно было невозможно; пришлось, собравшись с духом, открыть дверь. Гостья ещё не успела войти, как в дом первым, почти стелясь по полу, шмыгнуло маленькое пушистое нечто и разразилось громким яростным лаем. Цзян Кэчжоу даже не успел разглядеть, что это такое: при одном только звуке у него в голове словно что-то грохнуло, зрачки резко сузились, и лицо в одно мгновение побелело. — Это… — Он пошатнулся, ухватился за дверь, чтобы устоять на ногах, и его голос, смешавшись с резким, пронзительным женским вопросом, прозвучал так тихо, что его почти нельзя было расслышать: — Не впускайте его… — Ты как здесь оказался?! Женщине было за сорок, но она хорошо сохранилась — ей вполне можно было дать чуть за тридцать. Она была высокой, что среди женщин встречается нечасто; на каблуках она оказалась всего на несколько сантиметров ниже Цзян Кэчжоу. Фигура слегка располнела, но элегантное пальто скрадывало полноту, делая её только более пышной. От неё так и веяло роскошью: на белой шее красовалось изумрудное колье, к нему были подобраны серьги и кольцо. Брови — тонкие, как ивовые листья, внешние уголки глаз приподняты; черты лица красивые, яркие, но во всём облике чувствовалась чрезмерная, почти вызывающая резкость. Красота у неё была агрессивная. Люди одного поколения с Цзян Кэчжоу не могли не знать этого лица. Эта женщина, знаменитая актриса, некогда блиставшая в развлекательной индустрии, даже после того, как оставила экран и вышла замуж, до сих пор оставалась для многих воспоминанием юности и богиней детства. Третья жена Е Чэнцзуна, председателя совета директоров группы «Сихуа», родная мать Е Фэна — Сун Цзе. За Сун Цзе шла молодая девушка, чертами лица немного похожая на неё. В одной руке она держала сумочку, в другой — поводок, ничуть не мешая домашнему питомцу заливаться оглушительным лаем. Её взгляд не остановился на Цзян Кэчжоу: она смотрела поверх него, изучая внутреннее убранство виллы. — Две дамы стоят на пороге, а он даже не знает, что надо пригласить нас войти. — Сун Цзе, цокая каблуками, прошествовала в дом, словно высокомерный бойцовый петух. Она едва удостоила Цзян Кэчжоу, стоявшего у двери, презрительным взглядом. — Сразу видно: из какой-то захудалой семьи, никакого воспитания. [1] 从此不早朝 (cóngcǐ bù zǎocháo) — букв. «с тех пор не выходить на утреннюю аудиенцию». Отсылка к строке из поэмы Бо Цзюйи «Песнь о бесконечной тоске» (长恨歌), где император, увлечённый Ян Гуйфэй, перестаёт являться на утренние государственные приёмы. В современном употреблении — шутливое обозначение человека, который настолько увлёкся любовью или наслаждениями, что забросил дела и обязанности. [2] 十八相送 (shíbā xiāngsòng) — букв. «восемнадцать проводов» / «провожать восемнадцать раз». Выражение связано с известным эпизодом из легенды о Лян Шаньбо и Чжу Интай: Чжу Интай, не желая расставаться с Лян Шаньбо, долго сопровождает его, провожая в путь. В современном употреблении — шутливое обозначение слишком долгих, затянутых, трогательных проводов, когда человек никак не может отпустить другого.