Период после расставания

Цзян Кэчжоу простоял у двери, опираясь на неё рукой, почти минуту, прежде чем в опустевшей голове постепенно восстановилось ощущение реальности. Он собрался, как ни в чём не бывало повернулся и нарочно сохранил в голосе лёгкую отстранённость: — Не ожидал, что вы сегодня придёте. Простите, что не встретил как подобает. Дома не успели прибраться, не взыщите. — Любопытно ты говоришь. Я, как тётя, пришла навестить Е Чжэна, и мне незачем заранее перед тобой отчитываться. — Сун Цзе сегодня, похоже, явилась специально, чтобы доставить ему неприятности. — Ты бы хоть прикинул, сколько сам весишь, прежде чем всерьёз считать себя настоящим хозяином. Где Е Чжэн? Где тётя Се? Она могла вести себя надменно, но Цзян Кэчжоу не мог пренебречь приличиями. Хотя высокомерие в словах Сун Цзе буквально било ему в лицо, Цзян Кэчжоу всё равно оставался вежливым: — Господин Е ушёл на работу. Тётя Се в отпуске, ещё не вернулась. Девушка привела с собой английского померанского шпица. Выражение мордочки у пёсика было свирепое — возможно, он испугался чужака и без конца лаял на него. Но кто бы знал, что Цзян Кэчжоу боится его ещё больше: он даже обходил пса стороной, просто на лице у него всё было под контролем и страха не было видно. — Прошу садиться. Что будете пить? Девушка по-прежнему не удостоила его взглядом. Всем своим видом выражая нетерпение, она, не поднимая головы, бросила: — Дай мне воды. Маомао, иди к маме. Шпиц мелко засеменил обратно и потёрся о ладонь девушки. Сун Цзе взглянула на неё и сказала Цзян Кэчжоу: — Завари чай. По одному этому взгляду Цзян Кэчжоу понял: эти двое вовсе не были заодно; скорее всего, они ладили лишь с виду, а в душе были далеки друг от друга. Он повернулся и пошёл на кухню за водой. В шкафчике он заметил ту самую роскошную золотую упаковку чая, подаренную в прошлый раз Е Цзюнем. У Цзян Кэчжоу мелькнула мысль: он вскрыл упаковку и достал оттуда чайный блин. Заваренный красный чай он отнёс к чайному столику; из носика чайника вился тонкий белый пар. Цзян Кэчжоу поставил чашку перед Сун Цзе и мягко спросил: — Мне налить или вы сами? Сун Цзе нахмурилась: — Что ты имеешь в виду? — Боюсь, чай, который я налью, вы не станете пить, а потом вам придётся говорить с пересохшим горлом, — неторопливо произнёс он. — Так что, может, сами? Сун Цзе вряд ли действительно хотела чаю — ей просто нужен был повод придраться к нему. Но Цзян Кэчжоу опередил её и без лишнего шума поставил её в неловкое положение. Этот чай от заваривания до подачи на стол прошёл через его руки: если Сун Цзе побрезгует, ей останется только самой налить себе чашку, и её напор сразу ослабнет; а если позволит Цзян Кэчжоу налить, то лишится предлога для скандала и сможет только бессильно сверлить его взглядом. Так Сун Цзе оказалась в патовой ситуации: ни вперёд, ни назад. Она с яростью уставилась на него, и взгляд её словно готов был прожечь в Цзян Кэчжоу дыру. Тут девушка, всё это время игравшая с собакой, равнодушно произнесла: — Поставь туда, я сама налью. Цзян Кэчжоу, чувствуя, как от страха перед собакой холодный пот выступил у него по всей спине, злорадно подумал: «Она только что гладила собаку и не помыла руки. Уж лучше бы Сун Цзе сама себе наливала». Он улыбнулся, поставил чайник и сделал приглашающий жест. Раз уж ей дали возможность выйти из неловкого положения, Сун Цзе, разумеется, сразу ею воспользовалась. Она взяла чашку, отпила глоток — и мгновенно вошла в образ актрисы: с нарочитым возмущением нахмурилась и спросила: — Что за затхлый привкус? Сколько этот чай уже лежит? Всякую сомнительную безымянную дрянь осмеливаешься подавать! Ты и с чаем для Е Чжэна обычно так халтуришь?! Она начинала с дворцовых сериалов, и надо же — столько лет прошло, а всё та же знакомая подача, всё тот же знакомый вкус. Цзян Кэчжоу сдул чайный пар, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка. С предельной вежливостью он ответил: — Господин Е редко пьёт чай. Этот чай в прошлом месяце подарил председатель Е. Мне вкус показался неплохим. Сун Цзе на несколько секунд замешкалась, прежде чем сообразила, кого тот называет «председателем Е». Теперь в семье Е наибольшим влиянием пользовался не старый патриарх, а старший сын Е Цзюнь. Когда-то Сун Цзе сама хотела пристроиться к нему, но Е Цзюнь её не принял, и она просто поднялась на поколение выше, став его мачехой. Амбиции у Сун Цзе были немалые, и из-за них она не раз натерпелась от Е Цзюня; жизнь её сына Е Фэна и вовсе прочно держали в руках оба старших брата. Если Е Чжэна Сун Цзе опасалась, то Е Цзюня — боялась. Стоило Цзян Кэчжоу упомянуть его имя, как Сун Цзе тут же оборвала эту тему. Её мозг, полный желания затеять склоку, теперь наконец тяжело зашевелился. Сун Цзе осознала, что за этот раунд столкновения она выдала лишь пару безобидных словесных выпадов, а все остальные её придирки этот мужчина ловко обратил против неё же самой. Она не только не получила никакого преимущества, но и раз за разом оказывалась в тупике, не зная, что сказать. Сун Цзе в своё время тоже пробивалась в жестокой борьбе, растоптав бесчисленное множество людей, прежде чем закрепиться в нынешнем положении. При всей своей надменности и самодовольстве она была не глупа и сразу поняла, что ошиблась: Цзян Кэчжоу вовсе не та жалкая овечка, которой можно безнаказанно помыкать. Они встречались не впервые, и поначалу она считала его просто мягкотелым содержанцем, одним из невзрачных цветочков среди всей пёстрой поросли вокруг Е Чжэна. Кто бы мог подумать, что перед ней окажется крепкий орешек — мягкий с виду, но с иглами внутри и без единой щели в обороне. Неудивительно, что в конце концов рядом с Е Чжэном оказался именно он. — Что это все замолчали? Мы что, пришли сюда только для того, чтобы таращиться друг на друга? — Девушка не понимала подводных течений между ними и нетерпеливо вскинула подбородок в сторону Цзян Кэчжоу. — Не хочешь представиться? Если отвлечься от того, на чьей она стороне, и от её собаки, Цзян Кэчжоу не испытывал к этой девушке неприязни. Она была немногословной, с прямым характером, но неглупой; с первого взгляда видно — в семье её явно растили как драгоценное сокровище. Однако Цзян Кэчжоу всё время казалось, что под красивым и утончённым макияжем в ней сдерживается какая-то первобытная сила, а во взгляде сквозит презрение в духе: «вы все, глупые люди». — Моя фамилия Цзян, я друг господина Е. Из-за травмы временно живу здесь. Сун Цзе тем временем пришла в себя и сменила выражение лица с той же лёгкостью, с какой перелистывают страницу книги. Она заговорила характерным для свахи громким, чуть преувеличенным тоном и, делая вид, что вовсе не хвастается, сказала: — Это моя племянница, Сун Мяньмянь, только что вернулась из-за границы. — Она с сияющей с улыбкой повернулась к Сун Мяньмянь. — Твой второй брат все эти годы занят работой, а рядом до сих пор нет человека, который заботился бы о нём. Мы с его мамой раньше были хорошими подругами — его мама тебя ещё на руках держала, помнишь? Сун Мяньмянь и без всяких подсказок понимала: раз Цзян Кэчжоу сидит здесь, значит, у него с Е Чжэном определённо что-то есть. Поэтому она не подхватила разговор и лишь взглянула на Цзян Кэчжоу. Тот сидел напротив и вежливо слушал: не перебивал, не выказывал недовольства; выражение его лица было даже приветливым, а на её взгляд он ответил улыбкой. Сун Цзе продолжала: — У старшего брата Е Чжэна уже скоро ребёнок будет, а он всё один. Мне, как тёте, всё-таки приходится больше за ним присматривать и подыскивать подходящих людей. По-моему, вы с ним подходите друг другу по возрасту, семьи равны, он достойный мужчина, ты красавица — идеальная пара. — Она даже многозначительно спросила мнение Цзян Кэчжоу: — Господин Цзян, я права? Цзян Кэчжоу про себя подумал: «Ты же только что делала вид, будто меня вообще нет, а теперь спрашиваешь?» — а вслух с самым серьёзным видом ответил: — Действительно, всё прекрасно, но только одна деталь не подходит. Сун Цзе насторожилась, ожидая очередной подлости: — Какая же? Цзян Кэчжоу улыбнулся: — Пол не тот. — Пф-ф... — Сун Мяньмянь не сдержалась и фыркнула от смеха. — Ты...! — Сун Цзе чуть не раздулась от злости, как рыба-фугу, но, заботясь о собственном лице, не могла прямо разразиться площадной бранью и только снова и снова тыкала в него пальцем. — Чушь несёшь! Стоило Е Чжэну позволить тебе хоть немного сохранить лицо, как ты обнаглел настолько, что уже забыл, кто ты есть! Ты кто вообще такой? Вцепился в чужое бедро и совсем стыд потерял! Советую тебе поменьше мечтать. Не воображай, что и правда сможешь выйти замуж в семью Е. Рано или поздно Е Чжэн наиграется. У тебя ни денег, ни влияния, даже ребёнка родить не можешь — с чего ты вцепился в него и не отпускаешь? Только из-за смазливой мордашки?! Даже когда ему тыкали пальцем в лицо и осыпали бранью, Цзян Кэчжоу ещё находил время подумать: её слова хоть и грубы, но не вовсе лишены резона. Что он может дать Е Чжэну? Что связывает людей в близких отношениях, кроме выгоды и кровных уз? Любовь? Любовь — самая ничтожная вещь. Поначалу Цзян Кэчжоу ещё сохранял мягкое выражение лица, но по мере того как её слова становились всё неприятнее, он опустил взгляд к чайнику, и на его лице осталось лишь безучастное спокойствие. Похоже, теперь Сун Мяньмянь заинтересовалась им чуть больше. Она небрежно потрепала пса по голове и с великодушной усмешкой сказала: — Ладно, тётя, сначала успокойтесь. Она обращалась к Сун Цзе, но глаза её при этом неотрывно смотрели на Цзян Кэчжоу, и из-под длинных загнутых ресниц поблёскивал недобрый огонёк: — Мужчины, что поделать, падки на новизну. В этом нет ничего особенного. Поиграет и бросит. Не может же он всю жизнь идти по кривой дорожке? Сколько бы он ни шлялся на стороне, в конце концов вернётся в семью, женится и заведёт детей, иначе общественное мнение его загрызёт, верно? Стоит мне выйти замуж в семью Е и родить наследника — и всё это состояние, считай, уже наше. Если братец Е любит мужчин — тем лучше, мне даже не придётся беспокоиться о внебрачных детях. Так у него появится наследник, а у меня — деньги и положение; каждый получит своё. А ваши отношения — без статуса, без признания, скрываемые от людей и кое-как удерживаемые одной только любовью, — сколько они продержатся? Ты сможешь терпеть это десятилетиями? Цзян Кэчжоу смотрел прямо в её ясные глаза, и слово «Да» уже подкатило к горлу... — А тебя кто просил совать нос не в своё дело? Гневный голос внезапно рассёк воздух. Широкие стремительные шаги подняли поток воздуха, всколыхнувший тяжёлый чёрный край одежды. Е Чжэн с мрачным лицом обогнул галерею; его высокая фигура появилась в дверях гостиной. — У всех сегодня столько свободного времени, что вы ко мне на чайные посиделки пришли? Все замерли. У Сун Цзе бешено забилось сердце, ноги тут же подкосились; Сун Мяньмянь перед ним даже дышать боялась. Единственный человек, который под таким давлением ещё мог нормально двигаться, Цзян Кэчжоу, тоже вздрогнул от испуга: — Ты почему вернулся? Е Чжэн всё ещё кипел от гнева. Он холодно усмехнулся, и его взгляд — острый, как бритва, — медленно прошёлся по побледневшему лицу Сун Цзе. — Постоял снаружи, послушал, как вы обсуждаете главное дело моей жизни. Было бы невежливо не зайти и не показаться. Кто хочет рожать мне детей? Давайте, выходите, я посмотрю. В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Его гнев был настолько страшен, что даже Цзян Кэчжоу не смел произнести ни звука. — Что, стесняетесь? — Е Чжэн неспешно обвёл взглядом присутствующих. — Только что ведь так бойко задавали вопросы, а теперь языки проглотили? Сун Мяньмянь опустила голову, мысленно твердя: «Меня здесь нет, меня здесь нет». — Тётя Сун. Тело Сун Цзе словно пронзило током, ладони покрылись холодным потом. Она даже не смела поднять голову и взглянуть на Е Чжэна, лишь чуть шевельнулась и тихо, как комар, пискнула «угу». — Не ожидал, что вы из уважения к старой дружбе специально выбрали момент, когда меня нет дома, и явились с визитом. — Голос Е Чжэна был тихим и медленным, словно он действительно вёл с ней спокойный разговор. — Моя мать ушла рано, и моими делами могут заниматься только отец и старший брат. Что до вас... Он с полуулыбкой, полуиздёвкой смотрел на неё сверху вниз, каждым словом словно вонзая нож ей в грудь: — Раз вам так хочется понянчить внуков, я прямо сейчас распоряжусь, чтобы Е Фэн наплодил вам с десяток. С этого дня будете спокойно сидеть дома, радоваться внукам и мирно коротать старость, хорошо? Даже воздух вокруг похолодел. На его лице застыла едва заметная насмешливая улыбка, но это выражение не достигало глаз; в его взгляде был лишь леденящий холод, похожий на бездну, готовую поглотить человека. — Не-ет!!! — Сун Цзе издала невольный возглас, и в голосе её прозвучал испуганный всхлип. — Не трогай А Фэна... Не трогай его! Е Чжэн чуть приподнял уголок губ, собираясь что-то сказать, как вдруг почувствовал, что что-то пушистое тычется ему в низ штанины. Он опустил взгляд и на три секунды встретился глазами с тем самым английским шпицем по кличке Маомао. Е Чжэн бросил взгляд в сторону Цзян Кэчжоу, и ярость взметнулась до самой макушки, а в груди внезапно разлилось трудноописуемое желание убивать. Он едва удержался, чтобы не сорваться, и перевёл взгляд; в голосе его была сдерживаемая бешеная злоба, и Цзян Кэчжоу почти услышал, как по полу рассыпаются ледяные осколки. — Кто притащил его сюда?! У Сун Мяньмянь от страха свело икры; от этого окрика, обрушившегося прямо на неё, она оцепенела и вообще не смела говорить. Она лишь изо всех сил тянула собаку назад, чтобы та поскорее оказалась подальше от этого ходячего ядерного оружия. Но шпиц, словно не понимая, чем рискует, от испуга заливался яростным лаем и несколько раз порывался вырваться с поводка. Е Чжэн поднял длинную ногу, отодвинул пса в сторону и несколькими широкими шагами подошёл к Цзян Кэчжоу, заслонив его собой, чтобы тот не видел собаку. Лицо у него было крайне мрачным. — Немедленно убирайтесь вон, не вынуждайте меня делать это самому. — Е Чжэн. — Брат Е! Цзян Кэчжоу и Сун Мяньмянь заговорили одновременно.