Период после расставания

«…Известный актёр Янь Цзя сегодня провёл пресс-конференцию, на которой объявил о расторжении контракта с «Сихуа Энтертейнмент» и официальном переходе в «Дацинь Пикчерз». Кроме того, 30 июля в городе Q начнутся съёмки исторического фэнтезийного боевика режиссёра Чжао Цяньли «Хроники царства Цоэ», совместного проекта «Дацинь Пикчерз», «Тяньшу Пикчерз» и «Шаньхай Пикчерз». Янь Цзя исполнит в нём главную мужскую роль…» Цзян Кэчжоу выключил телевизор и, повернув голову, посмотрел на молодую женщину, что, склонившись над офисным столом, листала Вэйбо: — Ещё долго? Та отложила телефон, молитвенно сложила ладони и трижды поклонилась ему: — Ещё пять минут, он вот-вот будет. Если в этот раз всё выгорит, с меня ужин. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны деревьев и эркерное окно, ложился на пол рядом с диваном. Цзян Кэчжоу опустил глаза и посмотрел на свои бледные руки. Он вспомнил, что в последний раз слышал имя «Янь Цзя» ещё поздней весной, а теперь, словно в один миг, уже наступил разгар лета. Эти два месяца прошли как в полусне; дни и ночи, все до единого, словно тонули в густом тумане. Во время их последней встречи на вилле Цзян Кэчжоу принял предложение Е Чжэна. Он оборвал с ним все связи, уволился с работы, съехал с прежнего места и, словно бесследно исчез, стал жить затворником и почти нигде не появлялся. Его душевное состояние и до того было неважным, а после череды ударов стало стремительно ухудшаться. Та красиво звучащая «жизнь, какой он хочет», на деле обернулась тем, что он каждый день запирался в комнате и причинял себе вред, подолгу сидел в оцепенелой прострации, а по ночам лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. И лишь когда воспалившаяся рана вызвала жар и он однажды попал в больницу, в его расписании появился новый пункт: «отмечаться» регулярными визитами к психотерапевту. Психотерапевт сказала, что у него депрессивное расстройство, и рекомендовала основной упор сделать на психотерапевтическую помощь, дополнив её медикаментозным лечением. Для лечения следовало активнее возвращаться к социальной жизни, развивать интересы и хобби — либо подолгу находиться рядом с близкими людьми. В ясные периоды он изо всех сил заставлял себя забыть Е Чжэна, даже попытался снова взяться за специальность, которую изучал в университете, планируя пару лет отучиться в магистратуре, а потом сменить профессию. Однако всякий раз, когда накатывал приступ депрессии, отчаяние и отвращение к жизни снова сбрасывали его на самое дно. Забыть невозможно было не только боль, но и каждую деталь их совместной жизни. Воспоминания были такими тёплыми и живыми, что на их фоне нынешнее бессилие казалось особенно невыносимым, тянулось бесконечно долго и резало, словно ножом. Временами Цзян Кэчжоу даже казалось, что он попросту не доживёт до того дня, когда они смогут встретиться вновь. У него не было никаких надежд на будущее, и он не мог ничего изменить в настоящем; каждый день он жил как ходячий мертвец, в мутном оцепенении, и голову то и дело заполняли мысли о самоубийстве. Словно тот узник из мифа, что катит огромный камень в гору, он растрачивал жизнь в ежедневной борьбе, пока окончательно не сорвётся в бездну. Психотерапевтом Цзян Кэчжоу была Хо Цинцин — умная, зрелая и привлекательная женщина, вернувшаяся после учёбы за границей и сочетавшая острый ум с внушительной грудью. Эта незаурядная особа обладала блестящими профессиональными навыками: целыми днями убеждала Цзян Кэчжоу рано ложиться, рано вставать и вести здоровый образ жизни, а сама после работы шла по клубам и тусовалась до утра, чтобы на следующий день явиться на приём с такими же, как у него, синяками под глазами. Некоторое время назад Хо Цинцин неведомо как умудрилась связаться с одним мажорчиком; по-хорошему им следовало разбежаться и забыть друг о друге, но, видимо, связь оборвалась не до конца. Этот тип всё никак не оставлял своих поползновений: изо дня в день присылал цветы, помады и сумочки, да ещё и то и дело заявлялся к ней на работу, чтобы её подкараулить. Хо Цинцин это всё осточертело донельзя, и она придумала пакостный план — выставить Цзян Кэчжоу в качестве прикрытия от этого нежеланного кавалера. Цзян Кэчжоу, на лице которого как раз застыло выражение полнейшей утраты интереса к жизни, решил не сопротивляться. Через несколько дней Хо Цинцин состряпала для мажорчика душещипательную историю о «пылко влюблённой женщине, безнадёжно страдающей по мужчине-айсбергу». Мажор не поверил и непременно захотел увидеть собственными глазами, что же это за неземное создание, способное утереть ему нос на любовном фронте. Хо Цинцин, словно подброшенная пружиной, вскочила и ураганом понеслась к двери: — Идёт! Идёт! Братец Кэчжоу, теперь всё зависит от твоего актёрского мастерства! Цзян Кэчжоу без особого интереса промычал что-то в ответ и чуть сменил позу на диване. Мгновение спустя за дверью послышались шаги, Хо Цинцин толкнула дверь и вошла. Цзян Кэчжоу повернул голову на звук — и оказался нос к носу с мужчиной, следовавшим за ней. Их взгляды встретились, и воздух застыл в мёртвой тишине. Мажор разразился мощным и звучным: — Твою ж мать! Невестка второго брата?! Никто и предположить не мог, что капризная девица-удача окажется такой переменчивой: стоило Цзян Кэчжоу дойти до самого дна своей чёрной полосы, как для него вдруг начался тот самый поворот к лучшему. Пришедшим оказался не кто иной, как хозяин «Ланьтин» Фан Минхуэй. Сказать, что это было невероятное совпадение, — ничего не сказать. Круг общих знакомых у Цзян Кэчжоу и Е Чжэна был крайне ограничен: помимо семьи Е Чжэна, из тех, кого они оба знали, оставался только Фан Минхуэй. Но все эти перипетии их личной жизни — то сходились, то расходились, потом снова сходились и снова расходились — молодому господину Фану были решительно неизвестны. Он всё ещё пребывал в уверенности, что их отношения такие же близкие, как во время того самого банкета на праздник Середины осени, и потому мгновенно позабыл о том, что Хо Цинцин водила его за нос, и запросто, по-свойски разговорился с Цзян Кэчжоу. Болезнь, которую Е Чжэн с таким тщанием скрывал, этот балбес Фан Минхуэй выдал одной-единственной фразой. — Когда второй брат ложится на операцию? Я на днях его навещу. Цзян Кэчжоу ошеломлённо переспросил: — Какая операция? Фан Минхуэй перепугался до смерти. Стороны обменялись разведданными, и только тогда Цзян Кэчжоу узнал, что у Е Чжэна диагностировали опухоль желудка и что он взял длительный отпуск и лёг в больницу. В одночасье и причина, по которой Е Чжэн вернулся на три дня позже, и скрытый смысл слов, сказанных на вилле, и даже предложение о годичном «переходном периоде» — все детали, связанные воедино этой новостью, грянувшей как гром среди ясного неба, вдруг получили стройное и разумное объяснение. Хозяин Фан сокрушённо вздохнул: — Ну что же вы творите… Это же просто грех какой-то. Цзян Кэчжоу словно оглушило; он и сам не мог разобрать, чего в его сердце больше — потрясения, гнева или боли. Прошло немало времени, прежде чем он вновь смог говорить. И стоило ему открыть рот, как голос уже охрип: — А как… он сейчас? — Я в прошлый раз заходил проведать. Говорили, что гастроскопия не показала признаков рака, но окончательно ничего утверждать пока нельзя. Вероятность, похоже, примерно пятьдесят на пятьдесят. — Фан Минхуэй утешающе похлопал его по плечу. — В целом ситуация вполне обнадёживающая, хороших людей небеса берегут, не пугай себя понапрасну. Может, съездишь его навестить? — Я… нет, пока не надо, сначала подожду, — Цзян Кэчжоу как в забытьи опёрся рукой о стол. Взгляд его был растерянным, рассеянным, ни на чём не задерживался. — Как же так… — пробормотал он еле слышно. Онемевшие от депрессии чувства с какого-то момента начали непрерывно ныть острой болью; он словно очнулся от долгого сна длиною в годы и, пусть ещё не до конца пришёл в себя, наконец обрёл мужество обернуться и посмотреть на пройденный путь. Правда подействовала почти как эликсир бессмертия: прежнюю подавленность Цзян Кэчжоу тут же как рукой сняло. Эффект оказался настолько мгновенным и разительным, что даже Хо Цинцин как психотерапевту стало немного не по себе. Фан Минхуэй, которого Цзян Кэчжоу попросил следить за состоянием Е Чжэна, теперь время от времени заглядывал сюда, и его отношения с Хо Цинцин стали куда ближе, чем прежде. Однажды он не удержался и спросил: — Не слишком ли он спокоен? Его, случайно, не слишком сильно приложило? Хо Цинцин вздохнула: — Трудно сказать. Его нынешнее психологическое состояние на вид стабильно, но на самом деле держится исключительно на одной-единственной мысли. Если эта опора рухнет, боюсь, он может сломаться. Будем надеяться, что господин Е поскорее поправится; на нём сейчас, можно сказать, держатся сразу две жизни. *** Неделю спустя Е Чжэну предстояла операция. Операция была назначена на девять часов утра. Е Цзюнь с семьёй, Янь Чжисин, Фан Минхуэй и остальные ждали снаружи, у операционной. Е Чжэн лежал на операционном столе на спине; ярко-белый свет хирургических ламп лился сверху, ледяной анестетик вливался в вену. Он закрыл глаза и в коротком промежутке перед тем, как подействовал наркоз, всё же успел подумать о Цзян Кэчжоу. Жизнь и смерть — дело великое. Как бы невозмутимо Е Чжэн ни встречал любые перемены, он всё же был обычным человеком; когда над головой нависла неизвестная, непредсказуемая судьба, сказать, что он не испытывал смятения и страха, значило бы солгать. Он, скрепя сердце, отослал Цзян Кэчжоу, выстроил план, как разобраться с Янь Цзя, и даже в завещании предельно ясно расписал все дела на случай своей смерти… Когда всё уже было устроено и ему больше не о чем было тревожиться, только тогда он осмелился украдкой отвернуться от всех и пересчитать те глубоко запрятанные сожаления. С того момента, как он узнал свой диагноз, и до самой минуты, когда лёг на операционный стол, Е Чжэн всё это время держался жёстко и непреклонно, действовал стремительно и решительно — совсем не как больной, создавая впечатление человека спокойного и примирившегося с происходящим. Под его влиянием и большинство окружающих держались очень спокойно, не устраивая сцен с рыданиями и причитаниями. Даже Е Цзюнь втайне восхищался тем, как его младший брат умеет и принять, и отпустить. Однако только сам Е Чжэн понимал: он вовсе не был таким уж сильным. Напротив, именно из-за этой слабости ему приходилось нарочно закрываться от всего и из последних сил поддерживать видимость бесстрашия. Эта глубочайшая привязанность, въевшаяся до костей, — стоило лишь слегка её коснуться, и глаза внезапно краснели. И он осмелился позволить себе эту слабость лишь на несколько коротких секунд. Яркий, отчётливый образ в его сознании раз за разом размывался накатывающими волнами дремоты; зрение темнело от краёв к центру, и весь мир погружался в безмолвие, а в уголках его глаз так и не успели собраться слёзы. Двери операционной закрылись, загорелась световая табличка. *** На одной из скамеек перед операционной Цзян Кэчжоу сидел в маске рядом с Е Цзюнем и Фан Минхуэем и не отрываясь смотрел на три красных иероглифа, горевших над дверьми. Сколько Е Чжэн спал, столько Цзян Кэчжоу ждал снаружи. Он, словно не знающий усталости деревянный столб, тихо просидел в палате Е Чжэна целый день. Даже Е Цзюнь, опасаясь, что его организм не выдержит, уговаривал его пойти передохнуть, но в ответ получал лишь молчаливое покачивание головой. Операция прошла очень успешно, состояние Е Чжэна было стабильным. Хотя результаты гистологического исследования ещё не пришли, по словам врача, уже можно было с большой уверенностью утверждать, что опухоль доброкачественная. Все вздохнули с облегчением. Фан Минхуэй потом в сторонке, всё ещё не оправившись от страха, пробормотал Е Цзюню: — Хорошо, что всё обошлось. Глядя на всё это, я понимаю, что если бы результат у второго брата оказался плохим, молодой господин Цзян и свою болезнь лечить бы перестал — сам бы вместе с ним оказался на больничной койке. Когда Е Чжэн наконец проснулся, Е Цзюнь стоял у двери палаты и смотрел на Цзян Кэчжоу, который, опираясь о стул, медленно поднимался на ноги: — Не зайдёшь к нему? Цзян Кэчжоу пошевелил затёкшими от долгого сидения ногами и тихо ответил: — Нет. Он только пришёл в себя, не надо его сейчас слишком сильно волновать. Он надвинул кепку пониже, кивнул Е Цзюню на прощание, повернулся и ушёл. *** На третий день после того, как Е Чжэн пришёл в себя, ему разрешили принимать жидкую пищу. Его болезнь всё это время скрывали от семьи; Е Чэнцзун и Сун Цзе узнали обо всём лишь после операции. Услышав, что сегодня ему уже можно есть, они велели домашней помощнице принести еду. Е Цзюнь все эти дни был в больнице, и всё, что Е Чжэну нужно было выпить — воду или лекарства, — сначала проходило через его руки. Открыв крышку термоконтейнера, он заглянул внутрь и тут же нахмурился: — Это ещё что такое? Неизвестно, нарочно это вышло или по недомыслию, но ему принесли миску рисовой каши и миску супа. Каша была густой, мягкой, разваренной до такой степени, что рисовые зёрна полностью раскрылись; суп тоже был не из лёгких — из голубя, с американским женьшенем. Но Е Чжэн был пациентом, только что перенёсшим операцию: ему нельзя было даже намёка на мясное и жирное, тем более такую плотную пищу. Из-за больного Е Цзюнь не мог дать волю гневу и лишь швырнул крышку обратно: — Забирайте. Впредь приходить не нужно. Чжоу Фаньчуань и Янь Чжисин, видя, что этот грозный господин вот-вот вскипит от гнева, покрывались холодным потом и лихорадочно придумывали, что делать, когда с мелодичным звоном раскрылись двери лифта. К ним неспешно подошёл Фан Минхуэй с контейнером для еды в руке: — О, все здесь. Уже ели? — Как он сегодня? Уже можно есть? — Он вытянул шею, глянув в сторону палаты, и понизил голос. — Молодой господин Цзян попросил меня принести кое-что, вдруг второму брату подойдёт. Е Цзюнь с мрачным видом открыл контейнер. Увидев внутри горячий молочно-белый рисовый отвар, он немного смягчился. Фан Минхуэй вытащил пакет с порошком из корня лотоса: — И вот ещё это: на перекус можно просто развести и выпить, никаких хлопот. Е Цзюнь окончательно остыл и с досадой вздохнул: — Видно, в прошлой жизни я задолжал им обоим зарплату… Паршивцы, ни один не даёт мне ни минуты покоя. Фан Минхуэй изо всех сил старался не рассмеяться. Е Цзюнь принял у него еду и бросил на него косой взгляд: — Пока не спеши веселиться. Пятиразовое питание для Е Чжэна теперь на тебе. Посмеешь оставить его голодным хоть на чуть-чуть — сам будешь оплачивать расходы на лечение. Фан Минхуэй: — … Выходит, невесту ещё в дом не ввели, а свата уже за ворота выставили. *** В первые дни после операции у Е Чжэна совсем не было сил: он ел всё, что давали, и большую часть времени проводил в тяжёлом сне. Но как только к нему мало-помалу вернулись силы, этот человек тут же дал волю своей натуре и начал чудить. В ту пору на Е Цзюня навалилась куча неотложных дел, и ему пришлось вернуться в корпорацию руководить работой, так что навещать брата он мог лишь через день. Стоило этому грозному господину перестать держать его в узде, как Е Чжэн, семь дней подряд евший больничную еду без единого повтора, каким бы непонятливым ни был, всё равно заметил неладное. Тогда он отложил палочки, вытер рот и скромно, без лишнего шума объявил голодовку. Янь Чжисин страшно перепугался: — Директор Е! Ч-что это вы творите?! Е Чжэн слабым, едва живым голосом сказал: — Хандрю. Кусок в горло не лезет. Дело было чрезвычайной важности, и эта новость, словно на ракете, ровно через десять минут достигла ушей Цзян Кэчжоу.