Период после расставания

— Голодовка? Цзян Кэчжоу вымыл руки у раковины, опустил закатанные до локтей рукава, закрывая шрамы на руках, и с невозмутимым спокойствием сказал в трубку «перепуганному» помощнику Яню: — Ладно, я понял. Через час Цзян Кэчжоу уже стоял в коридоре перед дверью больничной палаты. В прошлый раз, увидев его у операционной, Янь Чжисин с трудом узнал его. Тогда состояние Цзян Кэчжоу было ужасным: подавленный, мрачный, вдобавок пугающе исхудавший, с видом человека, потерявшего всякий вкус к жизни. При новой встрече, спустя несколько дней, Цзян Кэчжоу всё ещё был худым, но в нём уже угадывалось что-то от прежнего себя; по крайней мере, в глазах больше не было той тёмной, глухой оцепенелости. Однако Янь Чжисину всё время казалось, что ему чего-то недостаёт: в нынешнем его виде можно было уже не опасаться, что он выпрыгнет из окна, но приблизиться к нему всё равно было трудно. В его лице было что-то отстранённое и призрачное, словно он был отделён от мира незримой завесой; казалось, стоит на миг отвести взгляд — и он, обратившись бессмертным, вознесётся прочь. — Так и не поел? — спросил Цзян Кэчжоу. — Да, — сокрушённо ответил Янь Чжисин. — Господина Е Цзюня нет, никто не может его уговорить. Из всех людей только вас он послушает. Остальное пока отложите, сначала уговорите его поесть, хорошо? Цзян Кэчжоу криво усмехнулся, и в этом смешке слышалась горькая самоирония: — Значит, он решил вынудить меня голодовкой. Будьте добры, господин Янь, пока подождите снаружи. Сказав это, он не стал ждать ответа: толкнул дверь в палату, вошёл внутрь и с глухим щелчком запер её за собой. Лежавший на больничной койке человек резко очнулся от звука закрывшейся двери. Если посчитать, они не виделись почти три месяца. Расставались они ещё вполне целыми и невредимыми, а встретились вновь уже после того, как оба тяжело переболели; если уж округлять, это почти равнялось «разлуке на грани жизни и смерти». Цзян Кэчжоу шёл сюда, едва сдерживая накопившуюся злость, Е Чжэн же до последнего держался за своё упрямство, однако теперь, стоило им внезапно увидеть друг друга, все прежние мысли разом разлетелись без остатка, оставив только полную грудь невыразимой щемящей горечи — той, что приходит после беды, когда оба всё-таки выжили. Цзян Кэчжоу словно пригвоздили к крошечному клочку пола у самого порога. Он в оцепенении смотрел на исхудавшего мужчину в нескольких шагах от себя, и тяжёлая печаль в груди никак не уходила, бурным потоком смывая напускное спокойствие, которое он уже с трудом, но всё ещё упрямо удерживал. — Как же ты похудел… — Е Чжэн протянул к нему руку и хрипло сказал: — Подойди, дай мне на тебя посмотреть. Цзян Кэчжоу, словно кукла на ниточках, скованно двинулся в его сторону, шаг за шагом приближаясь к больничной койке, и остановился в трёх шагах от него. Он опустил голову и, избегая взгляда Е Чжэна, очень тихо произнёс: — Если не будешь есть, то рано или поздно станешь таким же худым, как я. Послеоперационная рана у Е Чжэна была на животе, поэтому обычно он лежал и боялся пошевелиться. Цзян Кэчжоу сам не решался к нему прикоснуться, и тогда Е Чжэн упёрся руками в кровать и, превозмогая боль, всё-таки приподнялся в полулежачую позу. От боли у него на лбу выступил холодный пот, даже голос ослаб, но он всё равно упрямо тянул к нему руку и, будто боясь спугнуть, осторожно, едва касаясь, взял его за кончики пальцев. — Ты пришёл. Значит, дальше всё будет хорошо. В такую жаркую погоду руки у обоих были ледяными. Их пальцы соприкоснулись — словно два куска льда поздоровались друг с другом: ни тепла, ни чувствительности. Но стоило Цзян Кэчжоу увидеть это движение, как от места прикосновения по нервам стремительно разлилась обжигающая боль; будто из пустоты сплелась огромная сеть и намертво опутала его. Болело всё тело — конечности, кости, каждая пядь плоти, но он не смел отнять руку. Он боялся, что стоит разорвать это прикосновение — и он снова потеряет Е Чжэна навсегда. В этой боли, от которой некуда было бежать, его сердце сжалось в крохотный комочек. Цзян Кэчжоу смотрел на их сцепленные руки, и глаза его медленно краснели. Он ведь и сам утаивал правду от Е Чжэна, а потому лучше всех знал, сколько тяжёлых выборов и опасений скрывается за таким поступком. Цзян Кэчжоу понимал: он должен был принять это как заботу, должен был быть разумным и даже сдержанным, сохраняя достоинство, но перед Е Чжэном он был словно избалованный ребёнок, и никакие разумные доводы больше не имели значения. Дрожащим голосом он спросил: — Ты сам прогнал меня и сам же вынуждаешь меня прийти к тебе… За кого ты меня принимаешь? За вещь, которую берут, когда она нужна, а когда больше не нужна — просто бросают? Е Чжэн вдруг почувствовал тепло на руке: слёзы Цзян Кэчжоу падали одна за другой, крупными каплями, почти сливаясь в непрерывную линию. Плечи его сильно дрожали, дыхание сбилось, и сдавленные всхлипы перешли в беззвучный, но отчаянный плач, сотрясавший всё тело. За все годы, что Е Чжэн знал Цзян Кэчжоу, он ни разу не видел, чтобы тот плакал вот так. Сцена оказалась такой ошеломляющей, что Е Чжэн на несколько мгновений остолбенел, а затем, совершенно растерявшись, обнял его и притянул к себе. — Отпусти, — стиснув зубы, проговорил Цзян Кэчжоу. — Е Чжэн, это ты сказал, что мы расстаёмся. — Прости, прости… — Е Чжэн прижался щекой к его мягким волосам и снова и снова гладил его по спине, без конца прося прощения. — Всё хорошо, поплачь, поплачешь — и уже не будет так обидно… Это моя вина, я заставил тебя так долго волноваться, прости… Больше никогда не буду ничего от тебя скрывать, обещаю. Хорошо? Цзян Кэчжоу изо всех сил стиснул его пальцы, так крепко, будто хотел раздробить кости. Этот человек причинил ему столько боли, но тело, которое он сейчас обнимал, было таким тёплым. Вновь обрести того, кого уже потерял, оказалось совсем не сладко: прежде надо было вынести долгую, пронзительную боль, и только потом — уловить едва заметный привкус радости. Цзян Кэчжоу боялся задеть его рану и потому осмеливался лишь прижиматься к его плечу и плакать, одной рукой всё ещё опираясь на изголовье, чтобы ненароком не навалиться на него всем весом. Даже плакал он так бережно и осторожно, будто боялся причинить хоть малейшее неудобство. Е Чжэн обнимал его и без конца утешал, а от его плача у самого Е Чжэна становилось так горько на сердце, что он едва не заплакал следом. Хорошо ещё, что он сумел сдержаться, иначе всё закончилось бы тем, что они оба рыдали бы, обнявшись. Когда Цзян Кэчжоу на миг поднял голову, Е Чжэн наклонился и мягко поцеловал его покрасневшие уголки глаз, ощутив на губах горько-солёный вкус слёз. — Больше никогда не заставлю тебя плакать… — Е Чжэн крепко обнял Цзян Кэчжоу и, прижавшись лбом к его лбу, вздохнул. — Этот вкус я запомню на всю жизнь. Помощник Янь, прижавшийся к двери, услышал, как рыдания внутри постепенно стихли и наконец прекратились, и только тогда, всё ещё не до конца оправившись от испуга, выпрямился; выражение его лица тоже смягчилось. Он с облегчением перевёл дух и сказал сиделке, которая пришла ухаживать за Е Чжэном: — Подождите у двери, пока не заходите. Я пойду покурю. *** Результаты гистологии Е Чжэна окончательно подтвердили, что опухоль была доброкачественной лейомиомой, без признаков злокачественного перерождения. Дальше ему нужно было только восстанавливаться дома, и со временем он должен был полностью поправиться. Месяц спустя Е Чжэн выписался из больницы и вместе с Е Цзюнем, Янь Чжисином и остальными беззастенчиво принялся давить на жалость, так что Цзян Кэчжоу тоже пришлось вернуться домой. Генеральный директор Е в своё время «по дьявольскому наваждению» — как он сам выражался — принял ошибочное решение, а Цзян Кэчжоу оказался человеком слова: действительно продержал его на расстоянии целый год, прикрываясь «переходным периодом» и отвергая все его неправомерные требования. Самый настоящий властный гендиректор ныне занимал в доме самое низкое положение, совершенно не мог распоряжаться и целыми днями напролёт канючил, капризничал и давил на жалость, не гнушаясь никакими средствами, лишь бы с трудом выторговать у своего драгоценного хоть крошечную поблажку. В декабре, на исходе года, когда всевозможные итоговые обзоры уже принимали первые очертания, в индустрии развлечений снова грянула громкая новость. На основании обращения граждан полиция задержала в квартире одного из районов троих человек — Суна, Се и Яня, подозреваемых в незаконном хранении наркотиков. На месте обнаружили и изъяли небольшое количество наркотиков, а также приспособления для их употребления. Weibo, Tianya и другие крупные соцсети буквально взорвались. Фамилия «Янь» в мире шоу-бизнеса встречалась крайне редко, и осведомлённые источники тут же сообщили: задержанным оказался знаменитый актёр Янь Цзя. Из двух остальных Се оказался агентом «Дацинь Пикчерз» Се Юем, а Сун тоже был тесно связан с шоу-бизнесом через родню — и связи эти были совсем не простые. Интернет-публика тут же принялась бурно гадать и строить версии, особенно активно докапываясь до личности Суна, имя которого не раскрывалось. После всевозможных разборов и «разоблачений» большинство сетевых версий на данный момент указывало на младшего брата некой актрисы по фамилии Сун, которая уже много лет была замужем за представителем богатой семьи. Цзян Кэчжоу отложил упражнения, которые решал, и, услышав заголовок новости, прочитанный Е Чжэном, наклонился поближе взглянуть на экран: — Янь Цзя арестовали за наркотики? Твоих рук дело? Он подал документы на экзамен в магистратуру по экономике и менеджменту университета J и, чтобы лучше учиться, отдал телефон Е Чжэну на хранение. Е Чжэн, положив руку ему на плечо, скользнул взглядом в раскрытый ворот рубашки, где всё ещё виднелся старый шрам рядом с сонной артерией. — А я-то тут при чём? Наводку дали граждане, людей задержали дяди-полицейские. — Е Чжэн легонько сжал его плечо. — Се — это Се Юй, агент Янь Цзя, а Сун — это Сун Фэй, он брат Сун Цзе. — Тогда с цепью и собаками всё устроил Сун Фэй. Сун Цзе с остальными хотели, чтобы его дочь вошла в семью Е через брак, а Янь Цзя добавил в план, подготовленный для Хань Сюйяна, ещё одно звено. Люди Хань Сюйяна отвечали за похищение, а люди Сун Фэя подстроили всё с клеткой. Янь Цзя, скорее всего, запудрил Сун Фэю мозги, будто ты — камень преткновения на пути его дочери в семью Е. Этот болван поверил, поэтому и хотел сжить тебя со свету. — Вот как, — Цзян Кэчжоу выпрямился и снова повернулся к рабочему столу. — Надо же, сколько сил и стараний он вложил, чтобы вырыть такую глубокую яму. С такими мозгами мог бы заняться чем-нибудь полезным. После всех последующих событий, где дело дошло уже до жизни и смерти, Цзян Кэчжоу, вспоминая теперь о поступке Янь Цзя, понимал, что прежняя ненависть в его сердце заметно ослабла. Он с запозданием понял, что в основе всего лежала «любовь, которую невозможно обрести». Этот мотив был насквозь эгоцентричным, но всё же в нём оставалось что-то человеческое. Благодаря этому Цзян Кэчжоу мог хотя бы так отпустить случившееся: перестать видеть в нём «тщательно спланированное умышленное причинение вреда» и считать его чрезмерно жестокой выходкой. Поняв, что для Цзян Кэчжоу это уже не так важно, Е Чжэн не стал больше объяснять и лишь сказал: — Сначала пусть посидит там, немного освоится. Пока он не умрёт, это дело не закончится. — Хватит уже, — Цзян Кэчжоу похлопал его по тыльной стороне ладони. — Не держи в себе столько злости. Эта беда, через которую мы прошли в этом году, отчасти тоже выросла из твоей прежней резкости и неуступчивости. «Где можно простить — прости», считай это накоплением благих заслуг. — Ты не ненавидишь его? — Как же не ненавижу, — спокойно возразил Цзян Кэчжоу. — Он ведь тебя до кровавой рвоты довёл, могу ли я его не ненавидеть? Но потом, когда в больнице делали биопсию, врач сказал: к счастью, всё обнаружили рано, иначе, если бы язва желудка продолжила ухудшаться без лечения, опухоль с большой вероятностью могла бы переродиться в рак. — Он вздохнул. — Тогда я и подумал: если бы он не довёл тебя до кровавой рвоты, неизвестно, до каких пор ты бы тянул со своим желудком. Беда и счастье ходят рядом. Янь Цзя, конечно, отвратителен, но, как ни странно, именно он оставил тебе шанс выжить. Раз ты жив и здоров, за что мне ещё держаться? Е Чжэн навалился на него сзади и, обхватив его вместе со спинкой стула, прижал к себе: — Хорошо, всё будет по-твоему. Но даже если я оставлю его в живых, считай, это ты за меня сотворил добро и накопил заслугу. Цзян Кэчжоу был готов всё это тихо отпустить, но Е Чжэн был не из тех, кто спускает дела на тормозах. Тогда из-за внезапной болезни он упустил подходящий момент; теперь же, когда он выздоровел, у него было сколько угодно времени медленно сводить счёты. — Кстати, есть ещё одно дело. Насчёт Сун Цзе — мой отец меня останавливает, не даёт тронуть её. Старик пристрастен и своих покрывает, а Е Фэн каждый день прибегает просить за неё. В итоге старший брат сказал: раз не получится пустить ей кровь, пусть раскошелится. Сун Цзе отдаст тебе в качестве компенсации новую квартиру в строящемся доме у Четвёртого кольца и пятьсот тысяч на медицинские расходы. — Е Чжэн наклонился и утешающе поцеловал его в щёку. — В конце концов, формально она всё ещё старшая родственница. Пришлось тебя обидеть. Цзян Кэчжоу: — … Такая компенсация — почти как при намеренной подставе. *** В конце декабря Цзян Кэчжоу сдал вступительные экзамены в магистратуру по экономике и менеджменту университета J, а в середине февраля следующего года объявили результаты. Когда-то из-за необходимости зарабатывать на жизнь он был вынужден отказаться от уже полученного места в магистратуре; и вот теперь, спустя целых пять лет, он снова вернулся в эту хорошо знакомую ему профессиональную сферу. В марте, с началом нового семестра, Цзян Кэчжоу ходил вольнослушателем на занятия и сидел среди студентов, которые были младше его на пять-шесть лет. Хоть он и был далёк от университетской жизни уже много лет, а тогда ощущал себя совсем иначе, чем теперь, это чувство всё равно навевало ностальгию и вместе с тем было полно предвкушения. — Профессор Чжун. В начале мая погода уже предвещала скорую жару, и даже с включённым кондиционером в аудитории люди невольно слегка потели. Молодой мужчина, однако, по-прежнему был в рубашке с длинными рукавами; пуговицы на манжетах и у ворота были застёгнуты, и на нём не было заметно ни капли испарины. Он стоял перед пожилым профессором, чистый и опрятный. Несколько студенток нарочно медлили со сборами, украдкой посматривая на него. Старый профессор заметил внимание девушек и с улыбкой посмотрел на Цзян Кэчжоу; во взгляде его читалась добродушная насмешка. Тот сперва опешил, затем тут же понял, в чём дело, слегка опустил голову и мягко, чуть беспомощно улыбнулся. — Ну как, справляешься, не отстаёшь? — профессор Чжун собрал разбросанные по преподавательскому столу флешки и книги и заговорил как бы невзначай. — Я смотрю, у тебя и раньше были отличные оценки. Должно быть, снова всё вспомнить тебе будет нетрудно. Цзян Кэчжоу взял его чашку, и они друг за другом вышли из аудитории, медленно направляясь по коридору к кабинету профессора: — Я слишком долго был вне этой сферы. Поначалу было тяжело, только сейчас понемногу начал возвращать форму. — А я ничуть не беспокоюсь, что ты станешь лениться, — с улыбкой сказал профессор Чжун. — Ты куда сознательнее всей этой ребятни. Побольше читай, и лучше всего — получи какой-нибудь практический опыт. — Хорошо. Профессор Чжун добавил: — Во второй половине года у меня будет курс для бакалавров. Раз уж ты всё равно поступаешь в магистратуру, не найдётся ли у тебя времени поработать у меня ассистентом преподавателя? Бровь Цзян Кэчжоу удивлённо приподнялась. В отличие от привычной мягкой сдержанности, с которой он обычно держался, это мимолётное выражение вдруг высветило в нём яркую юношескую дерзость — словно прекрасная яшма, скрытая под каменной коркой, внезапно открыла один сияющий уголок, так что даже профессор Чжун невольно был поражён этим оттенком его характера. — Время есть, — Цзян Кэчжоу кивнул и серьёзно поблагодарил: — Я буду хорошо работать. Спасибо вам, профессор, что подумали обо мне. Профессор Чжун с улыбкой махнул рукой, показывая, что благодарить не нужно, и, заходя в кабинет, как бы невзначай спросил: — Ах да, сяо Цзян, у тебя есть девушка? Цзян Кэчжоу на мгновение онемел, а потом с беспомощной улыбкой ответил: — Есть. Профессор Чжун рассмеялся: — Вот и славно, вот и славно. Попрощавшись с профессором Чжуном у дверей кабинета, Цзян Кэчжоу прошёл по длинному коридору к лифту. После занятий почти все студенты уже разошлись; пустой коридор, залитый ярким послеполуденным солнцем, казался особенно светлым и просторным, и настроение без всякой причины становилось радостным. Неприметный чёрный «Фаэтон» стоял у входа в институт. Цзян Кэчжоу открыл дверцу машины, бросил сумку с ноутбуком на заднее сиденье и сел на переднее пассажирское. Прохладный воздух из кондиционера отделил салон от улицы, словно это были два разных мира. Цзян Кэчжоу облегчённо выдохнул, расстегнул пуговицы на манжетах и закатал рукава на два оборота до локтей, без всякого стеснения обнажив десятки перекрещивающихся шрамов на запястьях. Взгляд Е Чжэна незаметно задержался на этих старых шрамах на долю секунды, а затем он как ни в чём не бывало отвёл глаза и сказал: — Только что пришли новости: «Циньгун» накрыли из-за связей с криминалом. Говорят, чиновника, курировавшего этот район, тоже забрали для содействия расследованию. В этом году антикоррупционная кампания куда мощнее, чем в предыдущие, и Цяо Гаочан как раз угодил под раздачу. «Дацинь Пикчерз» всегда была для этих ублюдков местом отмывания денег, и подчинённым, боюсь, придётся пойти ко дну вместе с этими господами. В прошлом году «Дацинь Пикчерз» стояла за спиной у Янь Цзя, и вражда Е Чжэна с Янь Цзя по сути превратилась в противостояние двух компаний. Когда Янь Цзя только переметнулся туда, «Дацинь Пикчерз» переживала самый блестящий период своего расцвета, но затем, после череды скандалов с наркотиками и финансовых проверок, «Дацинь», казалось, и впрямь подтвердила то мрачное предсказание о «гибели во втором поколении»[1] и начала всё явственнее выказывать признаки упадка. Цзян Кэчжоу никак не ожидал, что это дело в конце концов поднимет такой всплеск. Те, кто знал подоплёку, возможно, и могли связать это с Е Чжэном, но стоило чуть поразмышлять — и сразу становилось ясно, что это невозможно. Е Чжэн был всего лишь главой развлекательной компании; каким бы большим ни было его влияние, оно не доходило до того, чтобы напрямую пустить в ход острый клинок «государственного закона». В глазах других, пусть между ним и «Дацинь» когда-то и были трения, на этот раз он всего лишь воспользовался попутным ветром антикоррупционной кампании и получил выгоду, не прилагая усилий. Втайне же он подталкивал события и заранее прокладывал едва заметные нити, а на поверхности оставался совершенно чистеньким и с видом невинного волка наблюдал за происходящим со стороны. Во всём этом деле от начала до конца нельзя было учуять ни малейшего запаха интриг и козней — таков был стиль Е Чжэна. Янь Цзя пытался перенять его стиль целиком, но в итоге освоил лишь оболочку, не поняв сути. Цзян Кэчжоу всё прекрасно понимал, и не стал расспрашивать дальше, только уточнил: — А Янь Цзя?.. Е Чжэн, ведя машину, холодно фыркнул: — Он всего лишь мелкая креветка, о нём пока и думать незачем. Его любовник Ян Кай спрятал у него дома немало наркотиков. Незаконное хранение, предоставление помещения для употребления наркотиков, плюс укрывательство — это минимум пять лет. Если ему ещё суждено будет выйти оттуда живым, «Дацинь» к тому времени уже давно сгниёт на помойке. Для человека с болезненной чистоплотностью «сгнить на помойке» было, пожалуй, самым злобным проклятием на свете. Цзян Кэчжоу украдкой покосился на Е Чжэна и подумал, что тот с виду кажется спокойным, но в душе наверняка ликует. Видимо, хоть он и не говорил этого вслух, произошедшее всё это время тяжёлым грузом лежало у него на сердце. Из-за этого они когда-то едва не потеряли друг друга, и страх той потери до сих пор оставался затаённой раной. Болезнь Е Чжэна так напугала Цзян Кэчжоу, что от прежних границ ничего не осталось: он хотел только, чтобы тот был жив, здоров и бодр, а всё остальное — как сложится. Е Чжэну же необходимо было что-то сделать, чтобы заглушить боль и унять гнев. Но на самом деле они оба понимали: источник страха был не во внешнем враге. Месть по принципу «зуб за зуб», возможно, и могла на время облегчить боль, но проблему до конца не решала. Ближе к вечеру они оба добрались домой, и когда Цзян Кэчжоу уже собирался пойти переодеться, Е Чжэн остановил его: — Драгоценный мой, сначала зайди со мной в кабинет. Е Чжэн повёл его не в тот маленький кабинет, где Цзян Кэчжоу обычно проводил время, а в другой, большой кабинет, больше похожий на рабочий офис. Он усадил Цзян Кэчжоу на стул за письменным столом, а сам открыл сейф и достал оттуда несколько толстых стопок документов. Цзян Кэчжоу острым взглядом заметил ярко-красные рельефные печати — всё это были официальные бумаги. Дыхание у него невольно на миг замерло, а сердце, словно воздушный шар, под которым зажгли пламя, медленно и трепетно поднялось вверх. — Хотя ты уже не придаёшь этому значения, но то, чем всё закончилось для Янь Цзя, — это ответ, который я должен был дать тебе за события позапрошлого Рождества. Прости, что заставил тебя так долго ждать. Поэтому я приготовил тебе подарок в качестве компенсации. Е Чжэн положил несколько документов перед Цзян Кэчжоу. Доли в компании, паи в фондах, банковские вклады, свидетельства о праве собственности на недвижимость, автомобили и прочее имущество, полис страхования жизни на огромную сумму — и даже завещание, в котором Цзян Кэчжоу был назначен наследником. Цзян Кэчжоу так перепугался, что резко вскочил со стула: — Что ты задумал?! — Не паникуй, сначала выслушай меня. — Е Чжэн бережно усадил его обратно. — Я ведь уже говорил: мне кажется, в глубине души тебе не хватает чувства безопасности, и ты не веришь, что мы сможем прожить вместе всю жизнь. Возможно, даже сейчас ты не можешь без всяких опасений доверить мне всё, верно? Цзян Кэчжоу с горечью произнёс: — Прости… — Я надеюсь, что однажды ты сможешь твёрдо возразить мне, сказав: «Нет, это не так», — а потом вместе со мной пройти эту жизнь до конца и больше не разворачиваться и не уходить из-за недоверия, сомнений или каких бы то ни было недоразумений. — Он медленно положил свою ладонь на ладонь Цзян Кэчжоу, переплетая их пальцы. — Я знаю, что чувство безопасности выстраивается долго. Поэтому, пока ты не будешь готов открыть передо мной эту дверь, на этот раз позволь мне самому вверить себя тебе. Е Чжэн опустился на одно колено на дорогой мягкий ковёр. Взяв его руку, он оставил лёгкий нежный поцелуй у основания безымянного пальца. Другой рукой он полез в карман и достал маленькую коробочку, обтянутую бархатом. Внутри лежала пара гладких платиновых колец. Е Чжэн вложил Цзян Кэчжоу в руку коробочку с кольцами. В этот миг его сердце вдруг забилось очень быстро, словно чувства, до краёв наполнявшие грудь, наконец обрели форму, а он вложил их в эту крохотную коробочку размером в пол-ладони и теперь, как глупый ребёнок, прибежавший показать своё сокровище, с надеждой и тревогой ждал одобрения взрослого. Он сосредоточенно смотрел на мужчину, который провёл рядом с ним пять лет; в уголках губ держалась нежная улыбка, но в голосе пряталось едва заметное волнение: — Договорились: если наденешь мне кольцо, тебе придётся всю жизнь нести за меня ответственность. Передумать нельзя, переходного периода не будет, и о расставании больше говорить тоже нельзя. Всё моё состояние — и меня самого… ты… согласен принять? Весь мир вокруг вдруг затих. Цзян Кэчжоу вспомнил день их самой первой встречи: рядом с диваном было окно, закатные лучи ложились на отполированный до зеркального блеска мраморный пол. Тогда он сидел, а Е Чжэн стоял и свысока, словно подачку, бросил ему договор о содержании, предлагая заплатить пятью годами собственной жизни за дорогую сделку. Нынешняя сцена так походила на ту, что была пять лет назад, с единственной разницей: теперь он сидел, а Е Чжэн стоял перед ним на одном колене, смирив гордость и осторожно протягивая ему своё искреннее сердце, надеясь получить взамен всю его оставшуюся жизнь. Цзян Кэчжоу всё это время так и стоял на месте, ничуть не меняясь, пряча себя за равнодушием и не желая сделать навстречу ни шага. Все пять лет это Е Чжэн шаг за шагом шёл к нему, переходя воду вброд, и наконец остановился перед ним. Так может, теперь и он тоже сможет протянуть руку и попытаться дотянуться до того небесного света, который уже совсем близко? Дрожащими пальцами Цзян Кэчжоу достал из коробочки одно кольцо и бережно, со всей осторожностью надел его Е Чжэну на безымянный палец левой руки. А затем, словно отвечая на его недавний жест, взял его руку и оставил поцелуй на кольце. — Я согласен, — тихо произнёс он. Сумерки тихо сгущались в углу комнаты и подбирались к окну; за окном закат был всё так же нежен, как и в былые годы. =Конец основного текста= [1] 二世而亡 (èr shì ér wáng) — «погибнуть во втором поколении»; историческая отсылка к империи Цинь, которая пала при втором императоре. Используется как мрачное пророчество о недолговечности чего-либо.