Анатомия идеального кадра

Март 1971 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, Роузмонт-Холл.

Авелин вышла на просторное, залитое светом крыльцо виллы и на секунду зажмурилась от ослепительного калифорнийского солнца. Защитив глаза ладонью, она прошла к своему любимому плетеному креслу-качалке и уютно устроилась в нем, поджав под себя ноги. Она искренне любила Роузмонт-Холл. Ей нравилась эта белоснежная усадьба, утопающая в зелени, но большую часть времени собственный дом казался десятилетней девочке огромным, пустым замком, в котором она была заточена, словно сказочная принцесса, охраняемая невидимым драконом. У неё было абсолютно всё, о чем только мог мечтать ребенок: от самых новомодных, дорогих игрушек до огромной собственной комнаты, напоминающей ожившую сказку, где находилось всё, чего только желала её душа. В кухонной морозильной камере никогда не заканчивалось её любимое шоколадное мороженое, а на заднем дворе, прямо у лазурного бассейна, высилась огромная разноцветная горка, спускающаяся в сухой бассейн с тысячами разноцветных шариков. И всё же, ни пушистые медведи, ни сладкий пломбир не могли заполнить ту пустоту, которую оставляло после себя почти постоянное отсутствие главного человека в её жизни. Морган Роузмонт был статным, невероятно влиятельным продюсером и настоящей «акулой» шоу-бизнеса в Лос-Анджелесе. Его дела с каждым годом стремительно шли в гору, требуя от него колоссального количества времени и сил. Папа работал на износ. Бесконечные студийные записи, важные встречи и кастинги в Беверли-Хиллз забирали его целиком. И хотя маленькая Авелин еще практически ничего не смыслила в законах индустрии развлечений, каждый раз, когда отцу удавалось взять её с собой на студию, она завороженно, с особым, искрящимся интересом наблюдала за его работой из угла режиссерского пульта. Всё остальное время её жизнь протекала за высокими коваными воротами Роузмонт-Холла, под бдительным надзором строгих нянечек и вежливого домашнего персонала. Отец стремился дать своей дочери лучшее в мире образование, и Ави впитывала знания как губка. В свои десять лет она уже свободно владела тремя языками, не считая родного английского: французским, китайским и сложнейшим арабским, которые продолжала совершенствовать каждый день. Когда выдавалось свободное время, она с удовольствием разбирала правила испанской грамматики и даже поглядывала в сторону корейского алфавита. Разумеется, она прилежно изучала и всё то, что учили обычные дети в школах — математику, письмо, естествознание. Три раза в неделю к ней приезжали лучшие репетиторы по танцам, а ради собственного удовольствия Ави часами гоняла в волейбол и бадминтон на заднем дворе с молодыми горничными. Она была занята каждую минуту своего дня. Но ни сложные математические формулы, ни чечетка, ни спорт не могли перекрыть эту пугающую, временами почти угнетающую тишину, которая эхом разносилась по коридорам их огромного, залитого солнцем особняка, когда папы не было рядом. Всё изменилось в марте 1971 года. В соседнее, самое большое на их улице поместье Хейвенхёрст, чьи границы вплотную прижимались к территории Роузмонт-Холла, въехала новая семья. Джозеф Джексон, коренастый, строгий мужчина-афроамериканец, выкупил это роскошное владение в Энсино в самом начале года, и к весне вся его огромная семья официально перебралась на новое место. Авелин, если говорить честно, не особо интересовалась новыми соседями. У неё всегда было полно собственных дел, и тратить драгоценное время на то, чтобы глазеть через забор или разузнавать чужие секреты, девочка совершенно не хотела. Так продолжалось до одного определенного момента. Как-то раз на студии, во время короткого перерыва между записями, Морган присел рядом с дочерью, протягивая ей стакан с соком. Он ласково взглянул на неё и между делом обмолвился: — Наши новые соседи по улице, малышка, — это группа «Джексон 5», ведь слышала о таких? Я видел, как ты разглядывала их пластинку на витрине. Эти мальчишки сейчас — самые популярные музыканты в Америке, весь Лос-Анджелес от них просто с ума сходит. А скоро, я уверен, они завоюют и весь мир. У их отца, Джозефа, потрясающая деловая хватка. Вот тогда Ави стало действительно интересно. Конечно, название группы «Джексон 5» она слышала уже неоднократно. Это имя то и дело всплывало в разговорах отца с его коллегами и музыкальными редакторами. Даже дома, на кухне, горничные и няни бурно обсуждали эту пятерку талантливых ребят, а репетитор по танцам то и дело ставила их пластинки на уроках. Сама Авелин, хоть и была знакома с их творчеством, никогда не проявляла к ним фанатского восторга. Да, парни пели потрясающе, двигались на сцене невероятно синхронно и были бесспорно талантливы, но для Ави это оставалось просто хорошей музыкой, за которой её отец внимательно следил как профессионал. Однако Морган среди всех братьев всегда особенно выделял одного — самого младшего. — Этот Майкл… он настоящий самородок, Ави, — задумчиво говорил отец, листая студийные графики. — Мальчишка всего на пару лет старше тебя, а выдает такой глубокий, чистый вокал, какой не снился многим взрослым артистам. Удивительный ребенок. В такие моменты Авелин лишь молча пожимала плечами. Она принимала слова отца как непреложную истину — ведь в музыке папа никогда не ошибался, — но Майкл Джексон всё еще оставался для неё лишь недосягаемой, идеальной картинкой с экрана телевизора. Мальчиком, у которого, как ей казалось, была самая яркая и счастливая жизнь на свете. По-настоящему интересно стало тогда, когда привычный, размеренный покой Ави просто перестал существовать. Буквально каждый день, с раннего утра до обеда, с обеда до позднего вечера, а иногда, как казалось Авелин, и с вечера до самого полудня следующего дня, по ту сторону изгороди без остановки гремела музыка. Стены Роузмонт-Холла больше не защищали от звуков снаружи. Воздух калифорнийского пригорода теперь постоянно вибрировал от сочных, ритмичных и пугающе четких ударов барабанов. Басы разносились по всей округе, а звонкие, сильные голоса братьев Джексон выводили сложные вокальные партии, репетируя одну и ту же песню по тридцать раз подряд. Огромное соседнее поместье превратилось в настоящий безостановочный конвейер по производству хитов, который не затихал ни на минуту. Авелин изо всех сил пыталась «изгнать» этот навязчивый интерес из своей головы. Она строго говорила самой себе, что подглядывать за чужой жизнью из какого-то глупого, чисто детского любопытства было бы как минимум неприлично и не подобало её воспитанию. Как максимум — она банально боялась, что её поймают с поличным. А точнее, её до ужаса пугал один конкретный человек. В те редкие разы, когда Ави случайно видела Джозефа Джексона у ворот поместья, она сразу поняла: этот коренастый мужчина, хоть и пытается на людях казаться спокойным, рассудительным и изо всех сил стремится вписаться в строгие рамки калифорнийского «высшего общества», на самом деле скрывает совсем другую натуру. За его дорогой одеждой и напускной вежливостью прятался злой, сердитый и глубоко неприятный человек. В его тяжелом, давящем взгляде не было ни капли тепла. Когда музыка за забором внезапно обрывалась, на всю улицу разносился его громкий, раскатистый бас. От этих вечных, яростных криков маленькая Ави каждый раз невольно вздрагивала, вжимая голову в плечи. Сердце девочки испуганно сжималось, словно это она сейчас стояла там, на раскаленном калифорнийском солнце, и это на неё, срывая голос, кричал этот страшный мужчина, требуя из раза в раз идеально повторить одну и ту же строчку дурацкой песни. Ей было до слез, до дрожи жаль его сыновей. Что удивительно — в этой пугающей домашней тирании была одна странная закономерность. Стоило белоснежному лимузину Моргана Роузмонта повернуться на их улицу, а самому отцу оказаться дома, как по ту сторону забора всё мгновенно смолкало. Громкие крики растворялись, музыка утихала, и в Хейвенхёрсте воцарялся идеальный порядок. Со стороны казалось, будто по соседству и не жила никакая шумная суперпопулярная группа, а обитало самое тихое и благопристойное семейство в Энсино. Аккуратно потянувшись в кресле, Ави выпрямилась и привычным, быстрым движением руки перекинула длинные светлые волосы за спину. Папа часто говорил, что они достались ей от мамы — такие же густые, безупречно блондинистые, спускающиеся далеко ниже лопаток и забавно завивающиеся на самых концах. На ярком мартовском солнце они отливали настоящим золотом. Покрепче сжав пальцами твердый переплет толстой книги — это был её любимый «Питер Пэн», — Ави вздохнула и слегка нахмурилась. Она изо всех сил пыталась сосредоточиться на тексте и больших, красочных иллюстрациях, где Питер вместе со своей верной феей Динь-Динь кружились в свободном полете над волшебной Небыляндией. Но сказка никак не шла в голову. В соседнем поместье Хейвенхёрст с самого раннего субботнего утра без умолку гремела музыка. Звонкие мальчишеские голоса взлетали к небу, но их то и дело грубо прерывал и перекрикивал другой голос — низкий, хриплый и яростный. Джозеф Джексон буквально не давал сыновьям сделать выдох. На всю улицу разносились его резкие, приказные команды: — Еще раз! С самого начала! — Смотри прямо на меня, перед тобой зрители, а не стена! — А ну подошел сюда, сейчас же! От этих тяжелых реплик Ави каждый раз невольно сжималась в кресле. Но вот, наконец, музыка резко оборвалась, а вслед за ней затихли и чужие голоса. Наступила долгожданная, звенящая тишина. Светловолосая девочка облегченно и удовлетворенно улыбнулась. Напряжение отпустило её, и она, устроившись поудобнее, наконец-то с головой погрузилась в чтение. На часах было около двенадцати утра, на календаре — двадцатое марта. Папа уехал на студию еще на рассвете, оставив для Авелин на кухонном столе завтрак. Он был довольно скудным, но приготовленным с огромной любовью: пара слегка подгоревших блинчиков, рядом с которыми стоял черничный сироп, и тосты с яйцами. Горничные могли бы приготовить идеальный королевский обед, но Ави больше всего на свете любила именно эти субботние, немного неуклюжие отцовские блинчики. Они напоминали ей, что даже будучи самым занятым продюсером в городе, для нее он всегда оставался просто папой. Полностью погрузившись в чтение, Авелин очнулась только тогда, когда совсем рядом, в самом глухом и тенистом углу сада, где разросшиеся туи вплотную прижимались к высокому кованому забору, раздался отчетливый шорох. Вслед за ним в сонной полуденной тишине прозвучал тихий, но разборчивый чужой вскрик — то тоскливое шипение, которое издает человек, когда больно обо что-то ударится. Звук был такой, будто кто-то отчаянно пробирался сквозь широкие ветки, густо покрытые листьями, и в процессе зацепился за одежду или оцарапался. Ави мгновенно замерла. Она уставилась в пустоту перед собой и затаила дыхание, боясь издать даже малейший звук. Сердце в груди испуганно екнуло, а затем отчаянно заколотилось, словно пойманный в клетку дикий зверек. Очередной предательский хруст сухой ветки раздался еще ближе, заставив девочку окончательно оторвать взгляд от страниц «Питера Пэна» и посмотреть в сторону источника шума. Она медленно повернула голову, до боли крепко сжимая книгу в руках. Осторожно, стараясь ступать как можно тише, Ави поднялась с кресла и сделала несколько робких шагов по направлению к забору. Свою большую толстую книгу девочка выставила прямо перед собой, словно импровизированный щит, удерживая её тонкими пальцами, которые побелели от напряжения. Свободной рукой она медленно, замирая от страха, раздвинула сочные зеленые листья живой изгороди — и так и застыла на месте. С той стороны, сквозь колыхающуюся листву и железные прутья кованого забора, на неё в упор смотрели глаза. Огромные, невероятно темные, глубокие и до предела испуганные. Напротив неё, присев на корточки — и даже в такой позе незнакомец оставался значительно выше неё, — сидел вжавшийся в колючие ветки темнокожий мальчишка. На нем была яркая сценическая рубашка, строгие брюки и начищенные до блеска черные туфли, которые сейчас безжалостно топтали садовую землю. В его кудрявых, пушистых волосах, напоминавших темное облако, забавным образом застряли мелкие сухие веточки и сорванные зеленые листья. Сам мальчик выглядел по-настоящему напуганным. На его смуглых щеках проступал заметный румянец, а сам он то и дело смущенно отводил взгляд в сторону. Но каждую секунду его глаза неосознанно возвращались обратно, растерянно и быстро бегая по всему лицу девочки. Он разглядывал её так пристально, что Авелин стало не на шутку неловко. Под этим изучающим, робким взглядом огромных темных глаз она растерялась. В голову девочки закралась вполне логичная и чисто детская мысль: может быть, она где-то исмазалась? На лице что-то осталось после отцовских блинчиков с сиропом? Или её золотистые волосы растрепались настолько сильно, что этот мальчик теперь смотрит на неё как на какое-то чучело? В голове Авелин мелькнула мысль, что перед ней, скорее всего, тот самый Майкл. Мальчик, которого без конца нахваливал её отец, да и вообще все вокруг. Незнакомец действительно выглядел всего на пару лет старше самой Ави, так что девочка быстро сделала вывод: это точно должен быть он. Однако сам мальчик продолжал упорно молчать. Он лишь беспокойно и смущенно бегал глазами по чужому лицу, и эта затянувшаяся пауза начала Ави уже откровенно напрягать. Видя, как сильно он нервничает, она решила взять инициативу в свои руки и прервать это неловкое молчание. — У тебя в волосах веточки и листья, — тихо произнесла светловолосая девочка, плавно перекатываясь с пяток на носки. Она кивнула на его кудрявую шевелюру и мягко предложила: — Хочешь, я помогу достать? Тебе самому, наверное, будет неудобно. Договорив, Ави несильно, но очень приветливо улыбнулась, глядя на присевшего перед ней незнакомца. Но мальчик всё так же безмолвствовал. Только теперь в его взгляде к смущению добавилось сильное удивление. От такой реакции Авелин сама смутилась, думая, не зря ли она вообще завела этот разговор. Может, он вообще не хотел разговаривать, а она тут лезет со своей помощью? — Я Авелин. Живу здесь с папой, в Роузмонт-Холле, — предприняла она еще одну попытку, неловко улыбаясь. Поняв, что бояться здесь, в общем-то, нечего, Ави аккуратно опустила книгу, но сжала её переплет еще крепче, начиная по-настоящему нервничать. — А тебя как зовут? Мальчик всё так же упорно молчал. В душу Ави невольно закралось подозрение: а вдруг он вообще никакой не Джексон? Вдруг стоит позвать кого-то из взрослых, няню или охранника? Она ведь не так хорошо помнила, как кто из братьев выглядит, а этот мальчик вел себя слишком странно и подозрительно безмолвствовал. Поджав губы, Ави сделала несколько маленьких шагов назад, собираясь уйти. Заметив её шаги, мальчик будто очнулся от ступора. Он испуганно вскинул голову и аккуратно выставил руку вперед, словно безмолвно прося её остаться. — Извини… — негромко, чуть хрипло произнес он, запнувшись и старательно отводя взгляд в сторону колючих кустов. — Я просто подумал, что ты разозлишься, если… увидишь меня здесь. Я Майкл. Джексон. Он на секунду замолчал, борясь с накатившей застенчивостью, но всё же тихо договорил: — Я думал, ты… знаешь меня. Я просто привык, что меня все знают. Ави, внимательно наблюдавшая за его робкими жестами, неожиданно даже для самой себя тепло улыбнулась. Напряжение, сковавшее её плечи, потихоньку испарилось, уступая место искреннему облегчению. Значит, её интуиция не подвела. Это действительно был он. Но Майкл, вместо того чтобы продолжить разговор, вдруг снова замер и уставился на неё своими огромными темными глазами. Он разглядывал её лицо так внимательно и напряженно, словно у Авелин прямо на носу красовалось огромное грязное пятно, или она сделала что-то не так. Под этим пристальным, немигающим взглядом девочке снова стало жутко неловко. — Ну чего ты так смотришь? — не выдержала Авелин, забавно наморщив нос и на всякий случай потерев ладошкой щеку. — Я правда где-то испачкалась? Майкл испуганно моргнул, словно его поймали на чем-то запретном, и резко опустил голову, принявшись разглядывать носки своих начищенных черных туфель. — Нет, нет, всё в порядке, извини, — тихо, почти шепотом пробормотал он, неловко перебирая пальцами край яркой сценической рубашки. — Просто… ты первая, кто не начал кричать, плакать или прыгать, когда меня увидел. И первая, кто не побежал за ручкой, чтобы попросить автограф. Это… очень непривычно. Я просто запутался в этих кустах и испугался, что ты сейчас позовешь охрану. Ави от удивления даже округлила глаза, а потом тихонько фыркнула, чувствуя, как внутри разливается приятное, теплое чувство. Вся её напускная строгость и взрослая рассудительность мгновенно улетучились. Этот мальчик, которого взрослые называли «мегазвездой», прямо сейчас сидел перед ней в колючих туях, виновато поджав губы, и выглядел таким беззащитным, что бояться его было просто глупо. — Зачем мне твой автограф? Мой папа говорит, что просить автографы у соседей — это дурной тон, — честно призналась Ави, делая шаг обратно к забору. Теперь их разделяли только железные прутья и сочные зеленые листья. — И я не собиралась звать охрану. Но веточки из волос тебе всё-таки нужно достать, а то твоя няня точно догадается, что ты лазил по кустам, и тебе попадет. Майкл вдруг поднял на неё взгляд, и на его лице отразилось искреннее, глубокое недоумение. — Няня? — переспросил он, словно услышал незнакомое иностранное слово. — У меня нет никакой няни. У нас в семье никто никогда не нанимал нянь, мама сама со всем справляется. Да и Джозеф бы не разрешил… Теперь пришел черед Авелин удивляться. Она даже рот приоткрыла от изумления, искренне не понимая, как такая огромная, всемирно известная семья, где куча детей-мальчишек постоянно репетирует и выступает, может обходиться без штата прислуги. В её собственном мире, где за ней всегда присматривали гувернантки и горничные, пока папа пропадал на студии, это казалось чем-то из области фантастики. — Совсем нет няни? Ни одной? — недоверчиво переспросила она, но, заметив, как Майкл снова сиротливо вжал голову в плечи от упоминания отца, решила не давить. — Ладно… Но ветки сами себя не вытащат. Замри и не двигайся, а то выдеру целый клок. Майкл послушно замер, даже дышать перестал, преданно глядя на неё снизу вверх своими огромными, темными оленьими глазами. Авелин аккуратно положила тяжелого «Питера Пэна» на траву рядом с собой, сосредоточенно нахмурилась и осторожно протянула тонкие пальцы сквозь холодные кованые прутья забора. Она действовала очень бережно. На ощупь его волосы оказались удивительно мягкими, пружинящими, совсем как пух, и совершенно не похожими на её собственные прямые локоны. Когда пальцы Ави коснулись его головы, Майкл заметно вздрогнул от неожиданности, а его смуглые щеки мгновенно залил густой, пунцовый румянец. Он еще сильнее смутился, робко косясь на девочку из-под пушистых ресниц, и судорожно сжал кулаки, боясь пошевелиться. Ему было неловко от такой близости, но в то же время от этих мягких, аккуратных прикосновений внутри него разлилось забытое чувство безопасности. Ави же была полностью поглощена процессом. Закусив от усердия нижнюю губу, она осторожно, стараясь не причинить ему боли, подцепила ногтями сначала один сухой листик, затем аккуратно распутала тонкую, упрямую ветку, которая намертво застряла в густых афро-кудряшках прямо у него над ухом. Майкл в этот момент, немного справившись со стыдливостью, снова принялся разглядывать её лицо. И теперь, когда она была так близко, он просто не мог оторвать глаз от её волос. Пряди Авелин, безупречно блондинистые, густые, забавно завивающиеся на самых концах, мягкими волнами падали ей на плечи. На ярком мартовском солнце, пробивающемся сквозь туи, они отливали настоящим, чистым золотом, создавая вокруг её головы какое-то волшебное сияние. Майклу на секунду показалось, что перед ним сидит не обычная девочка-соседка, а настоящая лесная фея. — Вот и всё, — прервала тишину Ави, торжествующе демонстрируя ему свой «улов» и бросая мусор на землю. Она смахнула остатки пыли с его плеча и улыбнулась. — Чисто! — Спасибо, — Майкл улыбнулся в ответ — уже гораздо смелее. На его губах появилась робкая, но невероятно живая и искренняя улыбка, совсем не похожая на те идеальные, заученные маски, которые он демонстрировал на глянцевых плакатах и телеэкранах. Он поправил воротничок и внимательно посмотрел на книгу, лежащую у ног девочки. — А что ты читала? Там были очень яркие картинки. — «Питер Пэн», — Авелин подняла тяжелый том и повернула его к Майклу обложкой, на которой мальчик в зеленом костюме летел над ночным городом. — Знаешь такую сказку? О мальчике, который никогда не взрослел и умел летать. При упоминании Питера Пэна лицо Майкла буквально преобразилось. Смущение окончательно исчезло, уступая место какому-то детскому, чистому восторгу. Его глаза радостно заблестели, и он даже подался чуть вперед, ближе к железным прутьям. — Я знаю её! — воодушевленно, уже гораздо громче воскликнул он, но тут же испуганно обернулся назад, в глубь своего сада, проверяя, не услышал ли его отец. Убедившись, что во дворе Хейвенхёрста всё тихо, он повернулся обратно к Ави и продолжил восторженным шепотом: — Это моя самая любимая история в мире. Питер Пэн — потрясающий. Он может делать всё, что захочет, живет на волшебном острове, и у него совсем нет никаких забот… и взрослых, которые постоянно чего-то требуют. Майкл резко замолчал, и его голос на последнем слове заметно дрогнул. Веселые искорки в его глазах сменились глубокой, совсем не детской грустью, от которой у Ави болезненно сжалось сердце. Она вспомнила те страшные, хриплые крики страшего Джексона, которые разносились из-за забора всё утро. Майкл пел для всей страны, но прямо сейчас, судя по его уставшему виду, он больше всего на свете хотел оказаться на месте того самого Питера Пэна — просто чтобы сбежать туда, где никто не будет кричать на него за неверно спетую ноту. — Хочешь, мы можем почитать её вместе? — неожиданно предложила Ави, поглаживая пальцами гладкую обложку. Она подняла на него глаза и слегка смущенно прикусила губу: — Правда… она на французском. Папа купил её мне, когда мы были в Париже, чтобы я практиковалась. Майкл снова уставился на неё, и на этот раз его удивление было настолько огромным, что он даже слегка приоткрыл рот. Он разглядывал её так, словно перед ним сидело какое-то диковинное, неземное существо. Девочка его возраста, которая сидит в саду роскошного поместья, выглядит как принцесса и… читает книги на иностранном языке? В его мире, где всё время занимали изнурительные репетиции, гастроли и зубрежка текстов песен, на такие вещи просто не оставалось места. — Ты… ты знаешь французский? — потрясенно, едва ли не шепотом переспросил он, округлив свои и без того огромные глаза. — Ну да, — Ави неловко пожала плечами, чувствуя, как к щекам приливает тепло от его неприкрытого восхищения. — Немного. Но ты не переживай! Я буду просто показывать тебе картинки и переводить текст. Там всё очень понятно, честно. Майкл быстро-быстро закивал головой, и в его взгляде вспыхнул такой чистый, детский азарт, какого он, наверное, не чувствовал уже очень давно. Авелин аккуратно развернулась и опустилась на колени прямо на мягкую траву, пристроившись правым плечом к холодным кованым прутьям забора, чтобы Майклу было хорошо видно страницы. Книгу она уложила перед собой. Майкл, заметив её маневр, зеркально повторил движение — он тоже опустился на колени со своей стороны изгороди, прислонившись левым плечом к воротам. Из-за того, что он был заметно выше Ави, Майкл сейчас смотрел на неё как бы сверху вниз. Ему открывался вид на её аккуратную, белоснежную макушку, от которой пахло чем-то сладким — то ли яблочным шампунем, то ли тем самым сиропом от утренних блинчиков. Её золотистые волосы шелковыми волнами рассыпались по спине, и Майкл поймал себя на мысли, что боится даже случайно дыхнуть слишком сильно, чтобы не потревожить это хрупкое волшебство. Подвинувшись еще ближе к прутьям, он почти невесомо прижался плечом к воротам — как раз напротив её плеча. Их разделяли считанные сантиметры железа и листьев, но Майклу казалось, что он попал в совершенно другой, защищенный мир, где нет места крикам Джозефа. Ави бережно раскрыла тяжелый том на первой странице. — Смотри, это Лондон, — её тонкий пальчик опустился на красивую, акварельную иллюстрацию ночного города, утопающего в синеве. — Здесь написано: «Tous les enfants, sauf un, grandissent». Это значит: «Все дети, кроме одного, взрослеют»… Она говорила тихо, плавно, её голос звучал успокаивающе и размеренно. Ави то и дело перелистывала шуршащие страницы, увлеченно рассказывая историю Венди, Джона и Майкла («Смотри, его зовут прямо как тебя!» — улыбнулась она, отчего Джексон снова смущенно покраснел), и показывала ему летающего мальчика в одежде из листьев. А Майкл… Майкл, хоть и смотрел послушно на картинки, большую часть времени просто разглядывал саму Авелин. Он слушал, как забавно и мягко она произносит иностранные, непривычные слуху слова, как загораются её глаза, когда она пересказывает сюжет, и как аккуратно её маленькие пальчики касаются бумаги. Вся она — от этих золотых локонов до спокойного, уверенного голоса — казалась ему воплощением того самого покоя, о котором он втайне мечтал каждую ночь, засыпая от усталости. Ему безумно хотелось, чтобы этот момент, эта теплая калифорнийская суббота и этот тихий девичий голос не заканчивались никогда. Сама Авелин, хоть и была полностью увлечена чтением, время от времени бросала короткие, редкие взгляды на соседского мальчика. И каждый раз, к своему смущению, она ловила его пристальный взор на себе, после чего поспешно опускала глаза обратно в книгу, чувствуя, как неловко розовеют щеки. Майкл, хоть и показался ей очень добрым, мягким и даже улыбчивым, всё же оставался каким-то странно отстраненным. В каждом его жесте сквозила глубоко укоренившаяся скованность. Было отчетливо видно, как тщательно он подбирает слова, словно боясь сболтнуть лишнее, и как вздрагивает от каждого шороха, будто опасаясь сделать неверное движение. Ави, обладавшая врожденной чуткостью, старалась не акцентировать на этом внимания, чтобы еще сильнее не смущать своего гостя. Чуть позже, когда тяжелая книга была аккуратно отложена в сторону на зеленую траву, девочка полностью повернулась к новому знакомому лицом. Майкл сделал то же самое. Сидя друг напротив друга по разные стороны кованых прутьев, они незаметно, слово за словом, наконец-то разговорились. Так Авелин узнала, что Майклу двенадцать лет — значит, он был ровно на два года старше неё самой. Еще он рассказал, что они совсем недавно переехали сюда из Гэри, маленького и мрачного промышленного городка в штате Индиана, который остался где-то очень далеко на Среднем Западе. Майкл с тихой гордостью поделился историями о своих братьях, с которыми они вместе выступали и так много репетировали, а также упомянул старших сестер, одна из которых уже выросла и жила отдельно от семьи. Лицо мальчика по-настоящему светлело, когда он заговаривал о матери. Ави с улыбкой узнала, что Кэтрин Джексон печет потрясающие домашние булочки и фирменный пирог, секрет приготовления которого Майкл, заговорщицки понизив голос, так ей и не раскрыл, со смехом заявив, что это строжайшая семейная тайна. Единственный человек, о котором Майкл упорно молчал, был его отец. Точнее, когда мальчику всё же приходилось упоминать его в контексте репетиций, он называл его исключительно по имени — Джозеф. Для Авелин это стало настоящим шоком. В её детской голове, воспитанной на безграничной любви и уважении к родителю, это никак не укладывалось. Как можно называть собственного отца просто по имени, словно он какой-то посторонний мужчина или строгий начальник со студии? Ави даже представить себе не могла, чтобы она обратилась к своему папе «Морган». От одной этой мысли ей становилось не по себе. Она открыла было рот, чтобы удивленно спросить об этом, но, взглянув на внезапно посерьезневшее, напряженное лицо Майкла при упоминании Джозефа, вовремя прикусила язык. В какой-то момент, переглянувшись, они одновременно и так искренне рассмеялись над какою-то глупостью, что звонкий девичий смех и тихий хохот Майкла эхом разнеслись по тенистому уголку сада. Но эта беззаботная, теплая атмосфера мартовского полудня разбилась вдребезги всего от одного звука. — Майкл, — раздался позади мальчика низкий, хрипловатый, но совершенно спокойный мужской голос. От этого неожиданного звука Майкл вздрогнул всем телом, словно его ударило током. Он испуганно, одним резким движением вскочил на корточки, а затем и на ноги, мгновенно растеряв всю свою недавнюю улыбчивость. Мальчик резко обернулся, его плечи судорожно сжались, а в глазах застыл уже знакомый Ави страх — он явно ожидал увидеть здесь грозного Джозефа. Авелин тоже замерла, испуганно прижав к груди тяжелую книгу. Сердце снова забилось где-то в горле. Сквозь колышущиеся ветки туи она увидела рослого, крепкого мужчину в строгом темном костюме, который подошел к забору со стороны Хейвенхёрста. Девочка никогда раньше его не видела и понятия не имела, кто это такой, отчего ей стало не по себе. Она невольно сжалась под его массивной фигурой, готовая в любой момент броситься наутек к своему дому. Однако мужчина не выглядел злым. На его лице не было ярости, он не собирался кричать. Он остановился в паре шагов от живой изгороди, заложив руки за спину, и наступила секундная, звенящая тишина. Его глубокий, проницательный взгляд опустился на Ави. Мужчина принялся разглядывать её очень пристально, неторопливо сканируя глазами сверху вниз. Он подмечал всё: её дорогие, безупречно чистые вещи, её хрупкую фигуру и длинные золотистые волосы, ярко сияющие на солнце. В его голове явно шел какой-то глубокий мыслительный процесс — он переводил свой тяжелый, оценивающий взгляд то на притихшую девочку, то на замершего рядом Майкла. Мужчина будто взвешивал что-то в уме, прикидывал риски и просчитывал ситуацию, пытаясь понять, кто эта маленькая блондинка и как давно они здесь сидят. Но никакой агрессии в его действиях не было — скорее, чистое любопытство и легкое удивление от того, что его обычно замкнутый и напуганный подопечный так спокойно общается с незнакомкой. — Тебе пора возвращаться в дом, — наконец нарушил молчание мужчина, обращаясь к Майклу. Его тон был негромким, но твердым, не терпящим никаких возражений. — Перерыв окончен. Скоро вернется Джозеф, и тебе нужно быть в зале до его приезда. Ты же знаешь, он не любит ждать. При упоминании имени отца весь боевой задор Майкла окончательно угас. Он послушно и как-то покорно опустил голову, снова превращаясь в того самого зажатого мальчика, каким Ави увидела его в самом начале. — Да, Билл, я уже иду, — тихо ответил он, обращаясь к мужчине по имени. Прежде чем развернуться и пойти вслед за этим Биллом в глубь чужого сада, Майкл на секунду задержался. Он бросил на Авелин короткий, прощальный взгляд сквозь железные прутья забора — в его огромных темных глазах читалось такое сильное, искреннее сожаление о том, что эта редкая минута свободы так быстро закончилась, что у девочки снова тоскливо сжалось сердце. Майкл уже сделал шаг назад, собираясь покорно последовать за своим телохранителем, когда Авелин, поддавшись какому-то внутреннему порыву, слегка улыбнулась ему напоследок. Ей так не хотелось, чтобы этот короткий момент их странного, но такого теплого знакомства стирался из-за внезапного появления суровых взрослых. — Пока, Майкл, — тихо, но отчетливо произнесла она сквозь прутья кованого забора. Услышав свое имя, мальчик на секунду замер. Он остановился и медленно обернулся через плечо. На его смуглом лице, еще мгновение назад казавшемся совершенно блеклым и покорным, неожиданно расцвела точно такая же, очень робкая, но искренняя улыбка. Это было мимолетное, безмолвное «спасибо» за Питера Пэна, за бережно вытащенные из кудрей ветки и за эту калифорнийскую субботу, которая на полчаса подарила ему настоящее детство. Однако эта хрупкая магия тут же рассеялась. Ави невольно подняла глаза выше и снова наткнулась на пристальный, изучающий взгляд взрослого мужчины. Этот Билл по-прежнему стоял неподвижно, заложив руки за спину, и молча наблюдал за их прощанием, словно сканировал каждое движение девочки и заносил в какую-то свою невидимую картотеку. Под этим тяжелым, немигающим взором Авелин стало по-настоящему неуютно. Кожа покрылась легкими мурашками, а сердце опять тревожно застучало. Поняв, что оставаться здесь больше нельзя, она поспешила подняться с колен, едва не запутавшись в длинном подоле. Крепко прижав к груди своего тяжелого французского «Питера Пэна», словно надежную защиту, Ави резко развернулась и быстро, почти бегом, направилась прочь по тропинке — подальше от глухого угла сада, от колючих туй и от этого странного, чужого мира, который только что на мгновение приоткрыл ей свою тайну.