Анатомия идеального кадра

Август 1977 года.

Нью-Йорк, Манхэттен. Верхний Ист-Сайд, Восточная 64-я улица.

Солнечные, ещё совсем мягкие и робкие лучи, пробиваясь сквозь огромные, вымытые до блеска окна, густыми золотистыми полосами безжалостно резали сонный полумрак кухни. В янтарном свете отчётливо виднелись парящие в воздухе невесомые пылинки и ровные, выстроившиеся вдоль стен баррикады ещё не до конца распакованных картонных коробок, пахнущих типографской краской и новой жизнью. Воздух в помещении был буквально осязаемым — плотным, домашним, насквозь пропитанным сумасшедшим, пробуждающим ароматом свежесваренного кофе, шкворчащего на сковороде бекона и пряного, чуть сладковатого томатного соуса, который томился в глубоком сотейнике. Авелин бесшумно, словно тень, замерла в дверном проеме. На её губах блуждала едва заметная, расслабленная улыбка. Ей было всего шестнадцать — возраст, когда весь мир кажется огромным и немного пугающим, особенно когда этот мир сузился до размеров грохочущего, никогда не засыпающего мегаполиса за окном. В этой по-настоящему роскошной, просторной новой квартире Ави всё ещё ловила себя на ощущении, будто она — сказочная Алиса, которая провалилась в кроличью нору и очутилась в чужом, чудном замке. Но сейчас, глядя на залитое тёплым золотом пространство кухни, девушка не чувствовала страха. Наоборот, её душу затапливало абсолютное, мягкое и совершенно ничем не давящее спокойствие — редкое, драгоценное чувство, которого так не хватало в последнее время. Она осторожно оперлась плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, и с искренним удовольствием принялась наблюдать за сосредоточенным, полностью ушедшим в свои мысли женским силуэтом у плиты. Ла Тойя двигалась плавно, напевая что-то едва различимое под нос, полностью погружённая в кулинарный ритуал. — Может, я помогу? — негромко, стараясь не разрушить хрупкую, звенящую утреннюю тишину, спросила Авелин. Эффект оказался мгновенным. У плиты раздался короткий, уморительно-испуганный вскрик. Ла Тойя резко, всем телом отпрянула назад, едва не выронив длинную деревянную лопатку, густо измазанную ярко-красным соусом. В панике она судорожно прижала её к груди, моментально пачкая тканевый передник, и зажмурилась на секунду, тяжело, часто дыша. На её лице отразилась забавная внутренняя борьба: сонный, ещё не до конца проснувшийся разум отчаянно пытался сопоставить внезапный звук с мягким, до боли знакомым голосом. Авелин не выдержала. Она моментально прикрыла рот ладонью, тщетно пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Её тонкие плечи мелко задрожали от беззвучного, искреннего веселья, которое так удачно и легко раскрасило это утро с самых первых минут. Ла Тойя наконец открыла глаза и шутливо, по-птичьи сощурилась. Она уставилась на гостью суровым, пронзительным взглядом, словно степной сокол, выслеживающий добычу, но её напускная строгость продержалась от силы секунды три. Лицо девушки тут же разгладилось, уступая место мягкой, чисто семейной улыбке. Она шумно выдохнула и покачала головой, переводя дух и опуская лопатку. — Проходи уже, партизанка, — ласково и с напускным укором отозвалась Ла Тойя, поворачиваясь обратно к шкворчащей сковороде, где бекон уже начинал покрываться хрустящей корочкой. Сделав короткий фыркающий звук, она добавила через плечо: — Я, знаешь ли, уже в весьма почтенном возрасте. Мне двадцать один год стукнул, между прочим! Нельзя так бесцеремонно пугать пожилых людей с самого утра, у меня сердце не железное. Авелин, уже не скрываясь, негромко и заливисто рассмеялась. Она сделала уверенный шаг вперёд, мягко ступая босыми ногами по прохладному паркету и проходя в самую глубь залитой солнцем кухни. Её взгляд упал на висящий на спинке стула кухонный фартук — очаровательный, нежно-розовый, в мелкий горошек. На фоне строгой, изысканной манхэттенской обстановки он смотрелся до такой степени по-домашнему, что у девушки на секунду защемило в груди от уюта. Лёгким движением накинув тканевую лямку на шею, она ловко завела руки за спину, завязывая пышный, аккуратный бант на пояснице. В процессе Авелин лукаво стрельнула глазами в сторону старшей сестры Майкла, удерживая на губах ироничную полуулыбку. — Прошу прощения, мисс Джексон. Моя оплошность, — в своём привычном, лёгком и чуть поддразнивающем стиле отозвалась Ави, крепко затягивая узелок фартука. — Обещаю, что в следующий раз я буду заходить на кухню исключительно в сопровождении маршевого оркестра и грохота медных труб. Ну, чтобы должным образом предупредить ваше королевское величество о своём визите. Ла Тойя коротко, искренне хохотнула. Не оборачиваясь, она аккуратным, но весьма ощутимым движением толкнула Авелин бедром, пододвигая её ближе к широкому кухонному столу, на котором царил рабочий беспорядок. — Меньше дерзости, юная леди, и больше дела, — притворно-строгим тоном скомандовала Ла Тойя, двигая к ней массивную, глубокую керамическую миску. — Займись делом, пока я не лишила тебя законного завтрака. Авелин послушно заглянула внутрь посудины. Там, сиротливо покачиваясь на гладком донышке, ждали своей участи несколько крупных, идеально-янтарных яичных желтков. Рядом на столе сияла стеклянными боками бутылка жирного фермерского молока и стояла маленькая пиала с щепоткой ароматных, пряных специй. Понимая всё без лишних слов, Авелин уверенно перехватила поудобнее прохладную металлическую рукоять венчика. Опустив его в миску, она принялась ритмично, плавно и легко взбивать пышную массу, которая с каждым движением руки превращалась в нежную, воздушную пену. Девушка чуть прикрыла глаза, подставляя лицо ласковым, греющим лучам августовского солнца. Начинался их первый настоящий, абсолютно свободный и такой долгожданный нью-йоркский день. С момента релиза одного из самых знаковых, судьбоносных альбомов братьев на новом, открывающем невиданные горизонты лейбле — пластинки «The Jacksons», увидевшей свет в самом конце промозглого октября прошлого, 1976 года, — прошло уже десять долгих, ошеломляющих, по-настоящему насыщенных месяцев. И эти десять месяцев, пролетевшие словно один безумный, расцвеченный неоновыми огнями миг, безжалостно и бесповоротно перевернули весь их привычный мир с ног на голову. Пластинка, в которую Майкл до последнего вздоха, до полного онемения в мышцах вкладывал все свои колоссальные силы, проводя бесконечные, изнурительные ночи в каждодневных репетициях и оставляя частичку своей души на прохладной студии в Филадельфии, выстрелила с оглушительным, поистине триумфальным успехом. Альбом принес группе не просто долгожданное, выстраданное возвращение на самые верхние строчки мировых хит-парадов, а стал для них путеводной звездой, ознаменовав настоящее, мощное музыкальное возрождение, в которое многие критики уже попросту отказывались верить. Главный сингл альбома, взрывная и легкая «Enjoy Yourself», мгновенно, буквально со скоростью звука и наперекор всем законам шоу-бизнеса, ворвался в первую десятку американских чартов, практически насильно оккупировав радиоэфиры от туманного Восточного побережья до залитого солнцем Западного. Виниловые диски не успевали остывать на заводах: альбом стремительно, за считаные недели получил статус золотого, а затем уверенно перешагнул и платиновый рубеж, разлетаясь по всему миру колоссальными миллионными тиражами. Для самого Майкла эта пластинка стала личной поломкой старых стереотипов и колоссальной, важнейшей победой: многомиллионная публика наконец-то прозрела и увидела, что этот кудрявый юноша стремительно вырастает из тесных, удушающих рамок слащавого поп-кумира для тринадцатилетних подростков. Он заявлял о себе как о взрослом, глубоком, пугающе талантливом и невероятно перспективном сольном артисте, способном подчинить себе любую сцену. Оглушительный успех неизбежно принес братьям новые, баснословные контракты, которые Джозеф, разумеется, совершенно не церемонясь и упиваясь собственной властью, жадно хватал со столов менеджеров и подписывал один за другим. Вслед за этим последовало их собственное, яркое телевизионное шоу на национальном канале, неоспоримой и самой яркой звездочкой которого мгновенно стала Джанет — её детское очарование, забавные гримасы и прирожденный артистизм запали в сердце абсолютно каждому американскому зрителю, заставляя всю страну приникать к экранам. Начались бесконечные, выматывающие, но манящие съемки, вспышки фотокамер, интервью и, конечно же, кульминация этого безумного марафона — головокружительные майские гастроли по Европе. Там, в величественных залах, утопающих в бархате, они удостоились чести выступать перед самой королевой Великобритании, навсегда вписав свои имена в историю. Одним словом — это было невероятное, пьянящее и безумное время, когда казалось, что земля уходит из-под ног от открывающихся возможностей. Но для самой Авелин за всеми этими оглушительными, безликими цифрами в журналах Billboard, сияющими золотыми дисками на стенах и шумными чужими триумфами скрывалась её собственная — тихая, куда более важная хронология. И это оставалось неизменным, несмотря на то, что она, разумеется, до глубины души гордилась парнями, проживала с ними каждую неудачу и всегда, вопреки всему, оставалась для них самой верной, незыблемой поддержкой. С того самого страшного, переломного момента, как она навсегда оставила позади холодные, пугающие, насквозь пропитавшиеся горькими лекарствами стены больницы, прошел ровно один год и один месяц. Тринадцать месяцев. Всего тринадцать месяцев с тех пор, как она — разбитая, опустошенная, собранная из осколков и абсолютно потерянная в этом жестоком мире — заново училась делать самые простые вещи: дышать без боли, чувствовать тепло и просто жить, не оглядываясь назад. Тринадцать месяцев её новой, выстраданной каждой клеточкой тела, обретенной свободы. Тогда, душным и страшным прошлым летом, её будущее виделось ей сплошным туманным маревом, хрупким и ненадежным, словно первый, едва схватившийся на ноябрьской реке лед. Но шаг за шагом, день за днем, бережно согретая трепетной, порой отчаянной и бесконечной заботой самых близких людей, девушка медленно, по крупицам собирала себя заново. И сейчас, спустя этот долгий, исцеляющий год, она наконец-то дышала полной, свободной грудью. На сердце больше не лежало тяжелого свинцового груза. Авелин чувствовала себя как никогда раньше — безгранично, ослепительно счастливой. Она жила. С тех самых пор, как Авелин вновь — вопреки всем мрачным прогнозам и собственным страхам — обрела твёрдую, осязаемую почву под ногами, её повседневная жизнь начала стремительно и жадно наполняться теми самыми смыслами. Смыслами, которые были почти полностью стёрты, позабыты и погребены под монотонной, изнуряющей рутиной долгого, морально тяжелого периода реабилитации. Прошлое медленно отступало, возвращая девушке то, что когда-то составляло саму её суть, её внутреннее пламя и стержень. Самым большим, по-настоящему долгожданным и святым счастьем для неё стало триумфальное возвращение к танцам — к той безумной, всепоглощающей стихии, без которой она себя попросту никогда не мыслила. Для Ави не существовать в движении означало не дышать вовсе. Правда, этот сложный путь назад, на прохладный паркет, оказался совершенно не похож на её прежнюю, бьющую ключом, невероятно активную и стремительную жизнь. Моргану, чьё весомое, непререкаемое слово и искренняя, глубокая забота не подлежали абсолютно никакому сомнению, пришлось поставить перед ней одно бескомпромиссное условие. Он был непреклонен: никакого изнурительного общего потока, никаких переполненных, шумных городских студий, где каждый борется за место под софитами, и уж тем более никаких душных, высасывающих все силы репетиционных баз. По крайней мере, на первое время, пока хрупкое тело окончательно не окрепнет. Девушке было предложено — а если говорить начистоту, мягко, но безапелляционно и настойчиво велено — вернуться к тренировкам в исключительно домашней, безопасной и стерильной от чужих глаз обстановке. И для этого, к счастью, не нужно было ничего изобретать или перестраивать. В величественном Роузмонт-Холле ещё в те благословенные времена, когда Авелин была совсем маленькой, восторженной девочкой, специально для её творческих занятий был спроектирован и возведён отдельный, просто потрясающий своей монументальностью просторный зал. Это место всегда являлось её персональным, неприкосновенным убежищем. Здесь лежал идеально гладкий, дорогой паркет, который до сих пор, казалось, хранил трепетное тепло её босых детских ног, а стены украшали огромные, отполированные до блеска зеркала от самого пола до высокого потолка. Они послушно отражали каждый её шаг, ловили каждый несмелый, робкий полувздох или, наоборот, внезапно проснувшийся, гордый и уверенный взмах руки. Авелин всем своим существом, всей своей трепещущей душой обожала это место, эту звенящую, глубокую личную уединённость и тишину. И пусть в самые первые дни домашних тренировок ей было немного грустно и тоскливо от осознания того, что она пока не может вернуться в привычный, пьянящий шум профессиональной танцевальной студии, а также безумно не хватало той прежней, бешеной энергетики других танцоров, которая всегда, сколько она себя помнила, до глубины души вдохновляла её, разжигала внутренний азарт и давала колоссальные силы двигаться дальше, не останавливаясь ни на одну секунду, — в глубине души девушка всё равно искренне радовалась. Возвращение в родные, безопасные стены Роузмонт-Холла, к бережной, знакомой с самого раннего детства обстановке, дарило ей ни с чем не сравнимое, почти забытое чувство абсолютной защищённости и глубокого покоя, ведь здесь, в её личном убежище, её никто не мог осудить или одарить удушающей, непрошеной жалостью. И, конечно же, самым главным, бесценным подарком в этом добровольном домашнем заточении стало присутствие человека, которому Авелин доверяла безоговорочно, как самой себе. К регулярным занятиям вернулась Микаэлла — её бессменный частный преподаватель, удивительная, невероятно утончённая девушка двадцати девяти лет, с которой Авелин непрерывно, душа в душу занималась бок о бок уже целых шесть лет. Микаэлла за это время стала для неё кем-то гораздо большим, нежели просто строгим наставником; за эти долгие, наполненные общим потом и трудом годы она превратилась в чуткого, преданного друга. Она знала уникальную пластику Авелин, её скрытые сильные стороны, её пределы и каждую крошечную особенность её кружащегося в эмоциональном танце тела лучше, чем кто бы то ни было в этом мире. Поначалу, когда они только-только робко и несмело приступали к самым первым занятиям после катастрофического перерыва, Авелин приходилось аккуратно, преодолевая внутренний страх, шаг за шагом превозмогать собственное физическое бессилие. Было невыносимо тяжело. Порой до сжатых кулаков, до закипающих в горячих глазах горьких слёз от того, что послушное ранее тело теперь отказывалось выполнять простейшие команды. Их тренировки теперь мало походили на прежние взрывные, динамичные репетиции, от которых перехватывало дыхание: они целиком и полностью состояли из очень неспешной, вдумчивой, филигранно-бережной растяжки, плавных разогревающих движений и максимально изолированных, наименее активных танцевальных связок. Под строгим, но любящим и чутким контролем Микаэллы были полностью, бескомпромиссно исключены любые потенциально опасные элементы. Микаэлла следила, чтобы не было никаких головокружительных переворотов, резких амплитудных прыжков, ломающих тело, травмирующих падений на колени или внезапных, рваных движений, которые могли бы хоть как-то навредить восстанавливающемуся организму. Но именно этот вынужденный, искусственно замедленный темп, эта необходимость прислушиваться к каждому удару сердца неожиданно открыли для Авелин совершенно новую, невероятную и неизведанную доселе главу в её многогранном творчестве. Не имея физической возможности брать публику привычной бешеной скоростью, динамикой и сложнейшими трюками, девушка всем сердцем открыла для себя глубокое, чувственное и безграничное направление контемпорари. Оказалось, что танец может быть невероятно сильным, кричащим и говорящим даже без акробатических элементов. Да, она больше не исполняла резких, агрессивных выпадов и сложных прыжков выше головы, но каждый её жест, каждый плавный, тягучий перенос веса с одной ноги на другую, каждое трепетное потягивание вверх за кончиками пальцев теперь были наполнены такой осязаемой, обнажённой драмой и пронзительной искренностью, от которых у Микаэллы порой просто перехватывало дыхание, а к горлу подступал ком. Это была чистая магия эмоций. Танцевальное искусство своей великой созидательной, мощной и первобытной энергетикой, а Микаэлла — своей бесконечной, чуткой, по-матерински нежной и молчаливой поддержкой, медленно, но абсолютно верно, по кирпичику исцеляли израненную, надломленную душу и тело девушки. Микаэлла как никто другой обладала редким даром: она умела вовремя промолчать, не задавая лишних вопросов, вовремя протянуть крепкую руку помощи или просто подойти и молча, тепло обнять Ави, когда у той от бессилия и усталости опускались руки и хотелось всё бросить. И с каждым новым прожитым днём, с каждым крошечным миллиметром в растяжке и каждой новой плавной, безупречной линией, отражавшейся в зеркале, Авелин шаг за шагом, уверенно, гордо и с высоко поднятой головой становилась всё ближе и ближе к той самой недосягаемой вершине, на которой она находилась ещё до злополучной, перечеркнувшей её жизнь травмы. Она не просто тренировалась. Она бережно, по кусочкам возвращала саму себя. Кроме того, именно в этот удивительный, полный внутренних сдвигов и трепетного исцеления период Авелин наконец, впервые в своей сознательной жизни, по-настоящему глубоко и серьёзно занялась тем, о чём буквально грезила и мечтала на протяжении нескольких лет. Самое удивительное заключалось в том, что это страстное желание жило в ней вопреки всему — несмотря на то, что у неё, казалось бы, с самого детства всегда и всё было, а любые капризы исполнялись по первому щелчку пальцев. Но фотография никогда не была для неё мимолётным капризом; она была скрытой от чужих глаз потребностью ловить ускользающую красоту момента. Это долгожданное чудо стало возможным исключительно благодаря Теодору, за что девушка, конечно же, была ему бесконечно, до глубины души благодарна. Он, к её колоссальному, неописуемому изумлению, лично вместе со своим отцом и со всей присущей им мужской серьёзностью занялся данным вопросом в тот самый момент, когда сама Ави даже не догадывалась о готовящемся сюрпризе. Они не просто подняли на уши все свои старые, казавшиеся незыблемыми связи и прошерстили закрытые творческие круги, но и сделали абсолютно всё возможное и невозможное, чтобы хрупкая девичья мечта наконец-то воплотилась в реальность. Специально для неё они отыскали и пригласили человека, чьё имя в мире высокого искусства знающие люди произносили исключительно с придыханием — и только так, не иначе. Его звали Жан-Люк Дюпон. Настоящий, чистокровный француз, коренной парижанин и невероятный, недосягаемый мастер своего дела, профессионал до самого мозга костей с внушительным сорокалетним стажем непрерывной работы. Этот человек по праву являлся живой, ходячей легендой европейской фэшн-индустрии и сложнейшей репортажной съёмки. Он годами тесно, на равных сотрудничал с ведущими и самыми капризными модными домами Парижа, его персональные выставки с оглушительным, сенсационным успехом то и дело гремели по всей Европе, а в объективе его камер успели побывать самые закрытые, холодные и недоступные звёзды мирового кинематографа. У Дюпона было совершенно потрясающее, уникальное, ни на чьё больше не похожее, пугающе острое видение кадра, безупречное интуитивное чувство света и тончайший, филигранный, истинно французский вкус. Отец Теодора сразу честно и без прикрас предупредил девушку, что выбить у этого сурового мастера хотя бы крошечное свободное окошко в его безумном плотном графике — задача из разряда абсолютной, ненаучной фантастики. Однако ради их семьи и, главное, ради самой Авелин он согласился сделать исключение. «Поверь, Ави, этот француз сотворит для тебя настоящий шедевр», — до сих пор эхом звучали в её памяти ободряющие слова друга. По возвращении в Лос-Анджелес осенью прошлого, 1976 года, Авелин уже на следующий день, волнуясь до непроизвольной дрожи в тонких пальцах и замирания сердца, встретилась с ним в строго оговорённое время в Роузмонт-Холле. Жан-Люку было около шестидесяти двух лет, но этот почтенный возраст лишь придавал его облику особого, благородного и породистого шарма. Это был подтянутый, сухощавый, статный мужчина с красивой, серебряной проседью в аккуратно подстриженных волосах и цепким, насквозь видящим, пронзительным взглядом умных тёмных глаз, затаившихся за элегантными очками в тончайшей оправе. Он выглядел так, словно только что сошёл со страниц дорогого глянцевого журнала: одет строго с иголочки, в безупречно скроенный по фигуре пиджак, а вокруг него всегда веяло едва уловимым, дорогим шлейфом хорошего табака и деликатного, едва навязчивого парфюма. Француз отличался безукоризненными манерами, изысканной, но весьма прохладной, дистанцированной вежливостью и невероятно серьёзным, почти фанатичным отношением к своей работе. Он органически не переносил дилетантства, лени и глупости. Неудивительно, что сперва Авелин чувствовала себя ужасно скованно, зажато и робко в его монументальном присутствии, боясь лишний раз громко вздохнуть, шевельнуться или выдать своё колоссальное волнение. Размеренно, с истинно парижским изяществом раскуривая свою любимую трубку, Дюпон на первой же встрече начал задавать ей прямые, строгие вопросы. Зачем ей это нужно? С какой истинной, глубинной целью она вообще хочет прикоснуться к этому сложному искусству? Знает ли она хоть что-то о базовых законах фотографии, о проявке, о химии процессов, или для неё всё это — просто минутная прихоть богатой, избалованной девочки, которой некуда девать свободное время? И тогда Авелин, собрав всю свою волю в кулак и переборов подступивший к самому горлу удушливый ком, открыто рассказала ему всё. Поначалу она сильно переживала, смущалась под его тяжёлым взглядом, путалась в мыслях и едва заметно запиналась, но постепенно её голос обрёл неожиданную, звенящую уверенность. Она во всех красках поведала французу о том, чему её успел научить Теодор, что он часами рассказывал ей долгими, уютными вечерами и как на протяжении нескольких месяцев упорно, шаг за шагом помогал ей осваивать самые первые азы. Ави честно призналась, что уже пробовала снимать сама, наощупь настраивать выдержку вручную, портить плёнку и отчаянно искать тот самый, живой и искренний кадр. Выслушав её долгий монолог, Жан-Люк лишь глубокомысленно хмыкнул, выпустив в потолок красивое, ровное кольцо сизого дыма, и окинул притихшую девушку долгим, оценивающим, пронизывающим взглядом, в котором впервые за всё время скользнул слабый, но явный проблеск искреннего человеческого интереса. И это уже было её первой маленькой победой. Так начались их уроки. Как оказалось чуть позже, Дюпон действительно был колоссально востребованным, культовым мастером, и свободного времени в его жизни практически не существовало как явления. А если редкие часы и появлялись, он принципиально никогда не тратил их на банальное репетиторство или скучные уроки по делу, которому отдал большую половину своей сознательной жизни. Ему это было попросту не нужно и не интересно. Однако, к полному и абсолютному изумлению Ави, ровно спустя две недели после их первой ознакомительной встречи в Роузмонт-Холле, в доме раздался телефонный звонок. Жан-Люк лично, в своей неизменной сухой, деловой манере, назначил девушке новую встречу. И именно тогда стартовало их настоящее, глубокое и бескомпромиссное погружение в профессию. Занятия вскоре перенеслись из парадного Роузмонт-Холла в его аутентичную, залитую приглушённым мягким светом частную мастерскую-студию. Она располагалась в тихом, уединённом и живописном творческом квартале, где в воздухе навсегда поселился густой запах проявителя, фиксажа, сухих трав и старой плотной бумаги. Дюпон оказался невероятно строгим, требовательным и абсолютно бескомпромиссным наставником. Он не делал ей ровным счётом никаких скидок ни на её юный возраст, ни на её недавнюю тяжелейшую травму, но объяснял и учил при этом просто гениально, раскрывая секреты, к которым другие шли годами. Поначалу Авелин панически, до дрожи в коленях боялась совершить малейшую ошибку под его тяжёлым, оценивающим взором, но жадно, словно иссохшая губка, вникала в каждое произнесённое им слово. Она безумно, до изнеможения старалась. Ошибаясь на уроках под суровым взглядом француза, Ави возвращалась домой и допоздна, до глубокой ночи засиживалась за широкой кухонной столешницей. Вокруг неё ровными, тяжёлыми стопками лежали массивные учебные пособия по физической оптике, химии проявки и композиции кадра. Девушка абсолютно не обращала никакого внимания ни на негромко работающий на заднем плане телевизор, ни на тихий, трепетный шорох кухонной утвари Анны, которая возилась у плиты, поглядывая на свою любимую воспитанницу с немой, бесконечно нежной материнской заботой. Авелин учила, чертила подробные схемы преломления лучей и зубрила правила золотого сечения часами напролёт, чтобы на следующий день на крыльях лететь в мастерскую Жан-Люка и с гордостью демонстрировать ему свои безупречные успехи. Их уроки были наполнены настоящей, сложной и захватывающей профессиональной практикой. Дюпон заставлял её досконально, до винтика изучать капризное устройство экспонометров, тонкости работы с капризным ручным фокусом и сложной механикой зеркальной камеры. Они часами напролёт разбирали экспозицию, физику и природу естественного света, учились подчинять себе и направлять жёсткие и мягкие лучи, выстраивать глубокие контрасты и работать в таинственном полумраке фотолаборатории. Под его чутким руководством Ави впервые сама, затаив дыхание и боясь пошевелиться, опускала чистую фотобумагу в ванночки с проявителем и фиксажем. Она заворожённо наблюдала, как в тусклом сиянии красного фонаря на белом листе медленно, словно настоящая магия, проступают первые чёткие, объёмные очертания живых человеческих силуэтов. Это было чистое, осязаемое, ни на что не похожее искусство, которое шаг за шагом, день за днём послушно подчинялось её чутким рукам. Как бы странно, удивительно и, возможно, для многих дико это ни звучало, но Авелин наконец-то, к своему непередаваемому внутреннему облегчению и искреннему, трепетному счастью, вернулась к прерванной когда-то учёбе. За долгие, в большинстве своём унылые, серые месяцы, проведённые в четырёх душных стенах больничной палаты под круглосуточным, откровенно изнуряющим надзором строгих врачей и под мерный, раздражающий стук капельниц, девушка успела до самой глубины души соскучиться по своему привычному, размеренному учебному ритму. Ей до физической боли не хватало того упорядоченного, чёткого, структурированного графика и просто тех незабываемых, наполненных живыми знаниями часов, когда в Роузмонт-Холл один за другим приезжали её личные преподаватели. Они часами напролёт сидели в прохладной тишине огромной библиотеки, увлечённо разбирая сложные новые темы, по-хорошему споря о классической литературе и мировой истории. Именно эта привычная интеллектуальная рутина теперь дарила девушке необходимое ощущение долгожданного возвращения к нормальной, полноценной жизни, в которой больше не было места бесконечным медицинским консилиумам. Однако, несмотря на стремительно уплотняющийся ежедневный график, нескончаемые лекции, глубокие уроки фотографии и изнуряющие, требующие огромной концентрации домашние тренировки с Микаэллой, в жизни Авелин по-прежнему оставалось то, что было абсолютно неподвластно ни бегу времени, ни любым жизненным переменам. Точнее — тот самый человек, который уже давно являлся её личной, незыблемой вселенной. Майкл. Тот единственный, чьё незримое присутствие в мыслях согревало её сердце даже в самые холодные, глухие и одинокие вечера. Новый, наступивший 1977 год выдался для парня невероятно тяжёлым, физически изматывающим и сумбурным с самого первого своего январского дня. Оглушительный, триумфальный успех новой пластинки теперь требовал от него колоссальной, порой пугающей отдачи, и Майкл буквально разрывался на части, пытаясь успеть везде и сразу. Его жизнь превратилась в безумный калейдоскоп: бесконечные, выжимающие все соки поездки по многочисленным телевизионным шоу, съёмки, радиоинтервью от побережья до побережья, а также долгие, изнурительные гастрольные туры и многочасовые студийные сессии, ради которых ему приходилось постоянно, раз за разом покидать родной, тёплый Лос-Анджелес и лететь на другой конец страны, в Филадельфию. Таким образом, со временем — а точнее, с каждым новым прожитым месяцем всё чаще и чаще — у Майкла буквально не оставалось свободного времени ни на что в этой жизни. Учитывая и саму Авелин, как бы грубо, горько и жестоко это ни звучало со стороны для любого постороннего человека. Иногда парень в этом бешеном, безжалостном и хищном водовороте американского шоу-бизнеса мог просто-напросто забыть или физически не успеть вовремя поесть, поспать хотя бы пару несчастных часов в сутки или даже банально присесть на студийный стул во время многочасовых репетиций, доводя себя до полного изнеможения. По этой самой причине о том, чтобы выкроить целый свободный вечер или хотя бы несколько полноценных, спокойных часов, чтобы провести их рядом с любимой девушкой, порой не шло даже и речи. Жизнь закрутила его в свои прочные, удушающие тиски оглушительной славы, выбраться из которых было невозможно. Несмотря на все эти явные, осязаемые трудности, вынужденное одиночество и то, что Авелин до безумия, до щемящей, физической боли в груди скучала по нему — по его нежным, но таким сильным рукам, по его особенным, всё понимающим без слов взглядам, робким улыбкам и родному, успокаивающему теплу, — девушка ни на одну секунду не позволяла себе обижаться или плакать. Она прекрасно, отчётливо и зрело понимала, что по-другому он сейчас просто физически не может. Уже сейчас, в свои девятнадцать лет, Майкл находился практически на самой верхушке, на оглушительном, слепящем и опасном пике музыкальной индустрии, и с каждым новым месяцем его мировая слава только росла, стремительно приобретая масштабы настоящего, неконтролируемого безумия. Авелин с самого начала чётко осознавала, что легко рядом с ним точно не будет — об этом ей ещё в далёком, безоблачном и почти позабытом прошлом мягко, но предельно серьёзно говорил Морган, когда Ави только-только начинала узнавать того скромного, тихого и невероятно талантливого мальчика, живущего по соседству. Знала ли она тогда, будучи совсем юной девчонкой, что суровая реальность окажется настолько непростой, противоречивой и эмоционально выматывающей? Нет, конечно же, она не знала и близко не могла представить всей тяжести этого сияющего золотого бремени. Жалела ли она хотя бы на долю секунды, хотя бы в самый тёмный свой час о том, что её сердце теперь навеки и безраздельно принадлежит ему? Однозначно нет. И никогда в жизни не пожалеет. Ко всему прочему, прямо сейчас, в данный отрезок времени, над их жизнями незримо, но отчётливо нависало тяжёлое предчувствие грядущих тектонических сдвигов, точнее сказать — нерушимых, бесповоротных и судьбоносных изменений. Майкл, которому уже буквально меньше чем через две недели должно было исполниться полных девятнадцать лет, на протяжении долгих, мучительных месяцев всерьёз, глубоко и неотступно думал о начале собственной, независимой сольной карьеры. Его внутренний манифест зрелости, его истинное, рвущееся наружу творческое «я» требовали решительного выхода, но парень прекрасно, до болезненного, спазматического сжатия в груди понимал: Джозеф просто так его не отпустит. Железный, непреклонный патриарх огромного семейства никогда бы в жизни не похлопал его одобрительно по плечу и не сказал бы благосклонно, с отцовской теплотой: «Я отпускаю тебя, сын, иди своей дорогой и твори свою собственную, отдельную историю». Нет, такого чуда ждать не приходилось. Для Джозефа сыновья были исключительно общим, неделимым семейным предприятием, приносящим колоссальный доход и всемирную славу, и Авелин, разумеется, тоже прекрасно это осознавала, ровно так же, как и все остальные запуганные члены семьи, уставшие от этого вечного, удушающего контроля. Авелин всё ещё слишком отчётливо, до мельчайших, леденящих душу деталей и властных интонаций в чужом голосе помнила тот надрывный, грязный и совершенно неожиданный разговор, когда Джозеф без малейшего приглашения — конечно, как же иначе, ведь он привык открывать любые двери ногой — пришёл к ней поздним, глухим вечером прямо в её гостиничный номер во время филадельфийской осени. В её памяти навсегда, мёртвой, неизгладимой хваткой отпечатались его тогдашние горящие холодной жадностью глаза, его тяжёлая, давящая и словно забирающая весь кислород в комнате фигура. Она помнила то липкое чувство беззащитности и то, как нагло, бесцеремонно этот человек пытался выведать у неё хоть какие-то подробности, хоть малейшие крупицы информации про масштабные, секретные дела её отца и Маттео Моретти. Джозеф искал исключительно личную, шкурную выгоду, пытался хитро прощупать почву и цинично использовать Авелин как бесплатный источник ценной информации. Но, конечно же, она никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах в своей жизни не стала бы докладывать такому человеку хоть что-то о планах своих близких — да и вообще любых, даже абсолютно незнакомых людей. Преданность своей семье и покою Майкла для неё всегда была священной, абсолютной и непоколебимой аксиомой, которую невозможно разрушить никаким запугиванием. Однако, несмотря на все встревоженные, мягкие, но отчаянные и настойчивые уговоры самого Майкла, который, умолял её немедленно обратиться с этим вопросом к Моргану и обо всём честно рассказать, Авелин всё же твёрдо настояла на своём. Девушка ежедневно, с щемящей болью в сердце видела, как сильно Морган устаёт, как буквально на износ, забывая про сон и нормальный отдых, работает и отдаёт всего себя до самого последнего остатка новому грандиозному проекту. Она искренне, свято считала, что сейчас точно не стоит обременять его ещё и сложными, грязными и чужими интригами Джозефа. По крайней мере, до тех пор, пока старший Джексон сам не перейдёт все дозволенные границы, не станет открыто идти на таран и напрямую угрожать их хрупкому семейному покою. А масштабные, невероятные дела у Моргана и Маттео тем временем продвигались поистине семимильными, ошеломляющими и триумфальными шагами. За те десять долгих, насыщенных месяцев, что стремительно пронеслись с момента подписания их исторических филадельфийских соглашений, совместная, амбициозная мечта двух сильных мужчин об открытии беспрецедентного по своим масштабам, независимого звукозаписывающего лейбла прямо в самом респектабельном, сияющем эпицентре Голливуда начала обретать реальные, монументальные очертания. Это был не просто бизнес, это был грандиозный проект, призванный в корне переписать устоявшиеся, закостенелые правила игры в музыкальной индустрии Соединённых Штатов. За этот сравнительно короткий период компаньоны успели провернуть колоссальный, поистине титанический объём сложнейшей работы. Маттео, используя своё мощное, непререкаемое влияние, безупречное имя и многолетние связи в высших финансовых и юридических кругах страны, полностью, без сучка и задоринки урегулировал сложнейшие юридические вопросы с лицензированием и окончательным выкупом огромного, ультрасовременного здания на одном из главных бульваров Голливуда. Сейчас там полным ходом, практически в круглосуточном режиме, без перерывов на выходные завершались масштабные строительные и дизайнерские работы. Лучшие архитекторы и инженеры проектировали звукозаписывающие студии нового поколения с абсолютной, совершенной и математически выверенной акустикой, аналогов которой ещё просто не существовало на всём Западном побережье. Морган лично, дотошно, вникая в каждую мелкую деталь, контролировал закупку передового, баснословно дорогого оборудования, лучших микшерных пультов и уникальных микрофонов, выписывая ведущих специалистов и звукорежиссёров прямо из Европы. Параллельно с этой технической суетой они с Моретти вели тайные, очень тонкие, филигранные переговоры с топовыми юристами и музыкальными скаутами, тщательно формируя надёжный костяк будущей команды, которая должна была заняться поиском молодых, прорывных талантов по всей стране. Лейбл ещё даже не успел официально открыться и зажечь свои вывески, но в кулуарах американского шоу-бизнеса о загадочном, мощном и опасном альянсе Моретти и Монтгомери уже вовсю ходили благоговейные, интригующие и завистливые слухи. Всё это требовало от её отца колоссального, ежеминутного контроля и бесконечных бессонных ночей, и Ави берегла его покой как могла, отчаянно надеясь, что назревающая в кулисах буря обойдёт их родной дом стороной. Однако сама Авелин в этот самый августовский полдень находилась уже далеко от дома — далеко от своего родного Роузмонт-Холла, дышащего безмятежным детством и самыми тёплыми, самыми лучшими и защищёнными воспоминаниями. Ближе к концу августа, после многочисленных, изнурительных недель затяжных семейных разбирательств, долгих уговоров, срывавшихся на хрип криков и тяжелейших эмоциональных споров, Майкл и Авелин наконец-то вырвались из душного, плавящегося от невыносимой, липкой жары Лос-Анджелеса. Оставив позади удушающую атмосферу родительского дома, они оказались в самом сердце Манхэттена — в шумном, пульсирующем, оглушающем и неоновом Нью-Йорке, который встретил их совершенно иным, пьянящим ритмом свободы. Из-за того, что Майклу было всего восемнадцать лет, а Авелин и подавно не исполнилось даже семнадцати, строгие законы и непоколебимые общественные нормы приличия требовали обязательного сопровождения взрослых. Именно поэтому вместе с ними в это далёкое, судьбоносное путешествие отправилась старшая сестра Майкла — Ла Тойя. Мягкая, невероятно аккуратная и деликатная девушка без лишних слов взяла на себя абсолютно все хлопоты по дому: она вела их нехитрое хозяйство в съёмных стенах, ежедневно готовила вкусную домашнюю уеду и просто ненавязчиво, по-матерински присматривала за младшими в огромном, временами пугающем и совершенно незнакомом до этого мегаполисе. Ещё в июле этого года, задолго до их официального временного переезда в Нью-Йорк, Майкл уже тайно прилетал сюда на первые робкие пробы, волнительные читки сценария и окончательное утверждение роли. И теперь, после всех его колоссальных, изматывающих стараний, невероятного внутреннего упорства и слепой веры в собственные силы, случилось то, что многим казалось абсолютной, несбыточной фантастикой: его официально утвердили на роль Страшилы в масштабном, многобюджетном киномюзикле «Виз» — уникальной, чисто бродвейской афроамериканской адаптации культовой классической сказки «Удивительный волшебник из страны Оз». Авелин, если говорить абсолютно честно, когда впервые услышала эту оглушительную, счастливую новость по телефону, была рада, кажется, едва ли не больше самого Майкла. Её душу в ту секунду переполняла такая дикая, щемящая и горячая гордость за него, что в горле мгновенно застревали слёзы, мешая дышать. Она как никто другой в этом мире знала, как страстно, до дрожи в теле парень хотел сняться именно в этом киномюзикле, как сильно он грезил этой бродвейской историей и как отчаянно молился о ней каждую ночь, засыпая с мыслями о сцене. А ещё — это была первая, поистине бесценная и единственная за все его неполные девятнадцать лет возможность вырваться из-под удушающего, тотального и жестокого надзора отца. Вырваться хотя бы на какое-то время, чтобы наконец-то глотнуть долгожданной, чистой свободы без страха быть наказанным за каждый неверный шаг. Джозеф, когда впервые узнал о грандиозных сольных планах младшего сына, как и следовало ожидать, принял эту новость в штыки. Он был категорически, яростно против всей этой сольной затеи и фильма в общем — хотя слово «против» в данном случае звучало слишком мягко, почти невинно. Мужчина был просто не в себе от дикой, клокочущей злости, перераставшей в настоящую ярость. Авелин до сих пор с внутренним содроганием помнила тот страшный, тёмный вечер, когда Майкл, бережно поддерживаемый под руки верным Биллом, буквально ввалился в её дом. Парень едва стоял на ногах от дикой усталости и физической боли, и Ави, задыхаясь от жалости, страха и праведного гнева, старалась быть рядом с парнем абсолютно каждую секунду. Она сама обрабатывала его раны, укрывая в безопасных стенах своего дома, лишь бы он как можно меньше попадал под тяжёлую, безжалостную руку отца. Это было самое ужасное, самое невыносимое и разрывающее на части испытание для её любящего девичьего сердца — знать, что вот сейчас, глубокой ночью, ты отпускаешь его у порога, он из последних сил мягко и любяще улыбается тебе, нежно целует в макушку и шёпотом заверяет, что всё в порядке, а уже через несколько минут, вернувшись в свой семейный дом, он, вероятно, будет избит за непослушание ещё сильнее, чем в прошлый раз. Джозеф долго, упрямо и жестоко стоял на своём. Его железная, эгоистичная логика была проста: он считал, что этот сторонний сольный проект Майкла неизбежно и навсегда разрушит их семейную группу братьев, а главное — лишит его, как менеджера, контроля над главным источником семейного дохода и славы. Майклу, вечно мягкому, уступчивому, тихому и бесконфликтному по своей природе, пришлось проявить совершенно нехарактерную для него, стальную твёрдость, чтобы отстоять своё право на эту жизнь и эту роль. И Авелин всё это страшное время стояла вместе с ним — рука об руку, плечом к плечу, разделяя этот удар до самого победного конца. Даже если внутри неё от страха всё переворачивалось, а сердце испуганно замирало каждый раз, когда она ловила на себе тяжёлый, испепеляющий взгляд темных глаз старшего Джексона. Она стояла за Майкла так, как никогда в своей жизни не стояла ни за кого другого — даже за саму себя. Отчаянно стараясь выглядеть абсолютно спокойной, непоколебимой и бесстрашной, она напрочь, упрямо игнорировала все тихие уговоры и встревоженные слова самого Майкла. Ведь он, как мужчина, сокрушался и без конца твердил, что это его прямая обязанность — защищать её от любых жизненных невзгод, и это она должна укрываться за его спиной, как за каменной, нерушимой стеной, которую никто не в силах сдвинуть с места, что бы ни случилось. Но Авелин просто не могла молчать, когда видела, как его ломают. Глядя прямо в глаза разъярённому Джозефу, она ледяным, ровным и удивительно сильным голосом приводила множество логических примеров того, почему Майклу жизненно необходим этот проект для его личного и творческого роста. А уже ближе к августу, когда градус напряжения достиг своего пика, девушка и вовсе, окончательно отбросив всякий страх перед последствиями, напрямую отчеканила старшему Джексону, что он просто не в праве решать абсолютно всё за своего взрослого сына, и Майкл уже в состоянии сам выбирать, что ему делать в этой жизни. Честно говоря, в ту самую секунду Авелин искренне, всем сердцем думала, что он ударит её прямо там, на месте. Настолько суровым, хищным, потемневшим от ярости и хмурым стало крупное лицо Джозефа, а его глаза сощурились в две тонкие, леденящие щели. Одним этим страшным, пронзительным взглядом он без слов транслировал, как глубоко, бешено и искренне ненавидел эту неожиданно появившуюся в их жизни девчонку. Эту чужую девчонку, которая сперва бесцеремонно ворвалась в жизнь Майкла, а затем и всей остальной его покорной, дрессированной семьи, и теперь смела дерзко, на равных отвечать ему, непреклонному главе рода, вместо того чтобы испуганно прятать глаза, дрожать и помалкивать в тряпочку, как годами делали все остальные. Но, к огромному облегчению, ничего непоправимого в тот вечер не случилось. Мужчина лишь тяжело, яростно задышал, словно ему не хватало воздуха, тихо и неразборчиво буркнул какое-то злобное проклятие себе под нос и, резко развернувшись на каблуках, стремительно направился к выходу. Он с такой оглушительной, бешеной силой хлопнул тяжёлой дубовой дверью, что та чуть не слетела со своих металлических петель, оставив после себя лишь звенящую, испуганную тишину. Джозеф вышел из гостиной, выглядя при этом чернее самой грозовой, страшной тучи. В конечном итоге, благодаря их совместной, выстраданной и выгрызенной зубами победе, было окончательно и бесповоротно решено — Майкл едет в Нью-Йорк. С жильём в огромном незнакомом городе парню очень вовремя, благородно и бескорыстно помог молодой, амбициозный продюсер фильма — Роб Коэн. Он буквально спас парня от очередных семейных скандалов и делёжки денег, заранее подыскав для него просторную, светлую и уютную квартиру в самом престижном центре Манхэттена и полностью, до цента оплатив её из официального бюджета картины. Это был их первый, чистый, защищённый и по-настоящему свободный причал. После долгожданного, невероятным упорством и общей кровью отвоёванного решения на повестке дня возник ещё один, не менее важный, вопрос. Как только Майкл получил официальное, окончательное подтверждение о том, что роль Страшилы теперь безоговорочно принадлежит ему, он сразу же, не чуя под собой ног от переполнявших его эмоций, примчался к Авелин. Парень заметно, глубоко нервничал, его тихий голос слегка подрагивал от внутреннего трепета, а сам он то и дело смущённо запинался, торопливо перебирая тонкими пальцами край своей рубашки. Глядя ей прямо в глаза, в самую глубь души, он робко, но с неистовой, затаённой надеждой спросил, не хочет ли Авелин поехать в далёкий Нью-Йорк вместе с ним. Заметив её мгновенную, естественную растерянность и по-настоящему удивлённое, застывшее лицо, Майкл испугался, что она может отказать, и поспешил горячо, сбивчиво добавить, бережно и крепко сжав её прохладные ладони в своих тёплых руках: эта поездка — его единственный, уникальный и самый главный шанс на долгожданную, чистую свободу. Свободу от удушающего, вечного родительского контроля, которую он всем своим израненным сердцем хотел бы разделить именно с ней. С единственной девушкой, которая так круто и бесповоротно изменила его привычный мир. Только вдвоём. И, конечно же, Авелин просто физически, на каком-то ментальном уровне не могла ему отказаться. Она была искренне готова лететь за ним на самый край света, в неизвестность, преодолевая любые преграды, но её врождённый, глубокий перфекционизм, строгое воспитание и колоссальная ответственность перед отцом требовали чёткого, математически выверенного плана. Она не могла позволить себе легкомысленность. Перед тем как идти с этим невероятно значимым и важным как для Майкла, так и для неё самой вопросом к Моргану, Авелин всё тщательно, до мельчайших, едва уловимых деталей продумала, взвесила на внутренних, чутких весах совести и наперёд лично обговорила со всеми своими наставниками. Ей было жизненно, принципиально важно, чтобы её внезапный, скорый отъезд на несколько долгих месяцев в глазах любящей семьи ни в коем случае не превратился в безответственный, инфантильный побег от прямых обязанностей и данных ранее обещаний. Ей хотелось предстать перед отцом взрослой, цельной личностью, способной отвечать за свои поступки и за чувства человека, который стал для неё целой вселенной. Касаемо её основного учебного процесса, Авелин проявила поистине взрослую, поразительную сознательность, которая заставила бы гордиться любого родителя. Она лично встретилась с каждым из своих строгих личных преподавателей, которые регулярно приезжали к ней в Роузмонт-Холл, и подробно, сдержанно объяснила им сложившуюся ситуацию, не вдаваясь, впрочем, в лишние, сугубо личные семейные подробности Джексонов. Девушка деликатно, но твёрдо согласовала с ними плотный, индивидуальный график дистанционного обучения на всю предстоящую осень. Она взяла у наставников внушительную, тяжёлую стопку подробных учебных планов, списков сложной обязательной литературы и детальных конспектов. Ави клятвенно обязалась еженедельно, без малейших опозданий и поблажек отправлять все свои письменные работы, объёмные эссе по истории и выполненные задания заказной почтой прямо с Манхэттена, чтобы к моменту её возвращения в родной Лос-Анджелес успеваемость оставалась идеальной, а в журналах по-прежнему красовались только высшие баллы. С уроками фотографии ситуация и вовсе повернулась самым неожиданным, по-настоящему вдохновляющим образом. Жан-Люк, вопреки её сильным подсознательным опасениям и страху наткнуться на суровую критику, выслушал робкую, сбивчивую исповедь своей ученицы с истинным, глубоким пониманием умудрённого колоссальным жизненным опытом художника. Свободолюбивый, эксцентричный француз не просто не стал ругаться или отговаривать её, а буквально благословил Ави на этот временный переезд. Он строго, со свойственным ему непререкаемым авторитетом громогласно заявил, что суетливый, грязный, безумный, контрастный и фактурный Нью-Йорк конца семидесятых годов с его слепящими неоновыми огнями Бродвея, кричащей роскошью Пятой авеню и мрачной, опасной атмосферой подземки — это самая лучшая, какая только может существовать на земле, практическая школа для начинающего репортажного фотографа. Дюпон, хитро прищурившись из-за клубов сигаретного дыма, снабдил девушку целым списком сложных профессиональных заданий по композиции кадра, тонкой работе в условиях жёсткого, капризного уличного освещения и съёмке человеческих силуэтов в постоянном, стремительном движении толпы. Вместо скучных напутствий он бескомпромиссно потребовал, чтобы по возвращении Авелин предоставила ему на строгий суд полноценный, глубокий и честный уличный фоторепортаж о подлинной жизни Манхэттена. Что же касалось её болезненной реабилитации и танцев, то здесь Авелин пришлось проявить максимальную, ювелирную осторожность, ведь на кону стояло её физическое будущее. Вместе со своей чуткой наставницей они провели долгие часы в репетиционном зале, скрупулёзно разрабатывая детальный, щадящий, но при этом невероятно эффективный комплекс ежедневных самостоятельных тренировок. Этот план был направлен на дальнейшее укрепление повреждённых мышц и связок, а также на постепенное, безопасное восстановление былой балетной гибкости и грации. В Нью-Йорке у неё, конечно же, не было огромного зеркального зала и привычной поддержки, но Ави твёрдо, глядя в глаза, пообещала Микаэлле, что не сделает себе ни единой поблажки из-за лени или усталости. Она обязалась тренироваться прямо на паркете съёмной нью-йоркской квартиры, бережно и точечно выполняя все предписания врачей, чтобы вынужденное отсутствие профессионального станка никак не сказалось на её форме и не перечеркнуло те колоссальные, выстраданные успехи, которых они уже успели достичь с таким колоссальным трудом. Имея на руках безупречный, детально проработанный, логичный и абсолютно взвешенный аргумент, с которым, впрочем, ей активно и очень чутко помогал сам Майкл, готовый в любой сложной ситуации закрыть девушку своей грудью и поддержать любое её решение, Авелин чувствовала себя более чем уверенно. Парень тайно перепроверял вместе с ней каждую деталь, подбадривал тёплыми касаниями рук и заверял, что ради их общего будущего он готов выдержать любой натиск. Теперь, объединённые одной большой мечтой и общим стремлением к свободе, они были полностью, безоговорочно готовы к самому главному, решающему испытанию — к серьёзному, открытому и честному разговору с Морганом, от решения которого зависело всё их грядущее счастье. Разговор с Морганом, вопреки всем их с Майклом общим, давящим грудную клетку страхам и паническим опасениям, прошёл в итоге куда легче, мягче и спокойнее, чем они оба планировали в своих самых тревожных, бессонных мыслях. Поначалу, конечно, в просторном, залитом полуденным солнцем кабинете повисла густая, звенящая осязаемым напряжением тишина, от которой у Авелин едва заметно подёргивались кончики пальцев, а дыхание то и дело перехватывало от волнения. Морган, спокойно восседая в своём глубоком кожаном кресле за массивным дубовым рабочим столом, заваленным чертежами, деловыми бумагами и документами, долго, невыносимо долго смотрел то на сидящих перед ним подростков, то на их судорожно сплетённые и неподвижно лежащие на коленях Авелин руки. В этих крепких, до побелевших костяшек сжатых пальцах, в том, как Майкл отчаянно, трепетно и нежно пытался защитить её своим теплом, передавая всю свою безграничную поддержку, крылась вся их неприкрытая, хрупкая и до боли искренняя правда. Морган смотрел на них таким тяжёлым, глубоким, проницательным и изучающим взглядом, будто бы прямо в этот самый момент в тишине помещения происходил невидимый, но важнейший суд над их общим будущим. Казалось, на этих невидимых весах взвешивалась каждая деталь, и от его единого, решающего слова зависела вся их дальнейшая судьба, все их надежды и хрупкие мечты о свободе. Но в глубине души Авелин знала, что этот воображаемый суд они выиграли уже очень давно — как только решительно перешагнули порог отцовского кабинета, крепко и надёжно держась за руки перед лицом любой неизвестности. Морган, обладая феноменальной отцовской интуицией, тонким психологическим чутьём и житейской мудростью, узнал об их новом, совершенно ином, глубоком и взрослом этапе отношений практически сразу — в ту самую секунду, как они вдвоём вернулись в Лос-Анджелес после своего затянувшегося двухнедельного пребывания в Филадельфии. Тогда влюблённым подросткам наивно казалось, что они искусно и незаметно прячут свои бурные чувства от окружающих, но от его внимательных, любящих глаз невозможно было скрыть этот особенный, ни с чем не сравнимый сияющий блеск, появившийся в их взглядах, и ту трепетную, ежесекундную заботу, с которой они теперь относились друг к другу. И если говорить абсолютно честно, мужчина тогда не просто не удивился — казалось, он уже очень давно, с тихой, понимающей отцовской улыбкой только этого и ждал, наблюдая за зарождением чего-то поистине прекрасного. В тот памятный, наполненный волнением день Морган не стал устраивать им долгих, изнурительных допросов с пристрастием или читать строгие, скучные нотации. Он лишь понимающе, крепко и одобрительно похлопал растерянного, вмиг смутившегося Майкла по плечу, на мгновение прижал парня к себе в тёплом, истинно отцовском ободряющем объятии и хитро, по-доброму подмигнул стоявшей рядом Авелин. Этим простым, но таким важным жестом он без лишних слов дал им обоим понять, что их большая тайна полностью принята, понята и безоговорочно благословлена. Он был искренне, по-настоящему рад за них, хотя отеческое сердце Моргана, конечно же, немного щемило от неизбежного осознания того, как стремительно взрослеет его маленькая, когда-то беззащитная девочка, улетающая из родного гнезда. Чуть позже, оставшись наедине в тишине уютной, тонущей в вечерних сумерках домашней гостиной, Морган завёл об этом мягкий, предельно честный и доверительный разговор со своей дочерью. Авелин тогда, взволнованно и преданно заглядывая в его родные, тёплые глаза, клятвенно, со всей юношеской пылкостью и абсолютной искренностью уверяла отца, что она действительно, всем сердцем, глубоко и чисто любит Майкла. Она шептала, что этот человек стал для неё целым миром, её личным солнцем, и она всем своим существом хочет быть только с ним, разделяя пополам и моменты абсолютной радости, и любые грядущие жизненные невзгоды. Морган тогда выслушал её признание очень внимательно, с благоговейным уважением, ни разу не перебив её сбивчивую речь. Он как-то особенно глубоко, с лёгкой, едва уловимой грустью понимающего вздоха взглянул на её раскрасневшееся от нахлынувших чувств лицо, а затем молча притянул дочку ближе к себе, крепко, надёжно обнимая и запечатывая нежный, мягкий и защищающий отцовский поцелуй в её светлых, пахнущих домом волосах. Он шепнул ей на самое ухо лишь короткое, баюкающее: «Я знаю, родная, я всё знаю». А уже на следующий день, будто окончательно закрепив этот негласный, нерушимый семейный союз, Морган при встрече открыто, крепко и уважительно пожимал руку отчаянно робеющему Майклу. Мужчина по-свойски уводил парня в сторону к окну и заговорщически, по-мужски что-то увлечённо и серьёзно объяснял тому по поводу их общего будущего, бережного отношения к Авелин и той колоссальной ответственности, которую Майкл теперь брал на себя перед лицом их семьи. Возвращаясь к затянувшемуся, изнурительному разговору в тишине просторного кабинета, Авелин в какой-то момент просто не выдержала. Чувствуя, как плотное, мешающее дышать напряжение сдавливает грудную клетку, она шумно, прерывисто выдохнула, пытаясь сбросить это оцепенение. Девушка слегка выпрямилась в своём глубоком кожаном кресле и, умоляюще, с затаённой надеждой заглядывая в непроницаемое, словно высеченное из гранита лицо отца, тихо, с едва уловимой ноткой отчаянной мольбы произнесла: — Папа, скажи уже хоть что-нибудь, прошу тебя. Эта тишина просто невыносима. Почувствовав всем телом, как сильно её бьёт крупный внутренний озноб, Майкл среагировал мгновенно, чутко уловив её состояние. Он лишь ещё крепче, надёжнее сжал прохладную ладонь девушки в своей, бережно и успокаивающе поглаживая большим пальцем её подрагивающие, напряжённые костяшки. Этим простым, безмолвным жестом он делился с ней собственным теплом, окутывал поддержкой и без слов умолял держаться до самого конца, что бы они сейчас ни услышали. Морган ещё несколько томительных, бесконечных и вынуждающих натянуться ещё сильнее секунд продолжал хранить молчание. Он неторопливо переводил свой тяжёлый, проницательный взгляд со своей бледной, взволнованной дочери на замершего рядом парня. Майкл сейчас напоминал туго натянутую гитарную струну, которая готова была лопнуть от любого неосторожного звука. Юноша, казалось, полностью оцепенел и даже перестал дышать в ожидании окончательного, судьбоносного вердикта. Наконец, старший Монтгомери тяжело, весомо опустил широкие ладони на гладкую дубовую поверхность стола и, устремив на дочь свой глубокий, предельно серьёзный взгляд, негромко, но отчётливо произнёс: — Авелин, ты вообще отдаёшь себе полный отчёт в том, что тебе всего шестнадцать лет? Ты ещё совсем юная, несовершеннолетняя девушка. Я ни на одну сотую секунды не сомневаюсь в твоём холодном, трезвом уме, в твоей поразительной самостоятельности и железной ответственности, но… — Морган внезапно прервался на полуслове, устало, тяжело выдыхая скопившийся в лёгких воздух и медленно потирая пальцами переносицу, словно прямо сейчас физически взвешивал на внутренних весах всю тяжесть этого непростого отцовского решения. В этот самый момент, проявив поразительную чуткость и не дав повиснуть новой, удушливой паузе, в разговор решительно вмешался Майкл. Парень заметно, гордо выпрямился в спине, расправил плечи и, раз и навсегда поборов врождённую внутреннюю робость перед родителем своей любимой, открыто, прямо посмотрел в глаза мужчине: — Мистер Морган, я даю вам своё мужское слово, я клянусь, что Авелин будет в полной безопасности под моей личной опекой. В Нью-Йорке с нами постоянно, неотлучно будет находиться моя старшая сестра Ла Тойя. Ей уже исполнился двадцать один год, она взрослая, рассудительная и очень ответственная девушка, которая присмотрит за порядком в доме. К тому же, со мной всегда и везде следует Билл, — Майкл чеканил каждое слово уверенно, твёрдо, и в его обычно мягком, тихом голосе сейчас со всей очевидностью звенела настоящая, зрелая мужская сила. — Я каждую секунду, всё время буду рядом с Авелин, защищая её. Вы можете полностью, безоговорочно довериться мне, сэр. Я обещаю вам, что с её головы в этой поездке не упадёт ни один волос. Морган продолжал молчать, но теперь он внимательно, с лёгким, оценивающим прищуром вглядывался в лицо девятнадцатилетнего юноши, словно пытался рентгеном просветить саму его душу и проверить на прочность каждое сказанное слово. В кабинете снова воцарился мёртвый, замерший штиль. Авелин буквально застыла на месте с затаённым, горячим дыханием, боясь сделать даже самый слабый вдох или шевельнуться, чтобы случайно не нарушить этот хрупкий, решающий момент. Прошло ещё несколько секунд, показавшихся влюблённым целой вечностью, прежде чем старший Монтгомери едва слышно, тихо хмыкнул себе под нос. Напряжённые, суровые складки у его губ медленно, разгладились, и суровое лицо Моргана наконец-то расползлось в тёплой, искренней и понимающей отцовской усмешке. Авелин, мгновенно, всем своим существом уловив эту его знакомую, такую дорогую эмоцию, означающую лишь одно — их полную, безоговорочную победу, — тут же, не помня себя от мгновенно захлестнувшей её дикой, оглушительной радости, счастливо и стремительно подорвалась со своего места. В Нью-Йорке им предстояло провести около четырёх долгих, невероятно насыщенных и полных открытий месяцев — если, конечно, грандиозный съёмочный процесс внезапно не затянется из-за непредвиденных капризов требовательного режиссёра Сидни Люмета, капризов осенней нью-йоркской погоды или технических накладок, и всё будет идти строго так, как и должно было идти по детально утверждённому продюсерами графику. И, признаться честно, эта внушительная, кажущаяся вначале почти нереальной цифра каждый раз, стоило Авелин только мысленно соприкоснуться с ней или мельком увидеть в календаре, буквально возносила девушку до самых небес. Она дарила её юной душе ни с чем не сравнимое, головокружительное ощущение абсолютных крыльев за спиной. Четвёрка месяцев — целая маленькая жизнь в ярком, безумно пульсирующем, неоновом и бесконечно шумном Нью-Йорке. И самое главное, самое трепетное и сладкое во всей этой сумасшедшей затее — в абсолютной, ежеминутной близости рядом с ним. На безопасном, спасительном расстоянии от чужих осуждающих взглядов, от липкой человеческой зависти и, что важнее всего, от удушающего, калечащего душу контроля старшего Джексона. Здесь, на этих мостовых, они наконец-то могли принадлежать только друг другу и своей собственной, чистой юности. Просторная, залитая мягким утренним светом квартира, в которую влюблённые вместе с тихой, хозяйственной Ла Тойей заселились только прошлым вечером — уставшие до изнеможения, но оглушительно счастливые после долгого межконтинентального перелёта, — располагалась в одном из самых респектабельных, изысканных, тихих и ухоженных кварталов Манхэттена. Их новым временным причалом стал знаменитый Верхний Ист-Сайд, а точнее — уютная Восточная 64-я улица. Это культовое место казалось Авелин идеальным, надёжным укрытием, безупречно сочетающим в себе утончённый нью-йоркский архитектурный шик и долгожданное, почти священное уединение, о котором они так долго молили небо. Отсюда до огромных, овеянных кинематографической историей павильонов киностудии Astoria Studios, расположенной в колоритном, индустриальном районе Квинс, было всего около двадцати-тридцати минут неторопливой езды на автомобиле через величественный, ажурный мост Квинсборо. Это делало утреннюю логистику Майкла до работы невероятно удобной, быстрой и избавляло его от необходимости тратить драгоценные силы на бесконечные дорожные пробки. Авелин, хоть ещё и ни разу, конечно, лично не переступала порог легендарной студии, только по одним лишь восторженным, сбивчивым и безумно эмоциональным рассказам Майкла была заранее, глубоко уверена, что это по-настоящему великолепное, монументальное место с сумасшедшей созидательной энергетикой. Закрывая глаза в тишине их временного жилья, она уже мысленно, во всех мельчайших красках и деталях представляла эту уникальную, завораживающую творческую суету, которая вот-вот захлестнёт их с головой. Девушка видела, как в её воображении снуют то туда, то обратно озабоченные администраторы с хрипящими рациями, сосредоточенные осветители, суетливые костюмеры с ворохом ярких тканей, детально, до неузнаваемости загримированные бродвейские актёры, в числе которых совсем скоро окажется и её невероятный, талантливый Майкл. Она представляла гигантские, фантастические декорации Изумрудного города и уходящей вглубь павильона дороги из жёлтого кирпича, построенные специально для съёмок масштабной, волшебной сказки нового поколения. От этих ярких, кинематографичных мыслей сердце девушки трепетно, испуганно и сладко замирало в груди в предвкушении того грандиозного жизненного приключения, первую страницу которого они с Майклом только-только начинали писать вместе, держась за руки. — Доброе утро. Хрипловатый после сна, родной голос раздался у самого её уха подобно самому нежному утреннему аккорду. В ту же секунду Авелин почувствовала, как большие, тёплые руки бережно, но крепко и надёжно обняли её за талию со спины, а следом чужой, слегка заострённый подбородок мгновенно, с абсолютным доверием опустился прямо ей на макушку. От этой неожиданной, согревающей близости Авелин на мгновение крупно вздрогнула, а по её телу пробежала приятная волна тепла. Она растерянно моргнула, на секунду замерев с кухонной лопаткой в руке, а затем медленно обернулась в кольце чужих рук, сталкиваясь глазами с заспанным, безумно милым парнем, который смотрел на неё сверху вниз с едва заметной, сонной улыбкой на мягких губах. Заспанный, всё ещё мало что соображающий в этот ранний час Майкл выглядел сейчас действительно очаровательно и как-то по-детски беззащитно. Его большие тёмные глаза были смешно сощурены от яркого нью-йоркского солнца, пробивающегося сквозь тонкие кухонные шторы, длинные, густые ресницы едва заметно подрагивали, ловя блики света, а пышные тёмные кудри после сна растрепались в абсолютном, хаотичном беспорядке. На его смуглом лице читалась такая глубинная безмятежность и покой, которые он, к огромному сожалению, из-за сумасшедшего темпа жизни и вечного давления просто не был в силах показывать миру слишком часто. Но здесь, рядом с ней, он мог наконец-то снять все свои невидимые защитные маски. — Проснулся, партизан, — негромко, с доброй иронией хмыкнула мимо проходящая Ла Тойя. Девушка на ходу быстрыми, ловкими движениями развязывала свой тёмный кухонный фартук. Она на секунду остановилась, тепло и понимающе подмигнула залившейся лёгким румянцем Авелин, заставляя ту смущённо, но счастливо улыбнуться в ответ. Потрепав младшего брата по растрёпанным, пушистым волосам и заставив его шутливо зажмуриться, Ла Тойя неторопливо покинула просторную кухню, напоследок бросив через плечо мягкое, но не терпящее возражений напоминание: — У вас двоих есть ровно час на сборы. Поторопитесь. — И я тебя очень люблю, сестрёнка, — картинно закатив глаза и забавно выдохнув, пробормотал Майкл вслед уходящей сестре. А после, мгновенно переключив всё своё внимание обратно на Авелин, он заинтересованно подался корпусом вперёд. Юноша смешно вытянул шею, выглядывая из-за хрупкого девичьего плеча и с неподдельным, почти детским любопытством устремляя взгляд на плиту. — Что ты тут готовишь? — спросил он, и было слышно, что в его голосе проснулся аппетит. Авелин, окинув его заспанное лицо мимолётным, полным искренней, щемящей любви взглядом, мягко отвернулась обратно к сковороде. Она аккуратно поддела лопаткой дымящийся, пышный омлет, от которого исходил умопомрачительный аромат, и ловким движением переложила его на большую фарфоровую тарелку. — Бекон, омлет с овощами и, — повертев головой в поисках турки и прищурившись от яркого луча, Авелин с улыбкой добавила, — крепкий кофе. Ещё порцию? — коротко обернувшись на парня через плечо, между делом спросила она, кивком головы указывая на уже красиво поданную, исходящую паром тарелку. Майкл ничего не ответил словами — он лишь согласно, интенсивно кивнул головой, а после, стоило Авелин снова вернуться к своему кулинарному делу, положил подбородок на её хрупкое, оголённое плечо. Он замер, увлечённо, словно заворожённый, наблюдая за каждым плавным действием её тонких рук. — Переживаешь? — прервав уютное молчание через несколько секунд, негромко спросил Майкл. Он устремил свой внезапно ставший очень внимательным, проницательным взгляд на сосредоточенный профиль девушки. — Нет, — не отрываясь от плиты, тут же на автомате ответила она, пытаясь казаться сильнее. Но затем, заметно замедлив свои движения и шумно, с робким выдохом опустив плечи, честно исправилась: — Да. Очень. Парень, всё это время обнимающий её со спины, только понимающе улыбнулся. Его сердце отозвалось на её признание зеркальным трепетом. Он аккуратно, но настойчиво забрал из пальцев девушки лопатку, отложил её в сторону на чистую салфетку и, мягко перехватив Авелин за талию, бережно развернул девушку к себе лицом, заставляя посмотреть на него. Заправив непослушную длинную прядь светлых волос ей за ушко, Майкл нежно склонился к её лицу. Он оставил невесомый, мягкий поцелуй прямо на лбу девушки, отчего Авелин блаженно зажмурилась, слабо улыбаясь в его тёплые губы. — Всё будет хорошо, Ави. Обязательно будет. Я буду рядом, — отстранившись всего на пару сантиметров, весомо, с глубокой внутренней уверенностью произнёс он. Майкл бережно нашёл её маленькую ладонь и крепко, надёжно сжал её в своей, делясь своей силой. — Ты вообще-то будешь репетировать и вкалывать до седьмого пота, а не следить за мной, как нанятая нянька, — покачав головой, легко и шутливо отозвалась Авелин. Она мягко прижала свои свободные ладони к его тёплой груди, чувствуя под тонкими пальцами мерный, сильный стук его сердца, и подняла на юношу свои лучистые, улыбающиеся глаза. — Я, вообще-то, лично пообещал мистеру Моргану перед отъездом, что буду хранить тебя здесь как зеницу ока, — напускно строго, со всей возможной серьёзностью возразил Майкл. На его губах заиграла мальчишеская, задорная улыбка. Он аккуратно, едва ощутимо увлёк девушку от кухонного стола и, ведя её руку, плавно обернул Авелин вокруг своей оси, словно они танцевали беззвучный вальс посреди манхэттенской кухни. — Так что я буду следить за каждым твоим шагом, леди Монтгомери, даже если тебе кажется, что в этот момент я занят сценарием и совершенно не вижу тебя, — хитро прищурившись, добавил он. Майкл ловко перехватил хрупкую ладонь Авелин под самым потолком и вновь мягко, изящно прокрутил её назад, притягивая к себе. Тихо, заливисто засмеявшись от этой неожиданной танцевальной импровизации, девушка, довертевшись в его руках, всем телом прижалась ближе к юноше, утыкаясь носом в его плечо и мягко улыбаясь. Она слишком хорошо видела, знала и чувствовала, как сильно парень сейчас хочет утешить её, оградить от страхов, поддержать и придать такой необходимой смелости перед неизвестным городом. И это при том, что сам Майкл, как и полагалось главному герою, переживал сейчас внутри себя куда больше, ведь масштабный сольный дебют и съёмки в киномюзикле предстояли именно ему, а не ей. И всё же, отбросив собственные страхи, именно Майкл пытался всеми силами согреть её и заставить искренне улыбнуться. — А ты сам… ты сильно волнуешься? — негромко, с безграничной нежностью спросила Авелин. Она чуть отстранилась и подняла свой внимательный взгляд на его родное, ставшее таким важным лицо. На несколько секунд после этого прямого вопроса Майкл заметно замялся. Его взгляд стал задумчивым, он на мгновение отвёл глаза в сторону окна, закусив пухлую нижнюю губу. И Авелин, мягко улыбнувшись, поняла, что этот красноречивый жест сказал ей куда больше, чем любые самые громкие слова. Он тоже был на пределе, но держался королём. — Всё будет отлично, вот увидишь. Я тоже буду рядом, обещаю. Буду непрерывно наблюдать за тобой из каждого тёмного угла павильона, как самое преданное привидение, — прищурившись, ласково отозвалась Авелин, замечая, как на чужих губах снова расцветает слабая, но искренняя, облегчённая улыбка. Тихо вздохнув от переполнявших её чувств, девушка аккуратно, заботливо поправила воротник его домашней мужской сорочки, одновременно с этим продолжая говорить ровным, наполненным верой голосом: — Не зря ведь на эту роль среди сотен претендентов взяли именно тебя, Майкл. Ты талантлив так, как никто другой на этой планете, слышишь? И именно поэтому, благодаря твоему свету и упорству, тебя заметили, оценили и выбрали среди всех остальных. Всё будет хорошо. Я верю в тебя так сильно, как ни в кого другого, — уже совсем тихо закончила она, ласково касаясь пальцами его тёплой смуглой щеки и ободряюще улыбаясь. Майкл, молча и заворожённо смотрящий на неё в течение нескольких долгих, остановившихся секунд, ничего не ответил. Слова были бы слишком блеклыми. Он лишь судорожно, с тихим вздохом притянул её к себе в самое крепкое объятие, буквально зарываясь лицом в её светлые, мягкие волосы. Его тёплые губы нежно прижались к девичьей макушке, задерживаясь там на порядок дольше обычного, впитывая её родной запах. — Спасибо… — едва слышно прошептал он уже в следующий момент, бережно оплетая её тонкую талию горячими руками и надёжно, до хруста прижимая к своей груди, словно пытаясь слиться в одно целое. Его губы так и остались плотно прижатыми к её светлым, буквально светящимся под первыми золотыми утренними лучами солнца волосам, безмолвно выражая всю ту колоссальную, океаническую благодарность, что жила в его душе. Авелин ничего не ответила — она лишь крепче обняла его в ответ за плечи. В эту минуту слова им двоим были просто не нужны.

***

Покинув салон автомобиля, Майкл, натянув на голову кепку и привычно надвинув на глаза темные очки, первым делом протянул руку Авелин, помогая ей выбраться на шумную, залитую ярким утренним светом улицу. Район Квинс встретил их оглушительным, ритмичным гулом клаксонов, запахом свежего асфальта и горячего кофе из уличных тележек. Воздух здесь был пропитан какой-то сумасшедшей, наэлектризованной энергетикой большого кино, от которой у девушки моментально перехватило дыхание. Перед ними, словно колоссальная крепость из красного кирпича и бетона, возвышалось историческое здание Astoria Studios. Огромные арочные окна, массивные кованые ворота и снующие туда-сюда люди с бейджами на шеях — всё это выглядело настолько масштабно, что Авелин на мгновение замерла на тротуаре, чувствуя себя крошечной песчинкой в этом огромном кинематографическом механизме. — Идём? — тихо спросил Майкл, ободряюще сжимая её ладонь. Авелин только нервно кивнула, сглатывая образовавшийся в горле ком, и они, следуя за широкой, непробиваемой спиной Билла, направились к главному входу. Охранник на проходной, бросив беглый, но цепкий взгляд на пропуск, который протянул телохранитель, коротко кивнул и открыл перед ними тяжелые двери. Стоило им только переступить порог и оказаться внутри, как уличный шум мгновенно отрезало толстыми стенами, но ему на смену тут же пришла совсем иная, специфическая суета. Авелин, не в силах сдержать нахлынувшего любопытства, широко распахнула глаза, жадно оглядываясь по сторонам. Длинные, высокие коридоры студии больше напоминали лабиринт, по которому беспрерывно двигался живой поток. Мимо них стремительно проносились ассистенты с рациями, непрерывно отдающие какие-то короткие, резкие команды. Кто-то катил огромные стойки, доверху завешанные сверкающими, расшитыми пайетками и перьями костюмами, от которых слепило в глазах. Слева, прямо из открытых дверей гримерной, доносился взрывной смех и характерный запах лака для волос, смешанный с пудрой. Рабочие в комбинезонах, пыхтя, перетаскивали массивные деревянные конструкции, отдаленно напоминающие причудливые деревья и какие-то сказочные арки. Здесь царил абсолютно контролируемый, созидательный хаос. Вся студия жужжала, как гигантский, растревоженный улей, где каждый винтик точно знал свою задачу. Авелин шла за Биллом след в след, инстинктивно прижимаясь ближе к Майклу, словно боясь потеряться в этом круговороте лиц и декораций. Она вертела головой, стараясь впитать каждую деталь: переплетения толстых кабелей на полу, через которые приходилось осторожно перешагивать, огромные осветительные приборы, похожие на марсианские треножники, и таблички на дверях, за которыми сейчас вершилась настоящая магия. — Осторожно, поберегись! — крикнул кто-то сбоку, и Майкл тут же мягко потянул Авелин на себя, пропуская группу парней, толкающих перед собой тяжелую тележку с аппаратурой. — Впечатляет, правда? — наклонившись к самому её уху, чтобы перекричать шум, спросил Майкл. Его голос звучал приглушенно из-за маски и очков, но Авелин готова была поклясться, что видит, как блестят его глаза. — Это… это просто невероятно, — выдохнула она, не переставая оглядываться. — Я словно попала в другой мир. В этот момент они подошли к гигантским, похожим на ангарные, дверям павильона с горящей красной табличкой «Съемочная площадка 1». Билл уверенно толкнул их, и перед взором Авелин открылось то, от чего у неё буквально подкосились колени. Внутри этого огромного, затемненного пространства, в свете десятков ослепительных софитов, раскинулся настоящий, осязаемый Изумрудный город. Искрящиеся декорации, выстроенная из желтого кирпича дорога, уходящая вглубь, и десятки людей, суетящихся вокруг камер — всё это было настолько масштабным, ярким и захватывающим, что Авелин, не удержавшись, тихо ахнула, сильнее сжимая теплую ладонь Майкла. Приключение официально началось. Не успели они сделать и десятка шагов вглубь гудящего, умопомрачительного кипения съёмочного павильона, как прямо перед ними, словно из-под земли, неожиданно и феерично выскочил статный, харизматичный темнокожий мужчина. Его лицо буквально светилось первозданным, искренним жизнелюбием, а в карих глазах плясали такие озорные, лукавые чертята, что не улыбнуться ему в ответ было решительно невозможно. Это был настоящий вулкан искромётной энергии, способный расшевелить даже самую унылую толпу. Незнакомец замер прямо перед ними как вкопанный, широко распахнул руки для приветствия, словно встретил старых друзей, и окинул ошеломлённого подростка таким восторженным взглядом, будто перед ним стояло само божество. Не теряя ни секунды, он громко, на весь павильон сходу задекламировал: — О, небеса! Неужто взорам предстал сам Майкл Джексон, а не мираж? Твой голос — золото, а танец — высший пилотаж! Глазам своим не верю, неужели это действительно вы, юноша?! С этими словами мужчина, лучась самой широкой и искренней белозубой улыбкой, стремительно сделал шаг вперёд. Он моментально поймал ладонь окончательно растерявшегося, вмиг застенчиво порозовевшего Майкла и принялся с невероятной, бьющей через край энергией трясти её в крепком рукопожатии. — Я же ваш самый преданный, самый громкий поклонник, молодой человек! — гремел мужчина, искренне наслаждаясь произведённым эффектом и продолжая активно трясти безвольную ладонь парня. — Ваш божественный голос — это же настоящее, неприкосновенное святилище нашей страны, клянусь своей шляпой! Я скупаю ваши пластинки в музыкальных магазинах быстрее, чем они успевают выставлять их на полки! Так что имейте в виду — у вас на площадке теперь есть личный телохранитель от скуки! Майкл, не выдержав такого мощного, искреннего напора, радушно и заливисто рассмеялся, отчего его плечи мгновенно расслабились, а на щеках проступили очаровательные ямочки. Он аккуратно, с уважением перехватил крупную ладонь мужчины своей второй рукой и, слегка запинаясь от нахлынувших эмоций, вежливо произнёс: — Здравствуйте! Я… я просто безгранично благодарен вам за такие тёплые слова, я… — Нипси Расселл, к вашим услугам! Железный Дровосек этой сказки, если позволите! — тут же громогласно, с забавным полупоклоном подсказал мужчина, заметив заминку парня. — Благодарю вас, мистер Расселл, — смущённо улыбнулся Майкл, слегка наклонив голову в знак почтения. — Ой-ой-ой, батюшки! — громко, театрально ойкнул Нипси, забавно замахав на него свободными руками, словно отгонял назойливую муху. — Только, ради всего святого, умоляю, без этих ваших чопорных «мистеров»! Какой я тебе мистер? Я же мужчина в самом соку, в расцвете своих творческих и физических сил! Зови меня просто Нипси, и никак иначе, а то я сразу чувствую себя древней развалиной, которой пора на пенсию! В этот самый момент его блуждающий, невероятно живой взгляд плавно переместился в сторону и наткнулся на стоящую рядом Авелин, которая со светлой, искренней улыбкой на губах наблюдала за этой уморительной сценой знакомства. Заметив, что всё внимание импозантного артиста теперь приковано к ней, девушка инстинктивно выпрямилась в спине, сцепила пальцы в замок и, стараясь звучать как можно более чинно и благовоспитанно, тихо произнесла: — Здравствуйте, мис… то есть, Нипси. Она слабо, очаровательно улыбнулась, слегка склонив голову. Расселл на секунду замер, его брови взлетели едва ли не к самой линии кудрявых волос, а глаза округлились в шутливом, благоговейном шоке. — Пресвятые угодники! — восторженно воскликнул он, всплеснув руками с таким видом, будто только что узрел восьмое чудо света. — Да что же за неописуемые красавицы нынче пошли! Глазам больно от такого великолепия! Он с величайшей осторожностью, словно боялся повредить драгоценный хрупкий фарфор, взял её маленькую, тонкую ладонь в свою широкую ладонь, галантно запечатлев в воздухе над ней подобие поцелуя, и с неподдельным, живейшим интересом заглянул девушке в лицо: — Скажите на милость, юная леди, а вы какую такую грандиозную роль занимаете в нашей скромной сказке? Авелин, мягко пожимая в ответ его тёплую мужскую ладонь, неловко, заливаясь густым румянцем, улыбнулась и покачала головой: — О, нет, что вы… Я не играю абсолютно никакую роль, сэр. Я здесь совсем по другой причине. Нипси удивлённо вскинул густые брови. Его лицо мгновенно приняло преувеличенно возмущённое, грозное выражение, и он искренне нахмурился, переводя взгляд куда-то вглубь павильона: — Как это — не играешь роли?! Да как такое вообще возможно?! Неужто этот старый, слепой сухарь Люмет окончательно растерял свой режиссёрский нюх и не взял тебя в кадр? Да я ему лично устрою забастовку! Стоящий чуть позади них огромной нерушимой скалой Билл, не выдержав этого комичного зрелища, тихо, басовито усмехнулся в свои густые усы и поспешно опустил голову, силясь сохранить профессиональную невозмутимость. Авелин, мельком бросив панический взгляд на Майкла, заметила, что парень из последних сил сжимает губы, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, и демонстративно, громко прокашливается в кулак, чтобы отвлечь внимание эксцентричного актёра. Нипси тут же стремительно обернулся на его кашель, и Майкл, забавно примирительно подняв раскрытые ладони вверх, сделал быстрый жест, без слов говорящий: «Всё в порядке, всё нормально, продолжайте!». Авелин поспешно замотала головой, пытаясь спасти положение и оправдать режиссёра: — Нет-нет, мистер Люмет здесь ни при чём, я правда не актриса, я просто… Но Расселл, будучи человеком невероятной проницательности и стремительной мысли, перебил её на полуслове. Его глаза хитро сузились, а на губах заиграла понимающая, лукавая усмешка: — О-о-о! Так, погодите-ка… Неужто вы приехали сюда прямиком вместе с нашим золотым соловьём? Вместе с Майклом? Авелин осторожно, чувствуя, как сердце совершает кульбит, едва заметно кивнула: — Да, сэр… Всё верно. Нипси от избытка чувств громко хлопал себя ладонью по груди, расплываясь в такой широченной, сияющей улыбке, что Авелин от неожиданности и громкого звука даже слегка вздрогнула, инстинктивно делая полшага назад. — Ну надо же! Вот это поворот! Так вы, значит, вместе, молодые люди? Одной дорожкой по жизни, так сказать? — вкрадчиво, со своим неповторимым колоритом протянул мужчина, переводя взгляд с одного смущённого лица на другое. В воздухе на мгновение воцарилась внезапная, густая тишина. Авелин, чувствуя, как земля уходит из-под ног от столь прямого вопроса взрослого человека, бросила мимолётный, растерянный и полный немого вопроса взгляд на Майкла. Внутри неё всё сжалось от трепета и лёгкого страха. Майкл на секунду замер. Он медленно поднял руку, забавно взъерошил свои и без того растрёпанные кудрявые волосы на затылке, пряча глаза, но уже в следующее мгновение он расправил плечи. Повернувшись к актёру, парень мягко, но удивительно твёрдо и гордо произнёс: — Да, сэр. Всё именно так. Авелин — моя… она приехала со мной. Она моя девушка. От этих его простых, но таких весомых, наполненных тихой силой слов Авелин показалось, что в её груди взорвалось маленькое, жаркое солнце. Она отчётливо, физически почувствовала, как густая, пунцовая краска мгновенно заливает её щеки, уши и шею, заставляя кожу буквально гореть. Девушка поспешно опустил взгляд в пол, рассматривая кабели, лишь бы никто не видел её счастливого, испуганного лица. В глубине души она до этой самой секунды не была до конца уверена, что Майкл решится открыто назвать её статус перед коллегами по цеху. Они никогда не говорили на эту тему напрямую, не обсуждали, как именно будут представляться чужим людям, но оба прекрасно, без слов понимали, что особенно после той тяжёлой, пугающей ситуации Авелин объективно лучше оставаться в тени, не привлекая лишнего внимания. И то, что он сейчас, не колеблясь, произнёс это вслух, защищая её права, было для неё высшей наградой. Расселл довольно заулыбался, понимающе закивал и со всего размаху, со всей своей недюжинной радушной силой крепко хлопнул Майкла по плечу. Парень от такого весомого дружеского удара даже заметно пошатнулся, забавно взмахнув руками, но лишь весело, облегчённо рассмеялся. — Ха! Я так и знал! Моя интуиция хитрого лиса никогда меня не подводит! — громогласно и весело выдал Расселл, подмигивая обоим влюблённым. — Майкл, парень, да ты выиграл этот суперприз! Береги это сокровище, иначе я сам украду её в свой Изумрудный город! Авелин после ошарашивающих, громких слов Нипси удивлённо подняла на него свои широко распахнутые глаза. Щёки её вспыхнули ещё ярче прежнего, а в мыслях воцарился полный сумбур. Майкл же, изо всех сил пытавшийся сохранить серьёзную мину, всё-таки не сдержался: он громко прыснул, тут же судорожно маскируя этот откровенный смешок под приступ кашля. Парень притворно обернулся в сторону, согнулся чуть ли не пополам и картинно зашёлся в кашле, пряча лицо в ладонях, хотя его плечи мелко и ходуном ходили от беззвучного хохота. Авелин, чувствуя себя абсолютно беззащитной под прицелом чужого бьющего через край обояния, бросила почти умоляющий, спасительный взгляд в сторону Билла, но телохранитель лишь безмолвно и понимающе усмехался в свои густые усы, совершенно не торопясь её выручать. Однако в следующую же секунду ситуацию неожиданно и очень вовремя спасли. Из-за массивной металлической стойки со сложным осветительным оборудованием раздался спокойный, с хрипотцой, мужской голос: — Расселл, ты снова за старое? Опять с самого утра достаёшь молодых людей своими поэтическими экспромтами? Пожалей их уши, Нипси, им ещё целый день здесь работать. В пальцах незнакомец держал тонкую сигарету. Приблизившись к ним ещё на несколько шагов, его внимательный, цепкий взгляд, до этого лениво скользивший по фигуре Майкла, вдруг резко сфокусировался на Авелин. Мужчина плавно остановился прямо напротив них, не отрывая от лица девушки своих проницательных глаз. Почти гипнотическим, кинематографичным жестом он поднёс к губам изящную зажигалку, чиркнул колесиком, и яркий огонёк на секунду выхватил из полумрака павильона его сосредоточенные черты. Он глубоко, затяжкой прикурил сигарету, медленно выпустил в сторону тонкую струйку сизого ароматного дыма и лишь после этого, чуть наклонив голову набок, перевел взгляд на резко выпрямившегося Майкла. Эмоциональная реакция юноши на появление этого человека была мгновенной и красноречивой. Вся его недавняя расслабленность испарилась в одночасье. Майкл буквально вытянулся по струнке, инстинктивно выражая глубочайшее, почти благоговейное почтение, но вместе с тем заметно стушевался, внезапно превратившись в робкого мальчишку перед лицом живой легенды. — Здравствуйте, мистер Джонс… — негромко, с лёгкой хрипотцой в голосе произнёс Майкл. Он переступил с ноги на ногу, пряча ладони в карманы и тут же вытаскивая их обратно, явно не зная, куда деть руки от нахлынувшего волнения. В его манерах проснулся тот самый привычный, застенчивый Майкл, который робел перед масштабом чужого гения. Набрав в лёгкие побольше воздуха, он всё же переборол внутреннюю неуверенность и, бросив быстрый взгляд на Авелин, тихо добавил: — Извините, сэр… Я бы очень хотел поговорить с вами по одному крайне важному делу. Мы… мы могли бы отойти буквально на пару минут, если вы не против? Мужчина не произнёс ни слова в ответ. Он лишь понимающе, едва заметно кивнул, ещё раз затянулся и, плавно выдыхая полупрозрачное облако дыма, развернулся, увлекая юношу за собой вглубь павильона, подальше от посторонних ушей и суеты. Авелин, оставшись стоять на месте, провожала их удаляющиеся фигуры взволнованным, затаённым взглядом, чувствуя, как внутри всё сжимается от пугающего предвкушения. Квинси Джонса — культового джазового музыканта, гениального композитора, аранжировщика и абсолютную величину в американской музыкальной индустрии — Авелин помнила ещё со своих самых ранних, детских лет. Тогда, будучи маленькой десятилетней девочкой, она впервые начинала изредка ездить на звукозаписывающую студию, чтобы просто тихонько посидеть в углу и поддержать Майкла. Квинси на ту студию заезжал редко, исключительно по важным рабочим вопросам, но каждый его визит становился событием. Он подолгу задерживался с Майклом, терпеливо и увлечённо что-то ему объяснял, разбирал партитуры и просто общался на равных. Саму Авелин великий музыкант в те годы, конечно, не замечать не мог — светловолосая, хрупкая девочка безмолвной тенью крутилась рядом, заворожённо и с открытым ртом ловя каждое слово и искренне интересуясь всем, что происходило в сакральных стенах студии. Но удивительно было другое: несмотря на то, что Авелин была там, по сути, абсолютно никем, сторонней девчонкой, которая по строгим студийным правилам даже не имела права там находиться, Квинси Джонс — точно так же, как и Берри Горди — отнёсся к её присутствию с поразительным, благородным теплом. Он никогда не говорил против неё ни единого слова, не устраивал сцен и не выражал недовольства даже случайным взглядом. Это было поразительным контрастом по сравнению с Джозефом Джексоном. Отец Майкла как делал жизнь девочки невыносимой на постоянной основе, одаряя её презрительными, ледяными взглядами и колкими замечаниями, так и продолжал делать это до сих пор, когда Авелин уже в скором времени должно было исполниться её долгожданное семнадцатилетие. Девушка прекрасно знала и понимала, по какому именно конфиденциальному вопросу Майкл сейчас попросил мистера Джонса отойти в сторону. Она знала, почему её любимый человек выглядел столь растерянным и неуверенным — ведь он прямо сейчас делал свои первые, самые трудные самостоятельные шаги в безжалостном, огромном океане шоу-бизнеса, пытаясь обрести собственный голос отдельно от братьев и воли отца. Ему до смерти нужен был продюсер для его будущего сольного альбома, сильный наставник, способный поверить в его личное видение. Майкл вернулся назад удивительно быстро, буквально через несколько минут, которые показались Авелин вечностью. Стоило ему подойти, как он, мягко потянув девушку за руку, увлёк её ещё дальше в тень декораций, подальше от Нипси и Билла. Внимательный, любящий взгляд Авелин, намертво сфокусированный на родном смуглом лице, тут же, в первую же долю секунды уловил разительные перемены. На губах Майкла играла широкая, торжествующая улыбка, которую он, судя по забавно подёргивающимся уголкам рта, хоть всеми силами и пытался скрыть из приличия, но выходило у него откровенно плохо. Весь его вид был настолько воодушевлённым, наэлектризованным счастьем, что парень едва мог устоять на одном месте. Казалось, он был готов прямо сейчас, позабыв обо всём на свете, броситься в дикий, триумфальный пляс посреди пыльного съёмочного павильона. — Ну? Что он сказал? — с отчётливо слышным, трепетным волнением в голосе спросила она, не выдержав пытки молчанием. Она жадно блуждала взглядом по его подозрительно сияющему, радостному лицу напротив. — Он посоветовал тебе кого-нибудь? Нашёл продюсера? — Лучше, Ави… Намного, господи, намного лучше! — шумно, прерывисто выдохнул парень в ответ. Он опустил свой одновременно невероятно мягкий, трепетный и счастливый до самых краёв взгляд на девушку, крепко перехватывая её за локти. — Он… он сам свяжется с кем-то из лейбла и обо всём договорится для тебя? — всё ещё неуверенно, с замиранием сердца предположила Авелин. Она во все глаза смотрела на парня, а в её голове в эту секунду со скоростью молнии проносилась тысяча и одна причина, по которой Майкл после короткого разговора мог стать настолько по-настоящему, оглушительно счастливым. — Он предложил свою кандидатуру, Ави. Квинси сам станет продюсером моего альбома. И я, чёрт возьми, согласился! — выдохнул он ей прямо в лицо, наконец-то сознаваясь и не в силах больше сдерживать эту великую тайну. И уже в следующее мгновение лицо Майкла озарила такая ослепительная, широкая, чистая и ничем не прикрытая мальчишеская улыбка, что замершая Авелин на несколько секунд полностью потеряла связь с реальностью. Она стояла абсолютно растерянная, соляным столпом застыв перед ним и не понимая, отчего именно у неё так сильно кружится голова — от осознания колоссальности того, что он только что произнёс, или от этой невероятной, белозубой, безумно родной улыбки, которая делала его самым счастливым человеком на земле. Вместе с тем как Майкл стремительно рос, развивался и с каждым прожитым днём становился всё старше, а его имя — всё более узнаваемым, громким и популярным по всему миру, пропорционально менялись и его внутренние ориентиры. Росли его личные желания, крепли юношеские принципы и формировались совершенно новые, масштабные цели. И сейчас, стоя посреди полумрака съёмочного павильона, Авелин как никто другой понимала: его главной, самой заветной целью в этот осознанный период жизни было даже не просто уйти из-под навязчивой опеки группы братьев, окончательно отрезав себя от жестокого, калечащего контроля отца и его вечных, изнуряющих требований. Нет, всё крылось гораздо глубже. Майкл до дрожи в голосе, до боли в груди жаждал наконец-то поработать абсолютно самостоятельно. Он всем своим существом хотел сотворить нечто принципиально новое, уникальное — то, что чувствовал и хотел именно он сам. Только он. Не Джозеф с его коммерческими расчётами и старыми методами, не братья, привыкшие к годами выверенному формату «The Jacksons», не боссы звукозаписывающего лейбла и не диктующие свои правила окружающие. Он мечтал выплеснуть в музыку свои личные мысли, свои потаённые чувства, страхи и ту невероятную музыку, которая круглыми сутками звучала в его собственной голове, не давая спать по ночам. Майклу было жизненно необходимо, чтобы этот огромный, предвзятый мир наконец-то разглядел в нём взрослого, самостоятельного, самобытного и безумно талантливого юношу со своим уникальным видением. Ему до смерти надоело быть просто симпатичным, послушным мальчиком из культового бойбэнда, поющим пусть и на первых ролях, но всё же окружении своих старших братьев. И предложение Квинси Джонса прямо сейчас становилось для него тем самым заветным ключом от двери, ведущей к долгожданной творческой свободе. — Ты серьёзно? Майкл, господи, ты ведь сейчас не шутишь со мной?! — воскликнула Авелин. В порыве нахлынувшего, безумного восторга она крепко перехватила парня за плечи, заглядывая в его глаза. Заметив, как мягкая улыбка на пухлых губах Майкла от её реакции поползла только дальше, становясь невероятно широкой и светлой, девушка окончательно потеряла контроль над всем испытуемым ею спектром оглушительных эмоций. Она буквально подпрыгнула на месте от переполнявшего её счастья и, звонко рассмеявшись, в шутливом порыве толкнула юношу ладонями в грудь. — Это ведь так здорово! Майкл! Боже мой, я так рада за тебя! — всё ещё не веря в происходящее чудо, восторженно пролепетала она. Ави снова несильно захлопала ладошками по его груди, выплёскивая всю ту дикую, чистую радость, что распирала её изнутри. Но, внезапно заметив, как Майкл резко замер, забавно округлил глаза и страдальчески схватился ладонью за грудную клетку, Авелин испуганно осеклась. Она мгновенно прижала тонкую ладонь к губам, а её глаза округлились от подступившей паники. — Ой, извини меня, пожалуйста! Господи, я не рассчитала… Правда больно?! — подавшись всем корпусом вперёд, испуганно и жалобно охнула девушка. Она взволнованно наклонилась вперёд, пытаясь снизу вверх заглянуть в нарочито опущенное, скрытое тёмными кудрями лицо парня, чтобы оценить масштаб нанесённого «ущерба». Но уже в следующее мгновение Майкл, не выдержав собственного притворства, хрипло, заливисто рассмеялся. Этот его чистый, мягкий грудной смех тут же развеял в прах все панические переживания и сомнения Авелин. Недовольно, но с облегчением глядя на этого невыносимого, по-мальчишески задорного юношу, девушка шутливо надула губы и снова — теперь уже совсем слабо, чисто символически — ударила его кулачком по плечу. Однако договорить своё шутливое ругательство она так и не успела: в ту же секунду Авелин оказалась мягко, но очень надёжно притянутой к его широкой, тёплой груди. Майкл, крепко приобняв девушку за хрупкие плечи, наклонился к самому её ушку. Его горячее дыхание коснулось нежной кожи, заставляя по телу пробежать сотни приятных мурашек. — Ну всё, всё, тише… Я же шучу, маленькая, — улыбаясь в самые её волосы, ласково произнёс он. Его голос звучал как самая тихая, тёплая колыбельная. Майкл бережно, баюкающим движением руки принялся аккуратно приглаживать её растрепавшиеся светлые пряди, прижимая девушку к себе так близко, словно пытался защитить от всего остального мира. Авелин, едва заметно отстранившись, чтобы посмотреть на него, лишь смущённо и растерянно замерла, глядя в его сияющие глаза. Сердце в груди пропустило оглушительный удар, а к щекам прилила густая, жаркая краска. Это был один из тех редких, немногочисленных и потому невероятно ценных раз, когда он назвал её не привычным, ставшим уже родным ласковым сокращением «Ави», а другим, совершенно особенным, нежным словом. Но вот это трепетное «маленькая», сорвавшееся с его губ в её сторону с такой естественной, оберегающей теплотой, девушка и вовсе слышала впервые в жизни. И от этого простого слова внутри неё всё окончательно растаяло, заполняя душу абсолютным, безграничным счастьем. Выйдя из прохладной тени массивных декораций вслед за Майклом, Авелин тут же наткнулась взглядом на небольшую группу людей, стоявших неподалёку. Рядом с Биллом и Квинси Джонсом теперь находилась незнакомая ей, но невероятно эффектная женщина, чьё присутствие буквально заставляло пространство вокруг неё электризоваться. Подойдя ближе, Авелин робко, с чисто девическим изяществом улыбнулась присутствующим: — Здравствуйте, мистер Джонс. Здравствуйте… — замявшись на полуслове, она неловко, с вежливым вопросом посмотрела на незнакомку. Эта мимолётная заминка стала красноречивее любых жестов. Женщина лишь задорно рассмеялась и, сделав грациозный шаг вперёд, протянула свою тонкую, украшенную дорогими перстнями ладонь: — Дайана Росс, дорогая, — представилась она, ослепив Авелин своей магнетической улыбкой. Авелин, едва сдерживая благоговейный трепет перед живой иконой сцены, аккуратно пожала изящную женскую руку в ответ, а после инстинктивно, в поисках невидимой защиты сделала полшага назад, становясь ближе к плечу Майкла. Тот уже вовсю тепло и искренне здоровался с Дайаной, и по его сияющему лицу было видно, насколько сильно он уважает эту женщину. Вдруг Квинси, мерно покачивая сигарету между пальцами и устремив на девушку свой проницательный, умудрённый опытом взгляд, неторопливо произнёс: — А ты очень выросла, Авелин. Из того забавного светлого ребёнка превратилась в настоящую леди. Мужчина медленно выпустил изо рта полупрозрачное облако сизого дыма, прищурился и с мягкой, ностальгической улыбкой добавил: — Помню тебя ещё совсем крошечной, когда ты бегала по студии вместе с Майклом. Как поживает твой отец? Авелин на секунду растерянно моргнула, не ожидав, что столь занятой и великий человек до сих пор помнит её. Поспешно справившись с волнением, она мягко ответила: — Спасибо, мистер Джонс, папа отлично. Сейчас он полностью погружён в работу и занимается одним… — она на мгновение запнулась, подбирая правильное, безопасное слово, — одним очень важным, масштабным проектом. Он по-настоящему вдохновлён им. Квинси на её робкие слова ничего не ответил. Он лишь понимающе усмехнулся уголками губ, глубже засунул свободную руку в карман брюк и весомо, одобрительно кивнул головой, словно этот ответ подтвердил какие-то его собственные мысли. В этот момент к их образовавшейся компании стремительной, деловой походкой приблизился невысокий, крепко сбитый мужчина в очках и с неизменным видоискателем на груди — режиссёр Сидни Люмет. От одного его собранного, строгого вида по площадке тут же пробежала волна рабочей дисциплины. Заметив его приближение, Расселл, стоящий чуть в стороне, забавно округлил глаза и незаметно, уморительно подмигнул Авелин, без слов призывая её «держать оборону». Девушка не сдержалась и тихонько улыбнулась, мимолётно переглянувшись с Майклом, в чьих глазах тоже плясали весёлые искорки. Люмет с ходу, без лишних прелюдий поприветствовал Майкла, коротко кивнув остальным, и громко, по-режиссёрски чётко объявил, что время поджимает и пора занимать исходные позиции у разметки дороги из жёлтого кирпича — хореографы и постановщики уже на месте, и всё готово к первой масштабной репетиции мизансцен. Услышав команду, Майкл повернулся к Авелин. Бросив на неё тёплый, согревающий душу взгляд, он бережно перехватил её хрупкие ладони своими руками. Прямо под пристальными, изучающими взглядами Квинси, Дайаны и сурового Люмета, парень мягко увлёк её за собой к краю съёмочной зоны, чтобы оставить в безопасности под присмотром Билла. В этом его простом, но таком открытом и нежном жесте читалось абсолютное, непоколебимое обещание: что бы ни происходило вокруг в этом безумном мире софитов, он каждую секунду будет помнить о той, ради кого готов совершить невозможное.

***

— Отдыхайте. Завтра ранний подъём, — схватившись за дверную ручку и мягко улыбнувшись, произнесла девушка, но затем, шутливо сощурившись, строго добавила: — Чтобы через час разбежались по своим комнатам! Я приду и лично проверю. Мазнув коротким, ласковым, но контролирующим взглядом по уставшим подросткам, Ла Тойя аккуратно прикрыла за собой массивную дверь. В тишине комнаты ещё пару секунд слышались её мерные, слегка шаркающие по паркету шаги, которые постепенно затихли в глубине длинного коридора. Авелин устало откинулась на мягкую спинку дивана, прикрыла глаза, и в её памяти тут же, точно на киноплёнке, яркими вспышками начал прокручиваться этот невероятный, сумасшедший и бесконечно долгий первый день на студии. А день этот был похож на огромный, красочный калейдоскоп, который закружил их с самого утра. Съёмочный павильон жил своей суверенной, ни на что не похожей жизнью. Пока тридцатитрёхлетняя Дайана Росс, утверждённая на роль Дороти, прятала за маской профессионализма свои глубокие переживания из-за жестокой критики в прессе — ведь американские газеты буквально пестрели язвительными статьями о том, что взрослая женщина никак не может играть маленькую девочку, — на площадке с Майклом они демонстрировали абсолютную, чистую идиллию. Стоило им оказаться рядом, как все взрослые заботы испарялись. Дайана и Майкл вели себя словно любящие брат и сестра или маленькие дети: они постоянно обнимались, прятались в углах декораций, о чём-то увлечённо и тихо секретничали. Росс взяла на себя роль его личного ангела-хранителя. Она яростно защищала парня перед строгим режиссёром и бдительно следила, чтобы в душном павильоне, изнывающем под безжалостными софитами, Майкл вовремя обедал и пил воду, не смея падать в обморок внутри своего тяжёлого, плотного костюма Страшилы. Особый колорит в этот творческий хаос вносил пятидесятидевятилетний Нипси Расселл — Железный Дровосек. Будучи самым старшим из великолепной «четвёрки» главных героев, этот популярный комик и поэт оставался главным источником жизни и неиссякаемого юмора. В изнурительных перерывах между репетициями, когда вся группа буквально плавилась от жары, Нипси громогласно читал свои знаменитые, рождающиеся прямо на ходу короткие стихи-экспромты. От его уморительных рифм и живой мимики Майкл то и дело заливисто, до слёз хохотал, утыкаясь носом в плечо Авелин. Рядом с ними работал сорокатрехлетний Тед Росс — Трусливый Лев. Этот харизматичный бродвейский ас, уже получивший за эту роль престижную премию «Тони» в театральной постановке, двигался и пел с такой первобытной, мощной энергетикой, что Майкл, до этого редко пересекавшийся с профессионалами такого театрального уровня, буквально заглядывал ему в рот. Юноша жадно, как губка, впитывал каждое его движение, перенимая манеру безупречно держать себя в пространстве кадра. За музыкальное наполнение отвечал Квинси Джонс. Этот стильный, окутанный дымом неизменной сигареты джазмен излучал такое абсолютное, весомое спокойствие, что Майкл поначалу дико его стеснялся. Квинси, искренне полюбивший робкого парня, ласково окрестил его «Smelly» — «Вонючка», забавно дразня Майкла за его исключительную чистоту и привычку использовать это безобидное слово вместо любых крепких ругательств. Джонс не переставал поражаться тому, как этот скромный, застенчивый парень в долю секунды превращался в неукротимый ураган, стоило режиссёру Сидни Люмету подать знак. Сам Люмет — строгий, требовательный нью-йоркский интеллектуал — держал площадку в ежовых рукавицах. Он не давал Майклу никаких поблажек, заставляя парня до самого дна прочувствовать леденящее одиночество его персонажа, но при этом безумно обожал юношу за его редкий, абсолютный перфекционизм. Авелин заворожённо наблюдала за всем этим великолепием со своего безопасного места у операторских кранов. Её сердце сладко сжималось всякий раз, когда во время редких технических пауз Майкл, пренебрегая усталостью, быстрым шагом направлялся прямо к ней. Они отходили чуть в сторону, в прохладную тень неиспользуемых подиумов, и тихо, увлечённо щебетали обо всём на свете, делясь первыми эмоциями. Единственное, что слегка царапало её душу и заставляло внутренне сжиматься — это навязчивые, излишне любопытные взгляды некоторых участников съёмочной группы, устремлённые в её сторону. Люди шушукались, пытаясь понять, кем приходится эта юная светловолосая незнакомка Майклу Джексону. В остальное время Авелин не скучала. Она успела сытно пообедать в компании верного Билла, весело поболтать с ним о всяких пустяках и даже сыграть несколько партий в популярные крестики-нолики прямо на оборотах каких-то технических бланков. Позже, устроившись поудобнее, девушка увлечённо принялась разбирать сложное, заковыристое эссе по литературе и французские тексты, которые ей подкинул её требовательный учитель. Когда на суетливые, шумные улицы Нью-Йорка наконец-то опустилась густая ночная темень, Сидни объявил об окончании репетиционного дня. Уставшую команду распустили, и Майкл с Авелин, не желая терять ни секунды, одними из самых первых буквально умчались со студии домой. Билл бережно, с присущей ему профессиональной заботой проводил их до самых дверей квартиры, буквально из рук в руки передав уставших ребят уже ждущей их на пороге взволнованной Ла Тойе. Сам телохранитель жил где-то совсем неподалёку, в соседнем квартале, поэтому, убедившись, что его подопечные в полной безопасности, он вежливо попрощался и растворился в ночи. Они были безумно уставшими — особенно Майкл, у которого от многочасовых танцевальных прогонов едва двигались ноги, — но абсолютно, безгранично счастливыми. Быстро переодевшись, ребята сели за поздний ужин. На протяжении всей трапезы Майкл ни на секунду не умолкал: он оживлённо болтал, активно размахивал руками, показывая, как именно Тед Росс брал высокую ноту и как смешно Нипси пародировал режиссёра. Авелин сидела напротив, тихонько ела и лишь тепло, нежно улыбалась, глядя на это буйство искренней детской радости. Но в какой-то момент посреди этой идиллии в её голову закралась горькая, отрезвляющая мысль. Девушка поймала себя на болезненном осознании: дома, в гнетущих стенах особняка в Хейвенхёрсте, под тяжёлым, надзирающим взглядом Джозефа, Майкл, наверное, никогда так не ужинает. Он никогда не сидит вот так расслабленно, делясь своими чистыми восторгами, первыми победами и яркими эмоциями, не боясь быть обсмеянным или жестоко раскритикованным. От этой мысли её любящее сердце болезненно, до щемящей тоски сжалось внутри, и Авелин мысленно поклялась себе сделать всё возможное, чтобы этот съёмный, тихий уголок в Нью-Йорке как можно дольше оставался для него зоной счастья и покоя. Чуть позже, закончив с поздним ужином, Авелин отправилась в ванную комнату. Там она задержалась на порядок дольше обычного, сосредоточенно и бережно промывая под тёплыми струями воды свои густые, длинные светлые волосы, которые за этот сумасшедший день успели впитать в себя специфический запах пыльных студийных павильонов и разгорячённых софитов. Когда чистая, пахнущая свежестью и кокосовым мылом девушка наконец вернулась в спальню, Майкл уже ждал её, успев переодеться в домашнюю одежду. Вместе они уютно устроились в её комнате, с ногами забравшись на просторную, мягкую двуспальную кровать и укрывшись пушистым пледом. Комната Авелин в нью-йоркской квартире была настоящим островком безмятежности и уюта, оформленным в удивительно мягких, пастельных тонах. Стены приятного кремового оттенка мягко отражали приглушённый свет изящного торшера, стоявшего в углу и отбрасывающего на потолок причудливые, тёплые янтарные тени. Окна были занавешены тяжёлыми шторами цвета пудровой розы, которые надёжно защищали их маленькое убежище от неонового, никогда не засыпающего блеска далёкого Таймс-сквера. В воздухе витал едва уловимый, нежный шлейф её девичьих духов и согревающий аромат едва остывшего чая. На небольшом деревянном комоде аккуратной стопкой лежали её учебники и тетради, а рядом, в круглой вазе, стоял скромный букет свежих цветов, которые Майкл подарил ей этим же вечером. Здесь всё дышало абсолютным покоем, умиротворением и той хрупкой безопасностью, которой обоим подросткам так отчаянно не хватало в их привычной, суетливой жизни. Авелин, чей сонный, расслабленный взгляд лениво блуждал по причудливым, искрящимся тёплым приглушённым светом теням на кремовом потолке, ещё глубже, с тихим вздохом умиротворения прижалась к мерно вздымающейся груди юноши. Майкл, удобно опираясь спиной о мягкое изголовье кровати позади себя, бережно обнимал уставшую за день девушку. Его сильная, но удивительно чуткая рука медленно и ритмично поглаживала её по хрупким плечам, словно стремясь снять последнее, едва заметное мышечное напряжение, а пухлые губы время от времени невесомо, почти неощутимо касались её всё ещё немного влажных, пахнущих ванилью и кокосом светлых волос. В комнате воцарилась та редкая, умиротворенная тишина, в которой обоим не нужно было заполнять пространство лишними словами — их безмолвное присутствие рядом друг с другом говорило само за себя. Майкл, заворожённый мягкостью её локонов, принялся медленно, с особой, благоговейной осторожностью перебирать длинные светлые пряди пальцами, пропуская их сквозь себя, точно драгоценный шёлк. На его лице играла едва заметная, глубокая и какая-то неземная улыбка. Затем он плавно скользнул ладонью вниз, находя её тонкие, прохладные пальцы, и мягко, но надёжно сжал её руку в своей. Юноша поднёс её ладонь к самому лицу и медленно, с замиранием сердца прижался губами к тыльной стороне ладони, запечатлев долгий, трепетный поцелуй. При этом его тёмные, бездонные глаза не отрывались от Авелин, глядя на неё каким-то особенным, пронзительно-задумчивым и нежным взглядом, в котором таилась целая вселенная невысказанных чувств. Авелин, чутко заметив эту внезапную, щемящую серьёзность в его глазах, приподняла голову. Она аккуратно, едва касаясь, протянула свободную руку вверх и ласково провела подушечками пальцев по его тёплой смуглой щеке, безмолвно спрашивая: «Всё хорошо?» Майкл на несколько долгих мгновений замер, словно запоминая это мгновение, и лишь крепче прижался горячими губами к её пальцам, прикрыв глаза от переполнявшего его тепла. А после, судорожно выдохнув скопившийся в лёгких воздух, он нехотя оторвался от её руки. — Я только что сидел, смотрел на тебя и… по-настоящему понял, как же сильно я люблю тебя, Ави. Он не дал ошеломлённой девушке времени даже на то, чтобы хоть как-то осознать услышанное, прийти в себя и отреагировать на это внезапное, такое сильное признание. На одном дыхании, сбиваясь от рвущихся наружу эмоций, Майкл продолжил, а его голос задрожал от подступающей к горлу нежности: — Ведь ты… ты могла остаться дома, в Калифорнии. Спокойно заниматься своей учёбой, читать книги и заниматься своими привычными делами. Но ты без раздумий сорвалась вместе со мной сюда, в Нью-Йорк. И теперь ты здесь, Ави… Ты весь день ждёшь меня на этих репетициях, сидишь в душном павильоне, а вечером, когда мы возвращаемся, ты, несмотря на собственную усталость, первым делом предлагаешь сделать хоть что-нибудь, чтобы мне стало легче, чтобы я просто отдохнул. Майкл мягко, обезоруживающе улыбнулся и на мгновение мельком опустил взгляд вниз, словно смутившись собственного красноречия, но тут же только ещё крепче, до приятной боли стиснул её хрупкие пальцы в своей тёплой ладони. Он снова поднял на неё свои горящие глаза и еле слышно, мягким шёпотом повторил: — Я так сильно люблю тебя… Спасибо тебе за то, что ты есть. Авелин растерянно затаила дыхание, чувствуя, как в груди сладко и мощно заколотилось сердце, а к горлу подкатил комок счастливых слёз. Майкл, не давая ей опомниться, плавно коснулся пальцами её аккуратного подбородка, нежно, но настойчиво притягивая её растерянное, раскрасневшееся лицо ближе к себе. Мир вокруг них окончательно перестал существовать. Он трепетно коснулся её влажных, приоткрытых в немом изумлении губ своими — сначала робко, едва ощутимо, а в следующее мгновение уже более глубоко, забирая всю её без остатка. Свою вторую руку он осторожным жестом запустил глубоко в её рассыпанные по подушке светлые волосы, притягивая к себе и растворяя их обоих в этом чувственном, чистом поцелуе. Соприкосновение их губ, начавшееся как трепетная благодарность, в одно мгновение переросло в нечто лавинообразное, оглушительное и такое глубокое, что у Авелин перехватило дыхание. В ту же секунду где-то глубоко внутри, в самом низу живота, сладко и остро полыхнуло, и целая стая испуганных, сумасшедших бабочек разом взмыла вверх, заставляя сердце пуститься в неистовый, панический пляс. Майкл целовал её так, словно в этом полумраке спальни сосредоточился весь его мир, вся его жизнь. Его губы — горячие, пухлые и невероятно мягкие — настойчиво, но с благоговейной нежностью сминали её собственные, забирая каждый вздох, каждое ответное, робкое движение. Юноша плавно сменил положение: он мягко, но уверенно потянул девушку за плечи на себя, притягивая её ещё ближе к своей широкой груди и заставляя Авелин слегка привстать, подаваясь всем телом вперёд. От этого движения их близость стала настолько абсолютной, что земля окончательно ушла из-под ног. Внутри у девушки всё перевернулось и растаяло. Потеряв всякую связь с реальностью от головокружительного напора, Авелин инстинктивно потянулась навстречу. Её тонкие пальцы скользнули вверх по его шее и медленно, с отчаянной жаждой запутались в густых, пружинящих тёмных кудряшках на его затылке. Она слегка сжала ладонь, притягивая Майкла к себе ещё ближе, чувствуя, как от каждого прикосновения к его волосам по телу пробегает новая волна покалывающих мурашек. Парень от её доверчивого, ласкового жеста прерывисто, шумно вздохнул прямо ей в губы. Поцелуй стал ещё более тягучим и пьянящим. Его тёплые ладони медленно скользнули от её плеч вниз, очерчивая изящные изгибы тела, и наконец нашли хрупкую талию. Через мягкую, тонкую ткань домашней кофты Авелин ощутила, насколько горячими были его руки. Майкл бережно, но крепко и ощутимо сжал пальцы на её талии, фиксируя девушку в своих объятиях, словно пытаясь без слов доказать, что теперь он ни за что её не отпустит. Казалось, их поцелуй перешёл в какое-то совершенно иное измерение, где время замедлило свой ход, а пространство сузилось до размеров их кровати. Внутри у Авелин всё сладко замирало и переворачивалось при каждом новом движении его губ. Майкл медленно, тягуче менял углы поцелуя, то упиваясь её беззащитной нежностью, то замирая на долю секунды, чтобы просто почувствовать её горячее дыхание на своей коже. Его пальцы, всё ещё крепко сжимающие талию девушки через мягкую ткань домашней кофты, слегка приподняли её, заставляя Авелин практически невесомо опуститься к нему на колени. Этот инстинктивный, гармоничный жест близости заставил её сердце пропустить оглушительный удар. Она сильнее сжала ладони на его затылке, чувствуя, как мягкие тёмные кудри ласкают её пальцы, и полностью растворилась в ощущениях, отдавая всю себя без остатка. Каждое прикосновение парня было наполнено такой глубокой, долго копившейся любовью, что Авелин физически ощущала этот трепет. Его губы скользнули чуть в сторону, нежно очертив уголок её рта, а затем поднялись выше, невесомо коснувшись кончика носа и покрасневшей щеки, заставляя девушку судорожно, рвано вздыхать от лавины чистых эмоций. Юноша снова вернулся к её губам, накрывая их в финальном, глубоком и щемящем поцелуе, в который вложил всю свою благодарность, всё своё счастье и облегчение этого тяжелого дня. Наконец, когда воздух в лёгких окончательно подошёл к концу, а эмоции достигли наивысшей точки, Авелин, прерывисто вздохнув, медленно, с неохотой отстранилась. Её веки были тяжёлыми, а губы слегка горели от его поцелуев. Не в силах больше удерживать равновесие от нахлынувшей слабости, она с тихим, доверчивым вздохом опустила голову и уткнулась лицом в мерно и высоко вздымающуюся грудь парня. Майкл тут же крепко замкнул руки у неё на спине, укрывая своим телом и пушистым пледом от всего остального мира, и они просто замерли, слушая оглушительный, бешеный стук сердец друг друга. Спустя несколько минут упоительной тишины, когда сумасшедший бег их сердец наконец начал замедляться, Авелин шевельнулась. Она медленно отстранилась от его груди и приподняла голову, заглядывая в любимое лицо. В полумраке комнаты, залитом мягким кремовым светом торшера, Майкл казался ей самым прекрасным созданием на земле. Дыхание Авелин снова на секунду замерло, а в животе вновь затрепетали приятные, нежные бабочки. Поддавшись непреодолимому внутреннему порыву, девушка робко протянула руку и коснулась его лица подушечками пальцев. Она вела ладонь трепетно и неторопливо, бережно очерчивая пальцами каждую линию, каждую едва заметную неровность его смуглой кожи, каждую родную чёрточку лица, словно стремясь навсегда запечатлеть этот рельеф в своей памяти. Майкл замер, затаив дыхание и послушно подставляясь под её ласку, а его тёмные глаза блестели от переполнявших душу чувств. Авелин, мягко улыбнувшись, плавно подалась вперёд и трепетно, едва ощутимо коснулась губами самого уголка его пухлых губ. От этого невинного жеста Майкл лишь шумно, рвано выдохнул сквозь сомкнутые зубы. По его телу пробежала крупная дрожь, а горячие ладони сами собой, словно в поисках опоры, ещё сильнее и крепче стиснули её тонкую талию через домашнюю кофту, прижимая девушку к себе почти до боли. Авелин ласково запустила тонкие пальцы глубоко в его густые, мягкие кудри, унимая эту дрожь, и устроилась ещё ближе, практически растворяясь в его тёплых объятиях. Авелин со вздохом облегчения положила подбородок поверх его макушки и закрыла глаза. Пальцы на его затылке не прекращали своего движения: она принялась медленно, успокаивающе массировать голову тихо, размеренно дышащего юноши, даря ему долгожданное, бесценное умиротворение. В этот момент для них двоих перестал существовать весь огромный, шумный и порой пугающий мир. Не было ни Хейвенхёрста с его тяжёлыми правилами, ни навязчивых взглядов на студии, ни завтрашнего раннего подъёма. В тихой нью-йоркской спальне, согретой их общим дыханием, осталась лишь чистая, хрупкая магия момента. И пока её пальцы путались в его тёмных волосах, а его руки надёжно держали её, прижимая к себе, они оба точно знали: что бы ни принёс им новый день, сейчас они были дома — друг у друга.