Перестроение

Юг встретил его теплом и солью. Он добрался до побережья на пятый день пути — уставший, пропылённый, с затёкшими от долгой езды ногами. Дорога петляла среди невысоких холмов, поросших выгоревшей за лето травой, а потом вдруг распахнулась — и он увидел море. Огромное, серо-синее, уходящее за горизонт. Ветра не было, и вода лежала гладкая, как зеркало, отражая низкое осеннее небо. Вдоль берега тянулась полоса песка — тёмного, влажного после отлива, — а дальше, на скалистом мысу, белели домики портового городка. Элокс остановил лошадь и долго смотрел. Он не был здесь почти двадцать лет. Последний раз — ребёнком, с матушкой. Они приезжали сюда каждую осень, когда в столице начинали топить печи и воздух становился горьким от дыма. Матушка говорила, что морской воздух полезен для лёгких, но на самом деле — он понял это позже — ей просто хотелось сбежать. От дворца, от этикета, от отца, который с каждым годом становился всё холоднее. Здесь, на юге, она смеялась чаще. Здесь она водила его босиком по песку и показывала, как находить ракушки после отлива. Здесь она была не императрицей — просто женщиной. Просто мамой. Он помнил эти ракушки. Маленькие, перламутровые, с острыми краями. Он собирал их в подол рубашки и приносил матушке, а она делала вид, что это величайшее сокровище в мире. «Когда-нибудь мы приедем сюда и останемся навсегда», — говорила она. Не сбылось. Ничего не сбылось. Матушка умерла через три года — скоротечная чахотка, лучшие лекари империи оказались бессильны. Отец женился снова — на женщине, которую Элокс так и не смог назвать матерью. Она родила ему ещё троих детей и теперь, наверное, всё ещё сидела в северном крыле дворца под арестом вместе с ними. Элокс почти не думал о ней. Она была частью той жизни, которую он потерял. Частью империи, которая рухнула. Частью прошлого, которое он пытался забыть. Теперь он вернулся на юг. Один. Без матушки. Без империи. Без всего. Он тронул поводья и спустился к городу. Городок оказался маленьким и тихим. Революция докатилась сюда слабым эхом: сняли имперского градоначальника, повесили красный флаг над мэрией, а в остальном всё осталось как прежде. Рыбаки выходили в море на рассвете и возвращались к полудню. Торговцы раскладывали товар на рынке. Старухи в чёрных платках сидели у дверей и лузгали семечки. Никто не спрашивал документов. Никто не узнавал его в лицо — здесь никогда не видели наследного принца, только ребёнка, который приезжал когда-то с покойной императрицей. Он снял комнату в пансионе на окраине — маленькую, с видом на море. Окно выходило прямо на пляж, и по ночам было слышно, как волны накатывают на берег. Хозяйка пансиона — пожилая вдова с обветренным лицом и грубыми руками рыбачки — взяла плату за неделю вперёд, выдала ключ и постельное бельё, пахнущее морской солью и лавандой. Она не спросила ни имени, ни цели приезда. Просто кивнула и ушла, оставив его одного. Первый день он просто спал. Второй день он вышел на пляж. Было ветрено, и море штормило — волны разбивались о скалы с глухим, ритмичным гулом. Он шёл босиком по песку, чувствуя, как холодная вода касается ступней, и думал о том, что здесь, на краю страны, время течёт иначе. Медленнее. Спокойнее. Здесь не было ни дворца, ни трибунала, ни красных флагов, ни человека с запахом хвои и металла. Здесь было только море. И небо. И тишина. Он наклонился и поднял ракушку — маленькую, перламутровую, с острыми краями. Точь-в-точь как те, что он собирал в детстве. Он повертел её в пальцах и положил в карман. Потом ещё одну. И ещё. К вечеру карманы оттягивали с десяток ракушек — мокрых, блестящих, пахнущих солью. Он принёс их в комнату и разложил на подоконнике. Глупо. По-детски. Но ему было всё равно. На третий день он нашёл таверну у порта. Она называлась «Якорь» — низкое каменное здание с покосившейся вывеской и вечно открытой дверью. Внутри пахло жареной рыбой, дешёвым вином и табаком. За стойкой стоял хозяин — толстый, лысый, с татуировкой якоря на предплечье. Он кивнул вошедшему Элоксу и не спросил имени. Просто поставил перед ним тарелку с ухой, налил кружку красного вина и вернулся к своему занятию — протирать стаканы засаленным полотенцем. Элокс стал приходить сюда каждый вечер. Он садился за один и тот же стол у окна, заказывал одно и то же — уху, хлеб, вино, — и ел медленно, глядя на море. Иногда хозяин заговаривал с ним. О погоде. О рыбалке. О новых налогах из столицы. — Слышали? — спросил он однажды, ставя перед Элоксом очередную кружку. — Говорят, главнокомандующий подписал указ о снижении пошлин на рыбу. Теперь наша треска пойдёт в столицу без лишних поборов. Не знаю, что там за человек этот главнокомандующий, но за это ему спасибо. Элокс замер с ложкой на полпути ко рту. Главнокомандующий. Ростислав. Он подписывает указы о рыбе. О пошлинах. О треске. В то время как его бывший пленник сидит в таверне на краю страны и не может решить, хочет ли он жить. — Говорят, он из шахтёров, — продолжал хозяин, не замечая его замешательства. — Из восточных. Поднялся с самых низов. Такие люди знают цену простым вещам. Не то что прежние... Он осёкся, вспомнив, что прежние ещё недавно были властью, и на всякий случай замолчал. Элокс ничего не сказал. Он доел уху, допил вино и ушёл, оставив на столе монету. Всю дорогу до пансиона он думал о Ростиславе. Не о том, который насиловал его в восточном крыле. А о том, который сидел у его постели трое суток. О том, который сказал: «Я тебя отпущу». О том, который теперь подписывал указы о треске и пошлинах, чтобы рыбаки на юге могли жить чуть лучше. Эти два образа не совмещались в голове. Они противоречили друг другу. Они разрывали его на части. Дни шли. Он гулял по пляжу. Он собирал ракушки. Он читал книги, которые взял с собой из дворца. Он ел в «Якоре» и слушал разговоры рыбаков о погоде, о сетях, о ценах на соль. Он ложился спать на закате и просыпался на рассвете. Его жизнь стала простой, размеренной, почти пустой. И поначалу это помогало. Мысли о смерти отступали — не исчезали, но становились глуше. Он перестал просыпаться среди ночи в холодном поту. Перестал вздрагивать от каждого резкого звука. Перестал ощущать себя загнанным зверем. Но тело не давало забыть. Сначала это были мелочи. Лёгкая слабость по вечерам — он списывал её на смену климата. Небольшая температура — на осеннюю простуду. Повышенная чувствительность кожи — на морскую соль, которой пропитался воздух. Он убеждал себя, что это временно, что всё пройдёт, стоит только привыкнуть. Но проходили дни, а легче не становилось. Наоборот. Лихорадка усиливалась — не сильно, но постоянно, как будто внутри горел маленький, неугасимый огонь. Запах собственного тела изменился: сладкий аромат, который появился ещё во дворце, стал гуще, навязчивее. Он чувствовал его постоянно — даже после мытья, даже на свежем воздухе, даже когда лежал в постели, укрывшись одеялом с головой. Смазка выделялась сама по себе, без всякой причины — просто от ходьбы, от трения одежды, от случайной мысли. От стыда за это хотелось провалиться сквозь землю. Он пытался не думать. Пытался убедить себя, что это временно — что тело просто привыкает к свободе, к новому воздуху, к отсутствию Ростислава. Но где-то глубоко внутри он знал правду. Трансформация, начатая в восточном крыле, остановилась на полпути. Он не бета. Он не омега. Он — между. И это «между» медленно убивало его. На девятую ночь ему приснился дворец. Он стоял в галерее — у того самого окна, где всё началось. За окном горел город. В воздухе пахло гарью и хвоей. Он обернулся — и увидел Ростислава. Тот стоял в нескольких шагах и смотрел на него. Не приближался. Не говорил ни слова. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, чего Элокс не мог расшифровать. Не одержимость. Не голод. Что-то другое. Что-то, похожее на ожидание. — Почему ты не вышел попрощаться? — спросил Элокс во сне. — Я ждал. Я не хотел ждать. Но я ждал. Ростислав не ответил. Только покачал головой — медленно, печально, — и исчез. Элокс проснулся в поту. Сердце колотилось. За окном шумело море. Ракушки на подоконнике белели в лунном свете. Он сел на кровати, обхватил колени руками и долго сидел так, глядя в темноту. «Я не могу без тебя, — подумал он, и эта мысль была самой страшной из всех. — Я уехал за сотни миль. Я дышу другим воздухом. Я живу жизнью, о которой мечтал. Но моё тело — твоё. Ты перестроил его под себя, и теперь без тебя оно умирает». Он лёг обратно. Закрыл глаза. И впервые за всё время позволил себе признать: он хочет вернуться. Не потому, что простил. Не потому, что забыл. А потому, что другого пути нет. На двенадцатый день он собрал вещи. Ракушки с подоконника ссыпал в карман — на память. Глупо. По-детски. Но они были единственным, что связывало его с этим местом. С этим коротким, странным, почти мирным временем. Книги убрал в сумку. Расплатился с хозяйкой пансиона — та кивнула, пожелала доброй дороги и не спросила, почему постоялец уезжает так скоро. Он вышел на улицу. Утро было серым и ветреным. Море штормило, и волны с грохотом разбивались о скалы. В «Якоре» уже горел свет — хозяин начинал свой обычный день, не зная, что странный молчаливый постоялец больше никогда не вернётся. Элокс сел на лошадь и поехал на север. Дорога обратно заняла те же три дня, но теперь они тянулись иначе — тяжелее, тревожнее. Он не строил планов. Не представлял, что скажет Ростиславу. Не знал, как посмотрит ему в глаза после всего. Он просто ехал. Потому что тело требовало. Потому что лихорадка с каждым днём становилась сильнее. Потому что он обещал жить — а для этого нужно было завершить начатое. На третий день, когда за поворотом показались знакомые башни столицы, он остановил лошадь и долго смотрел на город. Серое небо. Серые стены. Дым из труб. Дворец на холме — огромный, мрачный, чужой. «Вот я и вернулся, — подумал он. — Не как наследный принц. Не как пленник. А как человек, у которого нет выбора». Он тронул поводья и въехал в город.